<< Предыдущая

стр. 6
(из 41 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и
возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре
или о том, что его не будет, – все равно, надобно было проснуться” [4, c.287].
Пробуждение было бурным и заняло несколько лет. В “шуме стычек”,
в долгих спорах, в формальных примирениях шел поиск ответов на мучи­
тельные российские вопросы. Ответы были разными. Славянофилы отста­
ивали идею исторической самобытности России, связывая с общиной, пра­
вославием, обычаем, исконными патриархальными устоями грядущее ду­
ховное лидерство во всемирной истории. Западники возражали, видя буду­
щее отечества в усвоении исторических достижений европейских госу­
дарств. В пылу полемики выдвигались многочисленные аргументы “за”
и“против”, одни искренне идеализировали прошлое, “Святую Русь”, другие
– настоящее Запада, однако ни славянофилы, ни западники не смогли
оформить свои мысли в определенную систему. Из всего сложного
комплекса идей, характеризующих “славянофильство” как феномен, мы
остановимся, по понятным причинам, лишь на их философских основани­
ях, попытавшись выяснить, в какой мере они связаны с гегелевской фило­
софией.
В конце прошлого века В.В.Чуйко, констатируя господство в России на­
чала сороковых годов двух философских систем – Шеллинга и Гегеля, вы­
сказывает мнение о том, что “одна привела нас к славянофильству, другая –
к западничеству” [7, c.338]. В тридцатых годах нынешнего века Д.И.Чижев­
ский сетовал на то, что “это совершенно неправильное мнение” очень рас­
пространено [8, c.164]. Те же сетования можно повторить и сегодня. Несмот­
ря на отдельные попытки исправить положение [9, c.48-81; 10, с.83-87], пе­
чальная традиция связывать славянофильство исключительно с Шеллин­
гом, а западничество – с Гегелем, жива и поныне ?. Связь славянофильских

?
З.А.Каменский в “Философской энциклопедии” характеризует славянофильство как
“религиозно-идеалистическую систему, уходящую своими корнями, во-первых, в
православную теологию, и, во-вторых, в западноевропейский иррационализм (особенно
31
оснований с гегелевской философией обычно очерчивается либо общими
фразами, либо утверждениями типа “решительно отвергнув опасную сторону
гегелевой философии, славянофилы охотно взяли на вооружение его идею о
необходимости монархической формы правления” [11, c.31], ничем не аргу­
ментированными.
Между тем, не только Шеллинг, но и Гегель явился непосредственным
идейным вдохновителем славянофилов, и эта точка зрения имеет давнюю
традицию в литературе [см. 12, с.49; 13, с.540; 14, с.109; 15, с.78; 16, с.3-4;
8, с.164]. Как ни парадоксально, но при всей несхожести и даже полярности
их взглядов и славянофилы, и западники отталкивались от Гегеля – поли­
фоничность системы великого немецкого мыслителя создавала возмож­
ность самых разных ее прочтений. Судя по воспоминаниям Ю.Ф.Самарина,
именно гегелевские темы – “... возможен ли логический переход, без скачка
или перерыва, от понятия чистого бытия, через понятие небытия, к поня­
тию развития и бытия определенного, от Seyn, через Nichts, к Werden и к
Daseyn? Иными словами, что правит миром свободно творящая воля, или
закон необходимости” [цит.по: 3, c.249], – были постоянным предметом сты­
чек с западниками, они были философским основанием дискуссий о судьбе
России.
Влияние гегелевских идей на учения славянофилов замечали уже
современники. П.Я.Чаадаев вообще считал Гегеля повинным в возникнове­
нии славянофильства, о чем вполне определенно заявлял в письме Шеллин­
гу от 20 мая 1842 года: “Философия, низвергнуть с престола которую вы яви­
лись в Берлин, –пишет Чаадаев, – проникнув к нам, соединившись с ходовы­
ми у нас идеями и вступив в союз с господствующим у нас в настоящее вре­
мя духом, грозила окончательно извратить наше национальное чувство, то
есть скрытое в глубине сердца каждого народа начало, составляющее его
совесть... Необыкновенная эластичность этой философии, поддающейся
всевозможным приложениям, вызвала к жизни у нас самые причудливые
фантазии о нашем предназначении в мире, о наших грядущих судьбах; ее
фаталистическая логика... усматривающая везде неумолимую необходи­
мость, обратясь к нашему прошлому, готова была свести всю нашу историю
к ретроспективной утопии, к высокомерному апофеозу русского народа; ее
система... вела нас к вере, что... мы уже осуществили в нашей среде ее че­
столюбивые теории; наконец, она, быть может, лишила бы нас прекрасней­
шего наследия наших отцов, той целомудренности ума, той трезвости мысли,

