<< Предыдущая

стр. 4
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

—  Это она волчицу зовёт. Ей самой почиститься, поесть нужно. Сейчас ты увидишь, как они между собой дружно разговаривать будут, — прокомментировала Анастасия.
Через некоторое время на краю поляны появилась волчица, но медведица встретила её появление совсем не приветственным, а грозным рычанием. И волчица повела себя отнюдь не дружелюбно. Она осмотрела всю поляну. Пружинистой походкой прошлась немного по краю поляны, залегла, потом вдруг сделала сильный прыжок, снова залегла, будто готовясь нападать.
—  Где же дружелюбие их? — спросил я. — Чего медведица позвала, а сама рычит на неё? И волчица тоже грозно ведёт себя?
—  Так они поговорили между собой. Медведица рычанием остановила волчицу, чтобы посмотреть, всё ли с ней в порядке. Не больна ли чем-нибудь, не опасно ли её подпускать к ребёнку человеческому. Достаточно ли сильна, чтобы суметь охранять его. Волчица показала, что с ней всё в порядке. На деле показала, не словами. Ты же видел, и прошлась, и прыгнула достаточно высоко.
Медведица действительно, понаблюдав за волчицей, спокойно заковыляла с поляны. Волчица легла на траву невдалеке от маленького. Малыш ещё некоторое время что-то разглядывал, трогал в траве, потом, заметив волчицу, пополз к ней. Когда подполз, ручками стал трогать её за морду, гладил пальчиком зубы в открытой волчьей пасти, хлопал ладошкой по языку. Волчица лизнула его в лицо, потом маленький Владимир подполз к брюху, потрогал соски волчицы, обсосал свою руку и поморщился.
—  Нашему сыночку кушать время настаёт, — снова заговорила Анастасия. — Но он ещё не настолько проголодался, чтоб у волчицы молоко есть. Я сейчас отойду ненадолго, а ты с краю на полянке посиди, если он увидит и заинтересуется, приползёт к тебе. Только сам его не хватай. Он человек уже, хоть и маленький на вид, бессмысленные улюлюканья он не поймёт. К тому же насилие свершится, если без согласия на ручки его взять. Не поймёт он тебя, если схватишь помимо воли. Даже если из хороших побуждений, но помимо воли. Неприятное впечатление о себе оставишь.
—  Хорошо, не буду я хватать. Так посижу. А волчица не тронет меня?
—  У тебя сейчас запах такой, что не тронет.
Анастасия два раза хлопнула себя по бедру, волчица встала, посмотрела в её сторону, на ребёночка, снова заигравшегося с какой-то букашкой, и подбежала к Анастасии.
Анастасия встала ко мне вплотную и подозвала волчицу подойти ближе и лечь ей жестом приказала.
—  Может, мне погладить её, чтобы подружиться окончательно, — предложил я.
—  Не понравится ей покровительственная фамильярность с твоей стороны. Она всё поняла и не тронет тебя, но и показного превосходства не потерпит, — ответила Анастасия. Отправила волчицу снова на поляну и побежала по каким-то своим делам, пообещав скоро вернуться.
Я вышел из-за кустов, откуда мы с Анастасией украдкой наблюдали за происходящим на поляне. Вышел и сел на траву метрах в десяти от маленького Владимира. Так и сидел на траве минут пятнадцать. Он на меня ноль внимания. Я подумал, если я буду продолжать тихо сидеть, он на меня никогда внимания не обратит. И я щёлкнул раза два языком.
Малыш повернул головку и увидел меня. Сын! Мой сын с интересом неотрывно смотрел на меня, и я на него с волнением смотрел, даже тело от волнения нагреваться стало.
Хотелось подбежать, схватить на руки маленькое тельце, потискать, прижать его к груди. Но просьба Анастасии, а главное, присутствие волчицы сдерживали.
