<< Предыдущая

стр. 5
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

—  Ты, Анастасия, не расстраивайся так уж сильно. Ты потому, наверное, ошиблась, что, как сама говорила, сил в тебе мало осталось.
(Этот разговор происходил после того, когда она теряла сознание, спасая мужчину и женщину от расправы. Я описывал эту ситуацию в первой книге.)
Анастасия помолчала ещё некоторое время, потом подняла голову и снова, посмотрев мне в глаза, сказала:
—  Сил стало меньше во мне, но не настолько меньше, чтобы я могла ошибаться.
Далее она стала излагать события двадцатишестилетней давности. Излагать с точностью и в деталях прошлое, и даже передавала при этом нюансы внутренних ощущений.
Ещё как-то можно понять, что по внешнему едва заметному выражению лица, позы, глаз можно определить мысли собеседника. Но каким образом она просматривает, словно документальную киноплёнку, прошлое, так и осталось загадкой.
Сама Анастасия нормальным, понятным языком объяснить этого так и не смогла. А изложила она вот что.
Недалеко от города Москвы есть Троице-Сергиева Лавра. Располагается она в городе, который называется Сергиев Посад. За толстыми древними стенами Троице-Сергиевой Лавры есть духовная семинария, академия, храмы и монастырь. Храмы доступны для людей, и всякий желающий может прийти, помолиться в этом святом месте Руси. Даже в дни гонения верующих не были разрушены, действовали за этими стенами семинария, академия, монастырь, в котором служили Богу сподвижники-монахи.
Двадцать шесть лет назад, как раз в день моего появления на свет, в ворота Троице-Сергиевой Лавры вошёл юноша. Он посетил музей, потом проследовал в большой храм. В храме читал проповедь высокий седой монах. И рост, и сан его были высоки. Это был Отец Феодорит — благочинный монастыря Троице-Сергиевой Лавры. Юноша прослушал проповедь и, когда Отец Феодорит удалился, проследовал за ним в сокровищницу. Юношу не остановили служители храма. Подойдя к Отцу Феодориту, он заговорил с ним о проповеди. И Отец Феодорит долго беседовал с ним. Юноша был крещёным, но достаточной веры в нём не было, он не соблюдал посты, не причащался, не ходил регулярно в церковь, но в тот день началась дружба Отца Феодорита и юноши.
Юноша приходил в монастырь, и с ним беседовал Отец Феодорит, показывал ему те святыни, доступа к которым у простых прихожан не было. Монах дарил юноше книги, а он терял их. Монах одел на шею юноши крестик, но и он был утерян. Монах дал юноше второй крестик, необыкновенный — крестик раскрывался как ларчик, — но и он был утерян. Монах приводил юношу даже в трапезную и сажал за один стол с монахами монастыря, каждый раз давал юноше немного денег, никогда ни в чём не упрекал и всегда ждал его прихода.
Так длилось год. Юноша бывал в монастыре каждую неделю, но однажды он ушёл и не пришёл через неделю. Монах ждал. Но юноша не пришёл и через месяц, и через год. Монах ждал. Сейчас прошло уже двадцать пять лет. Монах ждёт. Двадцать пять лет, Владимир, ждёт тебя твой духовный Отец —Великий Монах России — Отец Феодорит.
—  Я уехал далеко от монастыря. В Сибирь. Я иногда вспоминал Отца Феодорита, — ответил я, словно оправдываясь перед собой или ещё кем-то.
—  Но не написал ему ни одного письма, — заметила Анастасия.
—  Я хочу увидеть его.
—  И что же ты расскажешь ему? Может быть, о том, как деньги делал, был счастлив в любви и просто блудил? Как много раз был на краю гибели, но в последний момент уходила беда от тебя?   Он и сам всё это увидит, взглянув на тебя. Он, замаливающий грехи твои и столько раз спасавший тебя молитвами своими, всё верит, как и двадцать пять лет назад. Он хотел бы иного от тебя.
—  Чего, Анастасия? Что знает Отец Феодорит, чего хочет?
—  Я не могу пока разобраться в этом, он чувствовал интуитивно. Скажи, Владимир, ты помнишь беседы с ним, помнишь, что видел в монастырских сокровищницах?
—  Всё очень смутно вспоминается, ведь давно это было, могу вспомнить лишь отдельные эпизоды.
—  Попытайся вспомнить их, я помогу тебе.
—  Отец Феодорит каждый раз беседовал со мной в разных местах монастыря. Я помню какие-то подземные или полуподземные помещения. Помню трапезную, длинный стол, за ним монахи ужинают, и я вместе с ними. Это было во время какого-то поста. Пища вся была постная, но мне понравилась.
—  Были ли у тебя необычные ощущения, чувства при посещении монастыря?
—  Однажды после ужина я вышёл через монастырскую проходную во внутренний двор Лавры и направился к выходу. Ворота её были уже закрыты для прихожан. Двор был пуст. Толстые высокие стены не пропускали внешнего шума города. Вокруг возвышались одни храмы, стояла тишина. Я остановился. Казалось, зазвучала величественная музыка. Мне нужно было уходить. У ворот стоял дежурный монах, чтобы выпустить меня и закрыть засов на воротах. Но я всё стоял и слушал эту музыку, а потом медленно пошёл к воротам.
—  Ты больше никогда не слышал этой музыки? Не испытывал этого ощущения.
—  Нет.
—  Ты пытался когда-нибудь ещё услышать эту музыку, вызвать в себе это ощущение?
—  Да, но мне этого не удавалось. Я даже вставал на то же место, когда пришёл в следующий раз, но увы...
—  Вспомни ещё хоть что-нибудь, Владимир.
—  Ты допрашиваешь меня. Всё так точно рассказала, что было со мной двадцать шесть лет назад, сама расскажи и что я чувствовал тогда.
—  Это невозможно. Отец Феодорит не строил конкретных планов, он на что-то надеялся интуитивно. А сделал для тебя что-то большое и значимое. Ведомое только ему. И я только чувствую интуитивно: он думал о значимом и делал для этого много. Очень много. Но почему он связал желаемое с тобой, не обладающим элементарными способностями к быстрому приходу к вере, остаётся загадкой. И почему двадцать пять лет твоей беспутной жизни не сломили эту веру — тоже загадка. И почему ты, получивший столь многое, всё ещё бездействуешь? Почему? Я не могу понять этого. Ведь ничто во Вселенной не исчезает бесследно. Вспомни, пожалуйста, ещё хотя бы отдельные эпизоды из встреч и бесед со своим Отцом.