позднего Шеллинга)” (Философская энциклопедия: В 5-ти т. – М., 1970. –Т.5. – С.26).
С.С.Дмитриев указывает в “Философском энциклопедическом словаре”: “Генетически
философская концепция славянофилов восходит к восточной патристике, в то же время
во многом связана с западноевропейским иррационализмом и романтизмом первой
половины ХIХ в.” (Философский энциклопедический словарь. – М., 1989. – С.590). В.И­
.Шубин и А.А.Пузаков высказываются еще определеннее: славянофилы “не приняли ге­
гелевский паилогизм и... с глубоким вниманием отнеслись к шеллингианству”, в то время
как западничество ориентировалось на философскую традицию, представленную “си­
стемами Гегеля и Канта (?! – Ант.)” (См.: Русская философия и духовная культура
современности. Кн.2).
32
культ которой, сильно запечатленный созерцательностью и аскетизмом, про­
никал все их существо” [17, c.277-278]. Духовное родство славянофилов с Ге­
гелем, несмотря на критичность многих их высказываний в адрес немецкого
философа, было очевидным и для А.И.Герцена, называвшего своих “врагов-
друзей” “православными гегельянцами” [4, c.294].
Наиболее тонким и одаренным философом в стане славянофилов
был уже известный нам Иван Васильевич Киреевский. Трагические жизнен­
ные обстоятельства, вынудившие Киреевского“мыслить в молчании” (Гер­
цен), помешали ему реализовать все замыслы и довершить начинания. В
его философском наследии несколько статей, рецензий и заметок, однако
именно в них намечен абрис того христианского мировоззрения, развитием
которого занималась вся последующая русская религиозная философия.
И.В.Киреевский прошел хорошую школу немецкого идеализма – “об­
щество любомудров”, Берлинский и Мюнхенский университеты, лекции
Шеллинга и Гегеля, личное знакомство и общение (хотя и недолгое) с обои­
ми мыслителями, долгие годы самостоятельной работы над источниками.
Уже сложившись как мыслитель славянофильского толка, он продолжает
изучать немецкую философию – настойчиво и увлеченно занимается геге­
левской логикой и философией религии [18, c.385].
Однако по-настоящему вдохновляла Киреевского только святоотче­
ская литература, с которой он познакомился в 1834 году. Перед Шеллингом
русский мыслитель преклонялся, но шеллингианских идей в свои работы
не привносил. К Гегелю он относился с уважением, признавая его “вели­
чайшим человеком” [Там же] своего времени, но внутренне был глубоко
чужд и ему самому, и его последователям. Действительное “влияние” на
Киреевского оказали жизнь и учение знаменитого славянского аскета-ми­
стика Паисия Величковского [19, c.303]. Но без Шеллинга и Гегеля, на наш
взгляд, Киреевский-мыслитель не состоялся бы, ибо именно они были той
точкой, от которой отталкивалось его философствование; они будили его
мысль и заставляли двигаться вперед.
Отношение Киреевского к Гегелю довольно сложное. Гегель – вели­
кий философ, но его философия, по убеждению русского мыслителя, уже в
прошлом. Она достигла вершины рационального мышления, того “послед­
него всевмещающего вывода” [20, c.294], дальше которого европейское со­
знание двигаться не может, не изменив основного направления. В учении
Гегеля, подчеркивает Киреевский, “отвлеченный разум, отделенный от дру­
гих познавательных сил” [Там же], достиг цели, к которой шел веками. Ин­
тересно, что Киреевский пытается проследить истоки гегелевской филосо­
фии и находит их у Аристотеля: “основные убеждения Аристотеля... совер­
шенно тождественны с убеждениями Гегеля” [Там же, с.303], а “тот способ
диалектического мышления, который обыкновенно почитают за исключи­
тельную особенность и за своеобразное открытие Гегеля, составлял... яв­
ную принадлежность элеатов, так что, читая Платонова “Парменида”, ка­
жется, будто в словах ученика Гераклитова мы слышим самого берлинско­
го профессора, рассуждающего о диалектике, как о главном назначении
философии и ее настоящей задаче” [Там же]. Отличие Гегеля от древних