И тут мой маленький сын медленно пополз ко мне. Смотрит на меня неотрывно и ползёт. А в груди у меня сердце так забилось, что слышно его стало, и чего бьётся оно так? Может малыш испугаться, как оно колотится.
А он полз, полз и снова чем-то в траве заинтересовался, стал ручкой тянуться за какой-то букашкой. Потом рассматривать стал что-то ползущее на своей ручке. Три метра. Всего три метра не дополз до меня мой маленький сын.
Из-за какой-то букашки. И что за мир в этой траве, что за жизнь, так его интересующая. Ну и порядки, ну и правила тут лесные. Перед ребёнком отец родной, а его букашка больше интересует. Не должно так быть. Должен понимать ребёнок — отец важнее букашки.
Вдруг малыш снова поднял голову в мою сторону, улыбнулся беззубым ротиком и быстро, шустрей обычного, пополз. Я уже приготовился схватить его, но увидел, он полз мимо, не обращая внимания на меня.
Я оглянулся и увидел: сзади, чуть в стороне от меня, стояла улыбающаяся Анастасия, она присела и положила на траву руку ладонью вверх. Улыбающийся малыш лез к материнской груди. Анастасия не схватила его, а лишь слегка помогла долезть, лишь слегка помогала ему добраться к своей груди. Малыш уже лежал на её руках, хлопал своими ручонками по обнажённой материнской груди и улыбался Анастасии. Потом он потрогал и погладил сосок её груди, прильнул к нему губами и стал сосать упругую грудь Анастасии. Анастасия лишь один раз взглянула на меня, и то палец к своим губам прижала, показывая, чтоб молчал. Я и сидел молча всё время, пока она кормила сына.
Казалось, Анастасия во время кормления вообще забыла о моём присутствии. Да и про мир весь окружающий не думала. Она всё время смотрела только на сына. И ещё казалось, что они как-то общаются друг с другом. Потому так казалось, что малыш сосёт-сосёт и вдруг прекращает, отрывается от соска и смотрит на лицо Анастасии. Иногда улыбаясь смотрит, а иногда серьёзно. Потом он затих и некоторое время поспал на руках. Когда проснулся, снова заулыбался, и Анастасия посадила его себе на ладонь, придерживая за спину.
Их лица оказались рядом, и малыш руками трогал Анастасию за лицо, прижался к её щеке своей щёчкой, и тут он снова увидел меня. И снова замер на некоторое время, с интересом рассматривая.
Вдруг он протянул в мою сторону свою ручку, подался ко мне своим тельцем и произнёс “э”. Я непроизвольно протянул к нему свои руки, тут же Анастасия передала его мне.
Я держал на руках крохотное тельце своего родного, такого желанного сына! Всё на свете забылось. И очень сильно захотелось сделать что-нибудь для него. Малыш трогал моё лицо, ткнулся в него губами и, отпрянув, поморщился, видно, укололся о небритое лицо. А дальше, сам не знаю, как получилось у меня, нестерпимо захотелось поцеловать маленькую тёплую щёчку. И я решился поцеловать! Но вместо поцелуя почему-то два раза быстро лизнул его в щёчку, как волчица делала. Малыш отпрянул от меня и с удивлением захлопал глазками. Звонкий заливистый смех Анастасии заполнил поляну. Малыш тут же протянул к ней ручки и тоже засмеялся, заёрзал в моих руках. Я понял, он просит отпустить себя, мой сын уходит от меня. Подчиняясь его воле, установленным здесь правилам общения, я осторожно опустил его на траву. Малыш сразу же направился ползти к Анастасии, она, смеясь, вскочила и, оббежав меня, с другой стороны села, совсем рядом со мной. Малыш тут же развернулся и, улыбаясь, пополз к нам, залез к Анастасии на руки и ручкой снова меня потрогал за лицо. Так в первый раз я пообщался с сыном.