—  Я помню зал или какую-то сокровищницу в духовной академии или семинарии, а может быть, это было в одном из подземных помещений монастыря. Какой-то монах открыл перед Отцом Феодоритом дверь, но сам он не вошёл туда. Мы вошли вдвоём с Отцом Феодоритом. На стенах какие-то картины, на полочках вещи...
—  Ты там два раза удивился, чему?
—  Удивился? Да, конечно, это удивило меня. Поразило...
—  Что?
—  Одна картина. Она была чёрно-белая, как бы карандашом написана. Это был очень чётко прописанный портрет какого-то человека.
—  Так что же так удивило тебя?
—  Не помню.
—  Вспомни, Владимир. Попробуй, пожалуйста, вспомнить, я помогу тебе. Небольшой зал, вы вдвоём с Отцом Феодоритом стоите перед этой картиной, ты чуть впереди, отец говорит тебе: “Подойди к картине поближе, Владимир”. Ты сделал шаг вперёд, потом ещё шаг...
—  Я вспомнил! Анастасия!
—  Что?
—  Эта картина, изображающая какого-то человека, была написана только одной линией. Пульсирующей линией-спиралью. Писавший её как будто поставил в середине белого листа карандаш или ещё что-то, чем пишут картины, и не отрываясь повёл свой инструмент по спирали, то нажимая им и тем самым утолщая линии, то едва касаясь листа, отчего линия становилась совсем тоненькая, но не прерывалась. Линия-спираль заканчивалась на краю листа, и в итоге получилась удивительная картина, портрет какого-то человека.
—  Эту картину нужно выставить для обозрения всем желающим. Кто-то сможет расшифровать заложенную в ней информацию. Через пульсирующую линию, изображающую человека, люди должны что-то осознать.
—  Каким образом?
—  Ещё не знаю. Ну, например, точки и тире могут быть похожи на какую-то азбуку или нотные знаки, я только предполагаю, возможно и то, и другое или что-то ещё. Ты, когда вернёшься, попроси, чтобы выставили её на всеобщее обозрение или опубликовали где-то. Найдётся тот, кто расшифрует эту линию-спираль.
—  Да кто меня послушает?
—  Тебя послушают. Но в тот раз ты испытал ещё одно очень необычайное впечатление. Ты можешь вспомнить — какое?
—  В этом зале или в соседнем помещении... Да, совсем в маленьком помещении стоял на возвышении красивый деревянный резной стул, или это было кресло, похожее на трон. Мы стояли с Отцом Феодоритом и смотрели на него. Отец Феодорит сказал, что к нему никто не прикасается.
—  Но ты прикоснулся к нему. И даже сел на него.
—  Мне это предложил сделать сам Отец Феодорит.
—  И что-то произошло с тобой в этот момент.
—  Ничего. Я сидел, смотрел на Отца Феодорита, а он стоял и молча смотрел мне в глаза. Просто смотрел.
—  Вспомни, пожалуйста, Владимир попытайся вспомнить свои ощущения внутренние. Они являются самым важным.
—  Да ничего такого особенного... Знаешь, только мысли какие-то в голове неслись, быстро-быстро, как будто бы плёнка магнитофонная на ускоренную перемотку поставлена и слова сливаются в непонятные звуки.
—  А ты никогда не пробовал?.. Тебе, Владимир, впоследствии никогда не хотелось остановить эту плёнку, как бы прослушать её при нормальной скорости, понять звучащее?
—  Как это?
—  Задумавшись над сущностью бытия...
—  Нет, не пробовал. Ты говоришь непонятно.
—  А из того, что говорил тебе твой Отец Феодорит, ты всё понимал? Ты можешь вспомнить с точностью хотя бы одну его фразу, пусть даже без связи со всеми остальными?
—  Да, но я действительно не могу вспомнить, с чем она связана.
—  Произнеси её.
—  “...Ты покажешь им...”
До сих пор сидевшая под деревом Анастасия вдруг встала, лицо её сияло. Она положила ладони на ствол Кедра, прижалась к нему щекой.
—  Да! Конечно же! — воскликнула Анастасия. Она всплеснула руками и радостно заговорила:
—  Воистину ты велик! Монах России! Знаешь, Владимир, одно я теперь могу сказать точно в отношении Отца Феодорита. Он сделал смешными множество учений мира, указав на главное.
—  Мы с ним ни о каких учениях вообще не говорили. Рассуждали на обычные житейские темы.
—  Да! Конечно! На обычные! Отец Феодорит говорил с тобой о том, что тебя волновало. Он показывал тебе святые творения, с уважением относясь к ним, но не с подобострастным показным преклонением. Наделённый высоким саном, он был простым, а главное, размышляющим, может быть, специально прямо при тебе. И не высказал ни одной догмы. И разве не будут смешными перед ним нахлынувшие в Россию проповедники, говорящие догмы и уводящие от главного. Он так прочно оградил тебя от догм, что и меня ты воспринимаешь как наивную отшельницу. И не важно, кто я. Важно не уйти тебе от главного.
—  От чего главного?
—  От того, что есть в каждом человеке.
—  Но как же может знать каждый человек учения мудрецов Запада или Востока, Индии и Тибета, если никогда о них не слышал даже?
—  В человеке, Владимир, в каждом человеке изначально заложена абсолютно вся необходимая информация. Ему дана она сразу при рождении его. Как рука, нога, сердце, волосы. Все учения мира, все открытия взяты только через этот Источник. Как родители каждому своему ребёнку стремятся дать всё, так и Великий Творец каждому даёт всё сразу. Ничто рукотворное: ни множество книг, ни самые современные и будущие компьютеры, все вместе взятые, никогда не смогут вместить даже часть информации, содержащейся в одном человеке. Надо только уметь ею пользоваться.
—  Почему же тогда не все открытия делают? И не каждый учения пишет?
—  Кто-то из всего объёма достаёт крупицу Истины. И восхищённо твердит о Ней, считает, что Она дарована лишь ему. И что Она содержит в себе основное. Он твердит о Ней остальным, пытается заставить их думать только о Ней как об основной и единственной, тем самым закрывает в себе весь основной комплекс информации. Знание Истин не в произношении их, а в образе жизни.
—  А какой образ жизни характерен для наиболее знающих Истину?
—  Счастливый!
—  А чтобы познать Истину, нужна осознанность и чистота помыслов.
—  Мистика! Фантастика! — засмеялась заливисто Анастасия и добавила сквозь смех: —  Ты читаешь мои мысли?
—  Нет здесь никакой мистики, это просто внимательное отношение к человеку. Ты всегда всё сводишь к чистоте помыслов и осознанности.