33
философов состоит не в особом способе мышления и не в основной точке
зрения, “но единственно в доконченной полноте систематического разви­
тия” [Там же], замечает Киреевский. Негативность отвлеченной философии,
систематизированной Гегелем, состоит, по его убеждению, в том, что она
“разорвала цельность умственного самосознания и перенесла корень вну­
тренних убеждений человека вне нравственного и эстетического смысла, в
отвлеченное сознание рассуждающего разума” [Там же, с.307], оторвала
человека от всякой действительности, превратив его в “зрителя в театре”.
Философии “отвлеченного разума” Киреевский противопоставляет фи­
лософию “цельного знания”, которую связывает с православным мышлени­
ем. Суть ее он видит в том, чтобы “не отдельные понятия устроить сообраз­
но требованиям веры, но... самый способ мышления возвысить до сочув­
ственного согласия с верою” [Там же, с.318] для того, чтобы достичь цельно­
го знания, человек должен собрать воедино все свои духовные силы – разум,
волю, эстетическое и нравственное чувство, найти в душе тот – разумения”,
где “все отдельные силы сливаются в одно живое и цельное зрение ума”
[Там же]. Будущее русской философии, мыслимой Киреевским только как ре­
лигиозная, православная, он видит в разработке именно философии цельно­
го знания, в преодолении абстрактного рационализма и достижения позна­
ния через объединение в одно гармоническое целое разума, чувства, эстети­
ческого смысла, любви, совести, то есть всех духовных сил человека. Ее
опорой должны стать сочинения отцов церкви. Именно по такому пути, на­
чертанному Киреевским, пойдут В.С.Соловьев, Трубецкие, П.Флоренский,
С.Булгаков, Н.Бердяев и др.
Мы же заметим, что начертать этот путь Киреевский мог только от­
талкиваясь от Гегеля, ибо будущая русская философия мыслится им имен­
но как преодоление внутренних противоречий философии “отвлеченного
разума”.
Если И.В.Киреевский никогда Гегелем не увлекался, то Константин
Аксаков (1817 – 1860) вложил в это увлечение весь пыл юности: “напрасны
все усилия его противников. Гегель здесь, в России, – пишет он в 1838
году, – глубокие мысли, исходящие из одного начала, плодотворно прини­
маются и передаются друг другу молодыми людьми нового поколения; эти
мысли просветляют их ум, образуют их взгляды, кладут на суждения их от­
печаток строгой логической необходимости; новую жизнь ощущают новые
люди” [21, c.172]. И далее юный славянофил восклицает: “дай бог!.. Мы не
боимся сделаться германцами. Германия есть страна, в которой развилась
внутренняя, бесконечная сторона духа; из чистых рук ее принимаем мы это
общее, которого хранителем была всегда она” [Там же].
К.Аксаков стал интересоваться философией, сблизившись в1833 году
с кружком Станкевича. Ему тогда было около шестнадцати... “Это была са­
мая чистая, возвышенная и пылкая душа” [22, c.165]. Под влиянием М.Ба­
кунина К.Аксаков увлекся “гегелизмом”(1837 – 1838 годы), уже тогда свято
уверовав, что “русский народ преимущественно перед всеми другими при­
зван понять Гегеля” [Там же]. В начале 1839 года Аксаков окончательно от­
ходит от кружка Станкевича и вскоре сближается с Хомяковым и Самари­

34
ным. Но с гегелевскими идеями уже не расстается никогда. Вместе с Ю.Ф.­
Самариным он штудирует “Логику”, “Феноменологию духа”и “Энциклопедию
философских наук” Гегеля. В его мировоззрении начала сороковых годов
мирно уживаются гегелизм и славянофильство: “Увлекаясь величавым
строем философской системы Гегеля, – вспоминал И.Аксаков, – он гнул и
натягивал его отвлеченные формулы на “определение” и вящее прославле­
ние русской земли; вся мудреная Гегелева логомахия призвана была по­
служить этой задаче и доказать всемирно-историческое значение русской
народности” [23, c.ХI].
В воспоминаниях современников К.Аксаков предстает как человек, фа­
натично преданный идеалам славянофильства. Он появлялся в гостиных в
мурмолке и в высоких мужицких сапогах, с огромной бородой, что не мешало
ему не просто мыслить “от Гегеля”, но мыслить “по Гегелю”, убедительным
свидетельством чего является его магистерская диссертация “Ломоносов в
истории русской литературы и русского языка” (1846).
Характерен уже сам подход К.Аксакова к избранной теме, его стремле­
ние включить ее в широкий культурно-исторический и философский
контекст, подняться от “частного” к “общему”. Таким “общим” в диссертации
становятся проблема периодизации русской истории и проблема сущности
языка, анализ которых Аксаков начинает с изложения теории развития. Геге­
левские “схемы” и понятия здесь очевидны: “Поэзия и вообще искусство, в
развитии своем, проходит такие исторические моменты, которые сами, по су­
ществу своему, должны выражать отсутствие искусства, и в то же время это
моменты того же искусства; они являют, что отсутствует именно искусство;
одним словом, они являют присутствие отсутствия его; таковы, например,
моменты возникания, перехода, упадка” [24, c.112]. Развитие понимается как
переход общего в частное, причем как нахождение и сохранение себя в сово­
купности отдельных явлений. Явление в отдельном выражает общее, и об­
щее является только при переходе в частное. Общее является, – себя, но
“отрицание само есть вместе подтверждение”. В “отдельном” объединены
общее и частное. Отрицание отрицается, и общее вступает в действитель­
ность как единичное, конкретизируется. “Этот путь отрицания, – пишет Акса­
ков, – имеет место во всех сферах духа – всюду, где есть развитие” [Там же,
с.126].
Эту схему двойного отрицания К.Аксаков пытается применить к ана­
лизу русской истории, действуя при этом явно по принципу “если факты не
соответствуют теории, то тем хуже для фактов”. Д.И.Чижевский, например,
видит в этом попытку “преодоления слепого собирания фактов, идоло­
поклонства перед фактами” [8, c.172]. На наш взгляд, попытка эта неудачна
и не выдерживает критики с точки зрения исторической науки, но “гегелизм”
Аксакова здесь налицо: народ есть “русская субстанция в отвлеченной
форме”, его молчание в прошлом – знак отвлеченного характера его бытия,
Петр совершил акт отрицания русской субстанции, но грядет еще “отрица­
ние отрицания” – преодоление петровской традиции и возврат к субстанции
народного духа.