В ЧЁМ МИССИЯ ОТЦА
Мой сын, мой маленький Владимир, уснул. Он играл некоторое время после кормления с чем-то в траве. Трогал свалившуюся с Кедра шишку, лизать её пробовал. На облака смотрел, что проплывали в небе. Прислушивался к пенью птичьему, потом залез на холмик, где трава погуще, калачиком свернулся, глаза закрыл, чему-то улыбаясь, и уснул. Анастасия побежала по своим делам каким-то. Я по лесу один прогуливаться стал и думать, ничего вокруг не замечая. Одновременно чувство радости и досады не покидало меня. Я сел под Кедром на берегу озера и решил: буду так, не шевелясь, сидеть, пока не придумаю, что же как родитель я могу привнести в становление своего ребёнка. Надо придумать такое, чтобы он чувствовал, что главным для него является отец. Когда подошла Анастасия, мне сначала не хотелось с ней разговаривать. Именно её смех отвлёк от меня сына. Анастасия тихо сидела рядом, обхватив руками колени, задумчиво смотрела на спокойную воду озера. Она первая заговорила:
—  Ты не обижайся, пожалуйста, на меня. Так смешно выглядело ваше общение. Не удержалась я.
—  Дело не в моей обиде.
—  А в чём же?
—  Многие читатели в своих письмах о воспитании детей спрашивают, просят у тебя о системе воспитания детей всё расспросить и описать в следующей книге. А что тут описывать. Нет никакой системы, наоборот всё. У вас тут антисистема какая-то. Что, например, в такой ситуации отцы делать должны, читатель спросить может.
—  Ты очень точно определил — антисистема, её и опиши.
—  Да кому это интересно? Люди ищут толковые книжки, где сказано, что с ребёнком нужно делать, когда ему один, потом, когда ему два месяца, и так далее. По часам расписывают. Режим питания предлагают в книжках. Систему воспитания расписывают в зависимости от возраста. А здесь полное потакательство прихотям ребёнка. Вседозволенность какая-то.
—  Скажи мне, Владимир, кем бы ты хотел видеть нашего сына, когда он вырастет?
—  Как это — кем? Конечно же счастливым, нормальным, преуспевающим в жизни человеком.
—  А много ли счастливых людей среди твоих знакомых?
—  Счастливых? Ну, совсем счастливых людей, может, и немного. У каждого что-нибудь, да не ладится. То денег не хватает, то в семье неполадки или болезни разные цепляются. Но я бы хотел, чтобы мой сын избежал всяких неприятностей.
—  Подумай, как же он сможет их избежать, если ты заведомо втиснешь его в систему, по которой воспитывались все? Подумай, может быть, существует некоторая закономерность в том, что все родители хотят своих детей видеть счастливыми, а они вырастают и получаются как все. Не очень счастливые.
—  Закономерность? В чём она? Если знаешь, говори сама.
—  Давай вместе подумаем, в чём.
—  Да, над этим давно люди думают. Специалисты, учёные разные думают. Для того и изобретают различные системы воспитания, по часам расписанные, чтоб найти оптимальную систему.
—  Ты смотри вокруг внимательней, Владимир. Растут деревья, травы и цветы. Как можно расписать заранее по дням, часам, когда их поливать. Не будешь же ты поливать цветы, когда с небес вода их омывает, лишь потому, что кто-то предписал мудрёно день и час полива.
—  Ну, это слишком. Это ерунда какая-то, а не пример воспитания детей. Такого в жизни произойти не может.
—  Но происходит сплошь и рядом в жизни. Какая б не была система. Она системой будет лишь. Всегда она направлена на то, чтоб сердце, Душу отстранить ещё от маленького человека и подчинить его системе. Чтоб вырос он таким, как все, удобным для системы. И так веками длится, чтоб не допустить в Душе людской прозрения. Не допустить раскрыться человеку во всей его красе, с Душою, данной Богом. Ему! Вселенной всей властителю.