—  Мистика! Мистика! — смеясь, повторяла Анастасия. —  Ты читаешь мысли мои. О, как это фантастично!
И я не выдержал её счастливого смеха, тоже рассмеялся. Потом спросил:
—  Как ты думаешь, Анастасия, примет меня мой духовный Отец Феодорит, если я приду к нему? Будет говорить со мной? Не расстроится?
—  Конечно примет и обрадуется приходу твоему! Он примет тебя любого. Только большей радость будет у него, если бы ты сделал хоть что-нибудь, используя имеющуюся у тебя информацию, осознал её. Приостанови ускоренно вращающуюся плёнку, Владимир, и ты многое поймёшь.
—  Мой Отец живёт всё в том же монастыре? В Троице-Сергиевой Лавре?
—  Твой Отец, этот великий старец Руси, сейчас живёт в маленьком монастырском Ските в лесу, неподалёку от Троице-Сергиевой Лавры. Устав Скита более строг, чем монастырский, и твой Отец — настоятель этого Скита. Скит расположен в лесу, в необыкновенно красивом месте. Там всего несколько домиков с кельями. В этом лесном Ските есть маленькая деревянная церковь. Она не крашена и купола её не позолочены, но она очень, очень красивая, уютная и чистенькая, в ней две печки для отопления. В ней не продаются и не покупаются, как обычно, церковные свечи. И ничего в ней не продаётся и не покупается, как во многих других церквях. Она ничем и никем не осквернена, доступа нет прихожанам в Скит. В этой церкви и сейчас молится твой духовный Отец Феодорит. Молится за спасение Душ всех людей и тебя. Молится за чад, забывших своих родителей, молится за родителей, забытых детьми. Приди к нему и поклонись. Попроси отпущение грехов. Велика сила Духа его. И от меня поклонись Отцу Феодориту.
—  Хорошо, Анастасия... Поклонюсь... И знаешь, я, наверное, сначала попробую сделать то, о чём просила ты меня.
***

Приехав в Сергиев Посад, подмосковный городок, который раньше назывался Загорск, я, как и двадцать семь лет назад, вошёл в ворота Троице-Сергиевой Лавры. Сразу направился к проходной действующего монастыря. Раньше, представившись, я мог легко вызвать Отца Феодорита. Но теперь дежурный монах ответил, что в сане отца благочинного не Отец Феодорит. Отец Феодорит есть в монастыре, он живёт в лесу, за территорией монастыря. Прихожане туда не ходят. Я сказал монаху, что был знаком с Отцом Феодоритом и назвал для убедительности монастырские святыни, которые показывал мне Отец Феодорит.
Мне сообщили, где расположен лесной скит. С непонятным волнением подходил я к небольшой деревянной лесной церквушке. Необыкновенно красивой, гармонично вписывающейся в окружающую природу. От неподалёку расположенных вокруг церквушки нескольких деревянных домиков-келий вели к церкви тропинки.
С Отцом Феодоритом встретились мы на деревянном крылечке лесной церкви. Я растерялся... “Только ты не смущайся и постарайся не удивляться при встрече со своим Отцом”, — вспомнил слова Анастасии. Однако непонятное чувство смятения не проходило. Отец Феодорит был сед и стар, но не старее, чем двадцать семь лет назад. Мы сидели на деревянных чурбачках, на крылечке лесной церквушки и молчали. Я пытался что-то говорить, да не получалось как-то нужное сказать. Казалось, он и так всё знает и слова бессмысленно произносить. Словно и не прошло двадцать семь лет с момента нашей последней встречи, казалось, расстались мы только вчера.
Я принёс Отцу Феодориту книжку про Анастасию. И не доставал её, чтобы передать ему. Я показывал книжку разным священнослужителям, одни смотрели её и говорили, что таких книг они не читают. Другие спрашивали, о чём она, и после краткого рассказа заявляли, что Анастасия — язычница. Мне не хотелось огорчать Отца Феодорита и не хотелось, чтобы и он отверг её. Всякий раз, когда кто-то пытался говорить об Анастасии плохо, во мне возникало чувство противостояния. Я даже поругался со служителем Новоспасского монастыря. Он мне показывает на двух женщин в чёрных платках и тёмной одежде и говорит:
—  Вот какими должны быть богопослушные женщины.
Я ему ответил:
—  Если Анастасия весёлая и жизнерадостная, так, может, Богу так угодно. Смотреть приятнее на жизнерадостных, чем на таких понурых.
С волнением достал я свою книжку и протянул её Отцу Феодориту. Он спокойно взял её, положил на ладонь.
Медленно погладил ладонью второй руки, словно чувствовал что-то своими руками, и сказал:
—  Ты хочешь, чтобы я прочитал? — И, не дожидаясь ответа, добавил: —  Хорошо, оставь мне её.
Через два дня, утром, я снова пришёл к Отцу Феодориту. Мы сидели в лесу на совсем маленькой лавочке, около кельи Отца Феодорита. И разговаривали обо всём. Его манера разговора была такой же, как и двадцать семь лет назад, но только одно, очень странное обстоятельство не давало мне покоя: Почему Отец Феодорит выглядит даже чуть моложе, чем двадцать семь лет назад? И вдруг он, прервав свои размышления, произнёс:
—  Владимир, твой Отец Феодорит умер. 
Я сначала растерялся, потом спросил:
—  А вы тогда кто?
—  Я Отец Феодорит, — и, едва заметно улыбаясь, смотрит на меня. Я снова спрашиваю:
—  Скажите, где его могила?
—  На кладбище старом.
—  Я хочу увидеть её. Как найти? Он не ответил про могилу, сказав лишь:
—  Ты приходи ко мне, как время будет.
И дальше стало происходить совсем непонятное.
—  Обедать пора, — сказал Отец Феодорит. — Пойдём, я покормлю тебя. В маленьком домике — трапезной я сел за стол. На столе был борщ в кастрюле, картошка-пюре с рыбой, компот. Он налил мне борщ и я стал есть. Сам Отец Феодорит не ел. Он просто сидел за столом.
Когда я начал есть картошку, она мне очень понравилась. И напомнила... Вкус картошки был точно таким же, как в монастырской трапезной двадцать семь лет назад. Я на всю жизнь запомнил его. Голова шла кругом. С одной стороны со мной рядом другой Отец Феодорит, с другой — он говорит и ведёт себя точно так же, как раньше. Я вспомнил, что однажды, много лет назад, когда мы были в одном из монастырских помещений, Отец Феодорит предложил мне сфотографироваться с ним. Я согласился. Он вызвал какого-то монаха с фотоаппаратом и мы сфотографировались. Теперь я решил внести ясность в ситуацию с помощью вот чего. Мне было известно, что монахи не любят позировать. И подумал, что сейчас предложу сфотографироваться Отцу Феодориту и церквушку лесную заснять на цветную плёнку. Если откажется, значит это не тот Отец Феодорит, не мой. И предложил:
—  Давайте сфотографируемся с Вами.