35
Гегеля очевидно и в философии языка Аксакова. В языке мир дан
нам вторично в иной форме. Этот второй мир возник на почве сознания. В
языке выявляется господство духа над природой. Язык имеет свое конкрет­
ное бытие в сфере звука. Язык есть тело мысли, с другой стороны, мысль
всегда присутствует в слове и т.д.
Предпринятый экскурс дает все основания для того, чтобы убедить­
ся, что “дух Гегеля действительно почил в исторических схемах и филоло­
гических размышлениях Аксакова” [25, c.243].
Печать гегелевского влияния несомненна и в трудах Юрия Федоровича
Самарина (1819-1876), одного из наиболее последовательных и деятельных
приверженцев славянофильства. Так же, как и К.Аксаков, Самарин в конце
тридцатых - начале сороковых годов увлекается гегелевской философией и
уделяет ее изучению самое серьезное внимание. Судя по сохранившимся
конспектам, Ю.Самарин проштудировал “Феноменология духа”, “Энциклопе­
дию философских наук”, лекции Гегеля по истории философии. Готовясь к
магистерскому экзамену (1840) – Самарин окончил словесный факультет Мо­
сковского университета, он проработал также гегелевскую “Эстетику”. Вдво­
ем с Аксаковым читал – логики”.
Гегель был очень близок Самарину духовно – это следует и из
контекста самаринских работ, и из свидетельств современников. “Ум его
был отвлеченно логический, и это свойство он вносил и в обсуждение тео­
ретических вопросов, –вспоминал, в частности, Б.Н.Чичерин. – Вся задача
состояла в том, чтобы, принявши на веру известную посылку, развить из
нее непрерывную цепь умозаключений” [22, c.171-172]. Характерно, что Ю.­
Самарин прямо связывает будущее русской мысли с идеями Гегеля, и
здесь идет, пожалуй, дальше Аксакова: “дело настоящего времени есть
дело науки, – пишет он А.Н.Попову 5 декабря 1842 года. – Вы знаете, что
под наукою я разумею философию, а под философиею – Гегеля. Только
приняв эту науку из Германии, бессильной удержать ее (оттого, что эта
наука выразила требование такой жизни, какой не может явить Западная
Европа), только этим путем совершится примирение сознания и жизни, ко­
торое будет торжеством России над Западом” [26, c.I-V]. Итак, для того, что­
бы осуществить свое предназначение, Россия, считает Самарин, должна
принять гегелевскую философию. Само предназначение России Самарин
выводит по Гегелю: “Целью и окончательным результатом всего славянского
развития было вынести Россию и в ней явить средоточие и всю полноту сла­
вянского духа, без всякой односторонности... Только в России славянский
дух дошел до самосознания, условленного самоотрицания” [Там же]. Иные
же славянские племена отражают только отдельные моменты русского раз­
вития.
В своей решимости Самарин идет еще дальше и ставит в прямую за­
висимость от философии Гегеля не только будущее русской мысли, но и
судьбу православной церкви. Под влиянием гегелевских идей Самарин
приходит к выводу, что если наука (то есть философия, и именно гегелев­
ская философия – в его понимании) – как отдельная от искусства и рели­

<< Предыдущая

стр. 6
(из 41 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>