—  Ты подожди, не заводись, спокойно говори и языком нормальным. Что нужно для того, чтоб было так? Ну, чтоб вырастали дети, как ты говоришь, с Душой свободной. Властителями Вселенной, счастливыми. Как Бог того хотел.
—  Им нужно не мешать и в мыслях видеть их такими, как Бог того хотел. Стремление сил всех Света во Вселенной направлено, чтоб каждому рождённому всё лучшее из мирозданья передать. И долг родителей творящий Свет не закрывать премудростями догм надуманных. Веками споры длятся на Земле, какая из систем мудрейшей может быть. Но ты подумай сам, Владимир. Спор возможен там, где Истина закрыта. В бесплодных спорах можно бесконечно обсуждать, что в комнате находится, закрытой дверью. Но стоит дверь открыть, и ясно станет всем, и спорить не о чем, коль каждый Истину увидеть сможет.
—  Ну, кто ж, в конце концов, откроет эту дверь?
—  Она открыта. Теперь глаза Души лишь нужно распахнуть, увидеть, осознать.
— Что осознать?
— Ты о системах спрашивал меня. О расписаниях, режимах жизни говорил, что в книгах для людей их кто-то излагает. Но ты подумай сам, кто может говорить яснее, чем сам Создатель о творении своём?
— Создатель ничего не говорит. Он до сих пор молчит. Никто не слышит слов Его.
— Значений разных много у одних и тех же слов, придуманных людьми. Создатель с каждым терпеливо и с любовью говорит нетленными, прекрасными деяньями. Восходом солнышка и отблеском луны, туманом мягким и росинкою, с лучом играющей, небесную вобравшей в себя синь. Есть во Вселенной множество примеров ясных. Вокруг смотри. Тебя и каждого касаются они.
А далее, если изложить сказанное Анастасией о воспитании детей, то получится, наверное, полная противоположность тому, что происходит у нас сегодня с этим делом.
Я уже говорил, что весь их древнейший род и сама Анастасия относятся к новорождённому как к Божеству или непорочному ангелу. У них считается недопустимым прервать мыслительный процесс ребёнка.
Дедушка и прадедушка могли длительное время наблюдать, как маленькая Анастасия с увлечением рассматривает букашку или цветок, о чём-то думает. Они стараются не отвлечь её своим присутствием. Общаться начинают, когда ребёнок сам обратит внимание и захочет общаться. Анастасия утверждала, что в тот момент, когда я наблюдал, как маленький Владимир рассматривал что-то в траве, он познавал не только букашек, но и всё мирозданье.
По её словам, букашка более совершенный механизм, чем любой рукотворный и тем более примитивный конструктор.
Ребёнок, имеющий возможность общаться с этими совершенными живыми существами, сам становится более совершенным, чем от общения с мёртвыми, неживыми, примитивными предметами.
К тому же, как она утверждает, каждая травинка, букашка взаимосвязаны со своим мирозданьем и помогают впоследствии осознать сущность вселенскую и себя в ней, своё предназначение. Искусственно созданные предметы такой связи не имеют и неправильно расставляют приоритеты, ценности в мозгу ребёнка.
На замечание, что условия, в которых воспитывалась она и теперь наш сын, сильно отличаются от тех, в которых приходится воспитывать детей нашего цивилизованного мира, она ответила следующим:
—  Ещё в утробе матери своей и уж тем более когда на свет является внешне, казалось бы, беспомощный малыш, ликуют силы Света во Вселенной. Ликуют в трепетной надежде, что вновь пришедший непорочный человек, подобный Богу, станет их добрым властелином и Свет Любви усилит от Земли.
Всё для него предусмотрел Создатель. Вселенная букашкой, деревом, травинкой, зверем, внешне лютым, ему готова доброй нянькой быть. Ещё малюсенькому внешне человеку — Создателя великому творенью. В порыве вдохновенья светлого Создателем содеян человек. И для него был создан Рай Земной.