Отец Феодорит не отказался и мы сфотографировались. И церквушку я заснял, красивую. Хорошо она получилась, хоть аппарат у меня был простенький.
Когда я уезжал, Отец Феодорит дал мне небольшую дорожную Библию. Написано в ней было не стихами, как во всех Библиях, а просто текстом, как в книгах, и пояснил:
—  Когда в своей книге на Библию ссылаешься, надо указывать точно главу, на которую ссылаешься.
На мою просьбу принять и поговорить с людьми, желающими встретиться с Анастасией, чтобы им не ехать так далеко в Сибирскую тайгу, Отец Феодорит ответил:
—  Ты знаешь, я ещё сам в себе до конца не разобрался. Приходи пока один, когда время будет.
Меня разочаровал отказ Отца Феодорита, но настаивать я не стал. Разговаривая с ним о разном, я сделал для себя следующий вывод: в монастырях России есть старцы, чья мудрость и простота изъяснения намного превосходит многочисленных проповедников духовных конфессий наших и импортных.
Только что же Вы молчите, умудрённые старцы России!? По собственному молчите уразумению, или есть какие-то силы тёмные, не дающие Вам говорить. В церковь на службу придёшь — она на языке, который не понимают. И тогда идут люди толпами, деньги платят, чтобы послушать на понятном языке говорящих проповедников. Может быть, потому едут Россияне толпами к заморским святыням, забывая свои. Мне всегда очень хорошо становилось на Душе после общения с Отцом Феодоритом. Проще, яснее и понятнее говорит он, чем множество проповедников, которых я слушал после встречи с Анастасией, чтобы осознать сказанное ею. Хочу, чтобы и другим хорошо было. Но когда же заговорите Вы, мудрые старцы России?



Пространство любви
После продажи первого тиража книжки об Анастасии, мне выплатили авторский гонорар. Я поехал на ВДНХ, теперь Всесоюзный выставочный центр ВВЦ. Почему-то я любил бывать там. В этот раз я шёл вдоль множества закусочных и открытых шашлычных, манящих вкусными запахами и боролся с желанием накупить всей этой вкуснятины. Хоть и были в моём кармане несколько сот тысяч рублей, я решил расходовать их экономнее. И вдруг произошло невероятное. Негромким, но абсолютно чётким, я услышал голос Анастасии:
—  Купи себе поесть, Владимир. Что захочешь купи. Теперь тебе не нужно так сильно ограничиваться в питании.
Я прошёл ещё несколько шагов мимо открытых закусочных, и снова голос:
—  Что же ты проходишь? Поешь, пожалуйста, Владимир.
—  Надо же, какое наваждение, — подумал я. Отошёл к скамейке на аллее, подальше от людей. Сел и тихо прошептал, наклонившись, чтоб не подумали, будто сам с собой разговариваю.
—  Анастасия, неужели я слышу твой голос? — в ответ тут же чётко и ясно:
—  Ты слышишь мой голос, Владимир.
—  Здравствуй, Анастасия. Почему же раньше ты не говорила со мной? Столько вопросов накопилось. Читатели на встречах задают вопросы, а я на многие ответить не могу.
—  Я говорила. Всё время говорить старалась с тобой. Но ты не слышишь меня. Однажды, когда ты решил покончить с собой, я даже закричала от волнения. Не помогло. Ты не слышал меня. Потом догадалась, запела. Эту песню и заиграли на скрипках две девушки в метро. Они услышали её и заиграли. Ты как мелодию услышал той песни, что в тайге тебе пела, вспомнил обо мне. Я так волновалась тогда, чуть молоко не пропало.
—  Какое молоко, Анастасия?
—  Грудное молоко. Молоко для нашего сына. Я ведь родила его, Владимир.
—  Родила... Анастасия... Тебе трудно? Как же ты там одна с ребёнком в тайге. Как он... Ты говорила, я помню, ты говорила: “Только не вовремя это будет...”
—  Всё хорошо. Природа проснулась раньше, теперь мне помогает. И сыну нашему хорошо. Он крепыш. Улыбается уже. Только кожа у него немножечко сухая, как у тебя. Но это ничего, пройдёт. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Тебе труднее, чем нам сейчас. Но сделай ещё шаг. Допиши. Я знаю, как трудно тебе было, и впереди ещё придётся нелегко. Но ты иди. Иди путём своим.
—  Да, Анастасия... — Я хотел рассказать ей, что писать книжку труднее, чем заниматься бизнесом. Про ситуацию в своей семье и с фирмой хотел рассказать. Вообще про все перипетии последнего года. И что дома у меня теперь нет, семьи, как в дурдом чуть не попал. Про мечту её хотел так высказаться, чтоб больше не замахивалась своими мечтами, не увлекала ими людей. Но подумал: зачем расстраивать кормящую мать, молоко её может подпортиться. И сказал ей:
—  Да ты не беспокойся по пустякам, Анастасия. Никаких трудностей особенных у меня нет. Подумаешь, книжку написал. Да это полегче, чем бизнес-план составить. Когда бизнес-план составляешь, очень много нужно разных нюансов заранее предвидеть. А тут сиди себе да описывай то, что уже произошло. Как в анекдоте про чукчу: “Что вижу, то и пою”.
И ещё... Ты знаешь, Анастасия... Казавшиеся лишь фантазией, твои мечты сбываются. Невероятно это, а они сбываются. Вот и книга написана. Ты помечтала о ней, и теперь она существует. Её действительно читают люди с интересом. О ней теперь и в газетах столичных печатают. Стихи о тебе, о природе, о России сочиняют читатели. Я картину нашёл в хранилищах Троице-Сергиевой Лавры, о которой мы с тобой говорили. Картина сохранилась, называется “Единый единою”. Опубликую её. И, представляешь, барды... Ты помнишь, о бардах мне говорила?
—  Да. Я помню, Владимир.
—  Так надо же, и это тоже начинает сбываться. На одной читательской конференции ко мне подошёл русоволосый мужчина, протянул аудиокассету и коротко, по-военному, сказал: “Песни для Анастасии. Прошу, примите”.
Эту кассету прослушали в молчании, приехавшие на конференцию журналисты, читатели, сотрудники Московского исследовательского центра — Александр Солнцев и Александр Закоцкий. Потом её стали переписывать разные люди. Переписывать и разыскивать русоволосого мужчину небольшого роста, внешне непримечательного, как-то неожиданно появившегося и также неожиданно ушедшего. Им оказался офицер-подводник из Санкт-Петербурга, учёный Александр Коротынский. Он мне рассказал потом, как поднялась их терпящая аварию подводная лодка. Как уверенно вела его цепь случайностей вместе с этой вручённой мне кассетой. Вела, чтобы вручить её. Александр Коротынский оказался ещё и бардом. А в его песне “Храм” звучат целые фразы, сказанные тобой. Вот эти, помнишь?

Не верь чужим словам,
Коль скажут, всё пройдёт.
Из тех, кто видит храм,
Не всяк в него войдёт.

Пусть наша жизнь, как бег
По разным этажам,
Но каждый человек
Свой выбор сделал сам.

И ещё, у Коротынского нет голоса певца. Почти речитативом поёт. Но именно это и подтвердило твои слова о силе слов, связанных невидимыми ниточками с Душой. Бард Коротынский реально показал это.
—  За светлую радость, которую несёшь ты людям, за очищение Душ спасибо тебе, Бард, спасибо, — сказала Анастасия.
—  Ты представляешь, снова офицер! И Груця офицер, он книжку первый напечатал. И бомж-полковник картинку к ней нарисовал. И лётчик, командир полка, продавать помогал книжки. Теперь вот песни первым тоже офицер принёс. И что это твой Луч так Души офицеров зажигает? На них ты светишь больше, чем на других?
—  Ко многим прикасался Луч, но загораются лишь там стремления, где есть чему гореть.
—  Твоя мечта, Анастасия, всё же воплощается в реальности. Люди её подхватывают, понимают. И бомж-полковник понял. Я познакомился с ним случайно, жалко его, погиб он. Я видел, как он мёртвым лежал. Лицо всё в земле испачкано, но улыбался. Мёртвый, а улыбался. Это ты что-то сделала своим Лучом? Что означает, когда с улыбкой умирает человек?
—  Тот человек, что был с тобой... Он сейчас с бардом, на тропе невидимой. От пуль, что пострашней свинцовых, его улыбка многие спасёт сердца.
—   Твоя мечта, Анастасия, входит в наш Мир, и Он словно начинает меняться. Люди некоторые чувствуют тебя, понимают, силы откуда-то в них появляются, они и меняют. Мир чуть лучше становится. Но ты... Ты по-прежнему там, в тайге, на своей полянке. Я не смогу жить в таких условиях, как ты живёшь. И ты не сможешь жить в нашем мире. Зачем тогда нужна твоя любовь? Бессмысленна твоя любовь, и я до сих пор не пойму своего отношения к тебе. А зачем понимать, когда и так ясно: мы никогда не будем вместе. Рядом.
—  Мы вместе, Владимир. Рядом.
—  Вместе?! Где же ты? Когда любят, стремятся быть всегда рядом. Обнять, приласкать. Ты слишком необычна. Тебе этого не нужно.
—  Мне это нужно. Как и всем. И я это делаю.
—  Но как?
—  Вот сейчас. Разве ты не чувствуешь ласковое прикосновение ветерка, его ласковое объятие? И солнечного лучика прикосновенье тёплое. Как поют для тебя радостно птицы и шелестит листва на дереве, под которым ты сидишь! Прислушайся, ведь это необычный шелест!
—  Но оно — всё, что ты назвала, — для всех. И разве это всё ты?
—  Любовь, растворённая в Пространстве для одного, может прикоснуться к Душам многих.
—  Зачем Любовь растворять в Пространстве?
—  Чтобы рядом с любимым всегда было Пространство Любви. В этом суть Любви, её предназначение.
—  Непонятно как-то всё это. И голос твой... Раньше не слышал на расстоянии, теперь слышу. Почему?
—  На расстоянии не голос звучит. Не ушами, а сердцем слышать нужно, ты научись сердцем...
—  Зачем учиться, ты говори всегда, как сейчас, голосом.
—  Всегда не смогу.
—  Но ведь сейчас говоришь. Я же слышу.
—  Дедушка сейчас помогает нам. Ты с ним поговори, мне идти нужно кормить нашего сына, и других дел множество. Так хочется успеть всё.
—  У дедушки, значит, получается, у тебя нет. Почему?
—  Потому что дедушка где-то рядом сейчас. Совсем рядом с тобой.
—  Где?



Дедушка Анастасии
Я оглянулся по сторонам... Дедушка Анастасии стоял почти рядом с лавочкой, палочкой подталкивая к урне кем-то брошенную на газон бумажку. Я вскочил. Мы поздоровались с ним за руку. Глаза его весёлые, добрые, и в общении он простой. Не то что прадед. Прадед, когда в тайге его видел, молчал всё время, и глаза его в пространство смотрят, словно сквозь человека.
Мы сели с дедушкой на лавочку, я спросил его:
—  Как же вы добрались и меня нашли?
—  Не такая уж проблема добраться и тебя найти с помощью Анастасии.
—  Надо же, родила она... Сказала, что родит — и родила... Одна, в тайге, не в больнице. Больно, наверное, было ей? Кричала?
—  Это с чего же больно должно было ей быть?
—  Ну, женщины когда рожают — им же больно. Некоторые даже умирают при родах.
—  Больно бывает только тогда, когда зачат человек греховно. Вследствие утех плотских. За это женщина и расплачивается болью при родах и муками жизни в последующем. Если же зачатие с иными устремлениями произошло, боль лишь усиливает у рожающей ощущение великой радости творения.
—  Куда же боль девается? Как она может радость усиливать?
—  Женщину когда насилуют, она что испытывает? Конечно же боль, отвращение. А когда сама отдаётся, то та же боль в другие ощущения переходит. Такая же разница и при родах бывает.
—  Значит, Анастасия без боли родила?
—  Конечно без боли. И день выбрала подходящий, тёплый, солнечный.
—  Как выбрала? Рожают ведь неожиданно.
—  Неожиданно, когда зачинают нечаянно. На несколько дней мать всегда может задержать или ускорить появление младенца.
—  И вы не знали, когда она родить должна? Не стремились ей помочь?
—  В этот день мы почувствовали. День прекрасен был. Пошли мы на её полянку. На краю полянки медведицу увидели. Ревела медведица от обиды. Ревела и лапой по земле изо всех сил колотила. Анастасия лежала на том месте, где мать её родила, и комочек маленький, живой у неё на груди. Волчица его облизывала.
—  А медведица почему ревела? На что обиделась?
—  Волчицу Анастасия подозвала, а не её.
—  Так сама бы подошла.
—  Без приглашения они никогда не подходят. Представь себе, какое столпотворение получится, если они без приглашения будут подходить, когда сами захотят.
—  Интересно, как она сейчас справляется с ребёнком?
—  Поехал бы и посмотрел, раз интересно.
—  Она же сказала, что я не должен общаться с ним, пока не очищусь от чего_то там. Надо по святым местам проехать сначала. А достаточного количества денег нет.
—  Мало ли чего она, алогичная, сказала, ты же отец. Действуй сам, как нужным считаешь. Накупил бы ползунков разных, пелёнок, распашонок, погремушек да потребовал одеть ребёнка по-нормальному, не мучить его. А то ведь голенький совсем в лесу.
—  У меня такое желание и возникло, как услышал о сыне. Я так и сделаю. А про алогичность вы точно подметили. Наверное, потому у меня к ней и чувства какие-то непонятные. Сначала удивление, теперь уважение всё же появилось и ещё что-то непонятное. Но не такое, как любовь к женщине. Я помню, какое чувство было, когда влюблялся раньше в женщину. Сейчас что-то другое. Наверное, её и невозможно любить обычной любовью. Что-то мешает. Может, как раз её алогичность и мешает.
—  Алогичность Анастасии, Владимир, — не глупость. Кажущаяся её алогичность духовные забытые законы из глубин Вселенной извлекает, а может, и новые создаёт.
Светлые силы и тёмные замирают иногда от её кажущейся алогичности, а потом вдруг ярче вспыхивает уже известная всем простая Истина бытия. Не всегда и мы нашу Анастасию можем понять. Хоть и внучка она наша. На глазах росла. А раз не всегда понимаем, то и помочь существенно не можем. Потому часто одна она остаётся со своими устремлениями. Совсем одна. С тобой вот встретилась, открылась вся тебе и другим через книжку. Воспрепятствовать хотели мы. Любви её воспрепятствовать хотели. Непонятен и абсурден выбор её казался.
—  Мне и сейчас её выбор непонятен. Читатели тоже вопросы задают. “Кто вы такой? — спрашивают. — Почему вас выбрала Анастасия?” Я ответить не могу. Понимаю, по всей логике рядом с ней должен был оказаться какой-нибудь учёный или духовный человек. Он бы и понять её смог и полюбить. Пользы они вместе больше бы принесли. А мне свою жизнь менять приходится, разбираться со многими вопросами, которые для других, более просвещённых, уже давно ясны и понятны.
—  Жалеешь теперь, что жизнь поменялась твоя?
—  Не знаю. Осознать всё пока пытаюсь. А на вопрос, почему она меня выбрала, людям так и не могу ответить. Ищу и не нахожу ответа.
—  И как же ты ответ ищешь?
—  В себе разобраться пытаюсь — кто я такой.
—  Может быть, в чём-то выдающийся. Да?
—  Может, думаю, есть что-то. Говорят же, подобное притягивается подобным.
—  Владимир, тебе Анастасия о гордыне, самости говорила? Говорила о последствиях этого греха?
—  Да, говорила, что это смертный грех, уводящий человека от Истины.
—  Не выбрала она тебя, Владимир. Не выбрала, а подобрала. Как никому ненужное и отжившее подобрала. Мы это тоже не сразу определили. Обиделся?
—  Не совсем согласен я с вами. У меня семья была — жена, дочь, дела в бизнесе шли неплохо. Ну пусть я не выдающийся, только и не из последних, чтоб подбирать, как бомжа или что-то ненужное, брошенное.
—  С женой у тебя в последнее время любви не было. У тебя своя жизнь и интересы, у неё своя. Только быт и объединял вас, а скорее, инерция прошлых чувств, со временем всё более затухающих. Дочери с тобой говорить тоже было не о чем. Бизнес твой её не интересовал. Только тебе и казался он значительным. Доход материальный приносил. Сегодня доход — завтра ничего или убыток, разорение. Да и болен ты был. Чуть совсем не загубил желудок. С твоим образом жизни разгульным тебе было не выкарабкаться из болезни твоей. Всё было кончено. И не было ничего.
—  А вам-то что? Ей я зачем? Для эксперимента? Расчёт какой-то сделала?
—  Она просто полюбила, Владимир. Искренне, как во всём. И счастлива, что не взяла из вашей жизни никого, способного принести радость другой женщине. Не поставила себя в привилегированное положение. Рада тому, что она как все женщины.
—  Значит, это блажь её? Хочет, чтоб как у всех женщин было: курил, гулял... Надо же, какое самопожертвование для блажи.
—  Её любовь искренняя. Без блажи и расчётов. Казавшаяся поначалу алогичной светлому и тёмному, нам и другим, она ярко в реальности высветила понятие и смысл Любви. Не словами, поучениями и нравоучениями, а реальными свершениями в вашей, твоей жизни. Силы света, Творца говорят через её Любовь. И не просто говорят, показывают явью, как до сих пор ещё ни разу не показывали: смотрите, какова сила женщины, сила чистой Любви. За мгновение до смерти она может дать новую жизнь. Поднять любимого человека, вырвать его из цепких лап темноты и унести в светлую бесконечность. Окружить Пространством Любви и дать вторую жизнь, жизнь вечную.
Её Любовь, Владимир, вернёт тебе любовь твоей жены, уважение дочери. Тысячи женщин пылающими взорами любви будут смотреть на тебя. У тебя будет полная свобода выбора. И если из всего многообразия внешнего проявления любви тебе удастся увидеть и понять ту одну, она будет счастлива. Но в любом случае ты будешь знаменит и богат, тебя невозможно будет разорить. Написанная тобой книга будет разлетаться по миру и приносить тебе доход, и не только материальный, она тебе и другим будет давать силу большую, чем физическая, материальная.
—  Книжка действительно начинает хорошо раскупаться. Но я сам написал её, хоть некоторые люди говорят, что Анастасия тоже каким-то образом помогала. Как вы считаете, это только моя книжка или с её участием написана?
—  Ты совершил все действия, присущие писателю. Брал бумагу, водил ручкой, описывая произошедшее. Некоторые свои умозаключения изложил своим, присущим только тебе языком. Организовал издание книги. Твои действия ничем не отличались от обычных действий писателя.
—  Значит, книжка только моя? Анастасия ничего этого не делала?
—  Да, не делала. Ручкой по бумаге она не водила.
—  Вы так говорите, будто бы она всё же как-то способствовала. Если это так, скажите яснее. Что она сделала?
—  Анастасия, Владимир, чтобы ты смог написать эту книжку, отдала свою жизнь.
—  Ну вот. Совсем непонятным всё стало. Зачем? Как она может, живя в лесу, жизнь отдать за какую-то книжку? Кто она? Сама говорит: “человек”. Другие инопланетянкой её называют, Богиней. Можно окончательно запутаться. Хоть как-то определиться для себя хочется.
—  Всё очень просто, Владимир. Человек — единственное существо во Вселенной, которое живёт сразу на всех планах бытия. В земной своей сущности большинство видит только земное, материализованное проявление. Есть те, кто ощущают сущности и другие, невидимые. Люди, называющие Анастасию Богиней не грешат перед Истиной. Главное отличие человека от всего сущего в том, что человек наделён способностью творить настоящее и будущее своими мыслями, создавая формы и образы, которые и материализуются впоследствии. От яркости, гармоничности, скорости мысли, чистоты помыслов Человека-Творца и зависит будущее. И в этом смысле Анастасия — Богиня. Ибо скорость мысли её, яркость и чистота образов формируемых таковы, что одна она оказалась способной противостоять всей тёмной громаде противоположностей. Одна. Только неизвестно, сколько времени сможет она выдержать. Всё ждёт, верит, что осознают люди, помогут ей. Перестанут производить тьму и ад.
—  Кто производит тьму и ад?
—  Предсказатели, верящие и говорящие о катастрофе, конце света, сами и производят мысли и формы конца света. Множество учений, предрекающих всеобщую кончину человечества, своими мыслями и формами приближают её. Их много, очень много. И не подозревают эти люди, ища спасения для себя, ища земли обетованной, что им-то уж точно уготован ад.
—  Но те люди, которые говорят о страшном суде, о катастрофе, верят в них, они ведь искренне молятся за спасение своих Душ.
—  Не вера в свет, в любовь, чем Бог является, движет ими, а страх. И это страшное они себе готовят сами. Подумай, Владимир. Представить себе попробуй. Вот мы сейчас сидим с тобой на этой скамейке. Ты видишь перед собой множество людей. Вдруг часть из них начнут корчиться в судорогах от страшной боли, грешники якобы они. Вокруг нас на земле много разлагающихся трупов, а мы сидим с тобой нетронутыми и наблюдаем. Наша скамейка находится как бы в раю. Но не разорвётся ли твоя Душа от ужасающей картины происходящего? Не лучше ли умереть, уснуть за мгновение до такого созерцания?
—  Ну а если все спасённые праведники будут в земле обетованной, где трупов разлагающихся вокруг не будет, картин страшных?
—  Когда с другого края земли к тебе приходит известие о смерти близкого или родственника, разве не ощущаешь ты печаль, горе в Душе своей?
—  Каждый в этом случае, наверное, расстраивается.
—  Так как же можно помыслить для себя Рай, осознавая, что большая часть твоих соотечественников, друзей и родственников уже погибли, другие умирают в страшных муках! До какой степени должна очерстветь Душа, в какую пучину мрака погрузиться, чтобы, осознавая происходящее, радоваться? В царстве света такие Души не нужны. Ибо они и есть производное тьмы.
—  А великие учителя человечества, написавшие и пишущие разные учения, для чего тогда о конце света, о страшном суде говорят? Кто же тогда они? Куда людей ведут? Зачем так говорят?
—  Трудно определить конечность их помыслов. Возможно, собрав вокруг себя массы людские, за счёт притягательности представлений они осуществят поворот в осознанности.
—  Поворот могут осуществить ныне живущие. А те, кто были раньше, учения свои оставили?
—  И они могли готовить поворот в надежде, что последователи его осуществят, откроют Истину. Может быть, ждут они, когда событийности бытия укажут большинству тупиковость пути, помогут событийности им повернуть к свету идущих с ними и верующих в них.
—  Если вы всё это знали, то почему сидели в лесу и молчали столько лет? Почему не пытались раньше пояснить кому-нибудь? Анастасия говорила, что ваш род из поколения в поколение на протяжении тысячелетий ведёт такой своеобразный образ жизни, сохраняя Истины Первоистоков.
—  В разных концах земли есть люди, сохранившие отличный от технократического образ жизни, сохраняя присущие только человеку способности. В разные времена ими делались попытки поделиться своей осознанностью. И всегда пытавшиеся погибали, не успев сказать существенного. Производимые их мыслями формы и образы были сильны, но противостоящих было великое множество.
—  Значит, и Анастасию они сомнут, растопчут?
—  Анастасия непонятным образом смогла им противостоять. По крайней мере, пока противостоит. Может быть, за счёт своей алогичности или... — Старик замолчал, задумчиво водя палкой по земле, рисуя непонятные знаки.
Я размышлял. Потом я у него спросил:
—  Зачем же она мне твердила всё время: “Я — человек, женщина”, если она — Богиня, как вы говорите?
—  В земной, материализованной жизни своей она просто человек, просто женщина. И хотя образ жизни её несколько необычен, она так же, как и все люди, может радоваться и печалиться, любит и хочет быть любимой. Всё, чем она владеет, присуще человеку. Человеку в своём первозданном виде. Казавшиеся необычными её способности теперь не покажутся тебе фантастичными, когда ты узнал о том, что говорит о них ваша наука. И ещё многим, внешне непонятным её способностям будут найдены объяснения. И все они будут доказывать, что она просто человек, просто женщина. Лишь столкнувшись с одним явлением — и тебе это предстоит, — ты не сможешь его понять. Не сможет наука объяснить его. Не знает и мой отец, что это такое. Подобное у вас называют “аномальным явлением”. Но я прошу тебя, Владимир, не отождествляй это явление с Анастасией. Оно бывает рядом с ней, но оно не в ней. Попробуй найти в себе силы увидеть, почувствовать в ней просто человека. Она старается быть как все. Для чего-то ей это нужно и важно доказать, что она человек. Это трудно даётся ей, потому что принципы свои не может она нарушить при этом. Но ведь свои принципы есть у каждого?
А что это за явление, которому вы определение не даёте и в котором наука никак не разберётся?


Аномальное явление
Когда мы хоронили родителей Анастасии, она была совсем маленькой. Ещё совсем ходить не умела и разговаривать. Мы с отцом и с помощью зверей разрыли землю. Уложили на дно ямки веточки, положили на них тела родителей Анастасии, прикрыли их травой и землёй присыпали. Мы стояли молча над холмиком могильным. Маленькая Анастасия сидела невдалеке на поляне, рассматривала букашку, ползающую по её руке. “Хорошо, что она не способна ещё осознавать, какое горе постигло её”, — думали мы. Потом тихо ушли.
—  Как ушли? Вы что же, бросили ещё несмышлёную девочку одну?
—  Не бросили, а оставили её в том месте, где родила её мать. Есть понятие у вас — Шамбала, Родина. Всё абстрактнее осмысливание понятий этих становится. Родина — это “РОД, И НА”. Мать. Родители до появления на свет дитя должны ему сформировать Пространство. Мир Доброжелательности и Любви. И дать кусочек Родины, которая, как материнская утроба, и тело сохранит, и Душу обласкает. Даст мудрость мирозданья и Истину поможет обрести. А что даёт своему ребёнку, рождающемуся среди каменных стен, женщина? Какой мир она ему уготовила? Да и думала ли вообще о мире, в котором предстоит жить её ребёнку? И мир поступает с ним, как сам захочет. Стремится подчинить себе маленькое человеческое существо, сделать из него винтик, раба. И мать становится всего лишь наблюдателем, ибо не подготовила она для своего ребёнка Пространство Любви.
Понимаешь, Владимир, к матери Анастасии, как и к любому человеку, живущему так, как она жила, Природа окружающая её, большие и маленькие звери относились как к другу, мудрому и доброму Божеству, сотворившему вокруг себя мир Любви. Родители Анастасии были весёлыми и добрыми людьми, они очень любили друг друга, любили землю, и окружающее их Пространство отвечало им Любовью. В Пространстве этой Любви родилась и стала центром его маленькая Анастасия. Многие звери не трогают новорождённых. Кошка может выкармливать щенка собаки и наоборот. Многие дикие звери способны выкормить и вынянчить человеческого детёныша. Но эти звери стали дикими для вас. Для матери и отца Анастасии они являлись в ином своём предназначении. Звери относились по-иному к ним. Мать рожала Анастасию на полянке, и многие звери наблюдали за родами. Они видели, как ими почитаемый человек-женщина становится матерью, рожает ещё одного человека. Когда они наблюдали за родами, их чувства к человеку-другу, их любовь к нему переплеталась с собственным материнским инстинктом, рождая новое возвышенное и светлое. Всё, абсолютно всё окружающее Пространство, от маленькой букашки и травинки до внешне грозного зверя, готово отдать, не задумываясь, жизнь за это маленькое существо. И ничто не может угрожать ему в этом окружающем Пространстве Родины, сотворённой и подаренной матерью его. Все будут нянчить и лелеять это человеческое существо.
Маленькая полянка для Анастасии — словно материнская утроба. Маленькая полянка — её живая Родина. Могущественная и добрая. И неразрывно связанная живой нерукотворной нитью со Вселенной. Со всем творением Великого Творца.
Полянка маленькая — живая Родина её. От матери она и от отца. И от Единого от Первого Отца. Мы не смогли бы заменить её. Потому, похоронив родителей Анастасии, мы ушли. Через три дня на подходе к полянке, мы почувствовали напряжение в воздухе, услышали подвывание волков. Потом увидели...
Маленькая Анастасия тихо сидела на могильном холмике. Одна щека её была запачкана в земле. Мы поняли: она и спала на могилке. Из её глаз скатывались слезинки и падали на холмик. Плакала она беззвучно, лишь всхлипывала иногда. И всё гладила и гладила своими ручками могильный холмик.
Не умеющая говорить, она произнесла свои первые слова у этого холмика. Мы услышали их. Сначала она выговорила по слогам: “Ма-ма”, потом: “Па-па”. Она повторила их несколько раз. Потом сложнее слова произнесла: “Ма-моч-ка, па-по-чка, ма-мо-чка, па-по-чка. Я Анастасия. Я теперь без вас буду. Да? Только с дедушками буду? Да?”
Отец первым понял: маленькая Анастасия, ещё когда мы закапывали её родителей, сидя на поляне и рассматривая букашку, понимала всю глубину постигшего её горя. Она усилием воли не показывала своих чувств, чтобы нас тем самым не расстраивать. С молоком матери вошли в неё мудрость и сила Первоистоков. Есть такая возможность у кормящих матерей, Владимир. Передавать младенцу при кормлении грудью вместе с молоком материнским и осознанность, и мудрость веков, вплоть до Первоистоков.
Мать Анастасии знала, как это делается, и воспользовалась этим способом в полной мере. В самой полной мере воспользовалась.
Раз Анастасия не хотела, чтобы мы видели её плачущей, мы и не выходили на полянку, не подходили к могилке, но и с места сдвинуться не смогли. Так и стояли, наблюдая за происходящим.
Маленькая Анастасия, опираясь на могильный холмик ручками, пыталась встать на ножки. Не с первого раза у неё это получилось, но она всё же смогла встать на ножки. Она стояла покачиваясь, расставив ручки чуть в стороны, и наконец сделала свой первый, робкий шажок от могилы своих родителей, потом ещё один. Маленькие ножки запутались в траве, и тельце, потеряв равновесие, стало падать. Но падение... оно было необычным.
В момент падения вдруг едва видимое голубоватое свечение разлилось по поляне, локально изменив гравитацию Земли. Какой-то благодатной истомой коснулось оно и нас. Тельце Анастасии не падало, а медленно и плавно опускалось на землю. Когда она снова встала на ножки, голубоватый свет исчез, и гравитация стала прежней.
Анастасия, осторожно ступая и останавливаясь, подошла к лежащей на полянке маленькой веточке, сумела поднять её. Мы поняли: она решила убирать полянку, как делала её мама. Совсем ещё крохотная девочка несла сухую веточку к краю полянки. Но снова потеряла равновесие, стала падать и выронила веточку.
Во время её падения снова вспыхнул голубоватый свет, изменив гравитацию Земли, а веточка отлетела к кучке лежащих на краю поляны сухих веток.
Анастасия, встав, искала глазами веточку и не могла найти её. Потом она, расставив ручки и покачиваясь, медленно подошла к другой веточке. Ещё не успела над ней наклониться, ветка стала подниматься, словно ветерок её отбросил. Отбросил сухую веточку к краю поляны. Но достаточного для такого действа ветра вокруг не было. Кто-то невидимый исполнил желаемое маленькой Анастасией.
Но она хотела делать всё сама, как делала её мама. И, наверное, протестуя против помощи невидимого союзника, подняла вверх свою маленькую ручку, слегка помахав ею.

<< Предыдущая

стр. 5
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>