Никто не властен и ничто не властно над высшим сотворением Создателя. Его порыв любви и вдохновенья светлого уже заключены в мгновеньи каждом, народившимся на свет.
Из всех существ Вселенной необъятной одно лишь может на его судьбу влиять, встав между Богом, Раем, счастливою звездой и человеком.
—  Так, значит, есть на свете существо сильнее Бога?
—  Сильней Божественного вдохновения нет на свете ничего. Но есть ему подобное по силе существо, способное вставать между Богом — воспитателем нежнейшим, и ангелоподобным младенцем — человеком.
—  И кто же это, как его зовут?
—  То существо есть человек — родитель.
—  Что?.. Да как же может так случиться, чтобы родители желали несчастья своему ребёнку?
—  Желают счастья все. Да путь к нему забыли. Вот оттого насилие вершат с намереньем благим.
—  Хоть как-то свои утверждения ты можешь доказать?
—  Ты о системах разных воспитания твердил. Подумай. Разные они. А Истина одна. Одно лишь это говорит о том, что множество неверным поведут путём.
—  Как отличить, где истинная система, а где нет?
—  Душой открытою на жизнь попробуй посмотреть. Очисти мысль от суеты бесплодной и тогда увидишь мир, Создателя Вселенной и себя.
—  Где глаз Души, а не обычные глаза? Кто в этом может разобраться? Ты лучше обо всём конкретней говори. И оборотами попроще речевыми. Ты утверждала, что речь твоя моей подобна будет, а говоришь иначе. И меня сбиваешь на речь свою. Я чувствую, ты говоришь иначе.
—  Только чуть иначе. И ты запомнить сможешь основное. И речь моя смешается с твоею речью. И не волнуйся, не стесняйся сочетаний слов своих, речь твоя понятной будет многим людям. Для многих Душ она откроет то, что в них самих таится. Пусть в ней поэзия Вселенной претворится.
—  К чему всё это? Не хочу, чтоб кто-то мой язык менял.
—  Но ведь обиделся же ты, когда один из журналистов кондовым твой язык назвал. Я вместе с теми, кто читает, сделать так могу, что из кондового он лучшим языком из всех звучавших может получиться.
—  Ну, хорошо, пусть так потом случится, а пока простого лучше слышать языка. И так сложна проблема, непонятна. Как происходит? Почему? Что именно родители путь к счастью закрывают ребёнку своему. Да и на самом деле, так ли это? Вот в чём сначала нужно убедиться.
—  Хорошо. Коль хочешь убедиться, картины детства вспомни своего.
—  Но это трудно. Не каждый может вспомнить в младенчестве себя.
—  А почему? Не потому ль, что память, ощущения щадя, бесплодное, пустое отсекает? Внушение безысходности пытается убрать. Стереть и то, как ты в утробе матери своей переживал, мирскую ощущая брань, через переживания матери своей. И дальше, хочешь, вспомнить помогу?
—  Ну, помоги. Что дальше было и из памяти ушло?
—  А дальше ты не хочешь вспоминать, как ты, Вселенной властелин, лежал один беспомощный в кроватке. Запеленован крепко, словно связан, и за тебя с улыбкою решали, когда тебе поесть, когда тебе поспать. Обдумать ты хотел всё, осознать. Но тебя с улюлюканьем частенько к потолку бросали. “Но для чего?” — не успевал подумать ты. Ты чуть подрос, увидел множество вещей, безмолвных и бездушных, вокруг тебя, но их нельзя было касаться. Ты мог притронуться лишь к той, которую тебе преподнесли. И ты, смирившийся, пытался осознать, в чём совершенство в представленной тебе игрушке-побрякушке. Но ты не мог найти в абсурдном примитиве того, чего и не было и быть в нём не могло. Но ты ещё искал, ты не совсем сдавался и ручкой трогал, и вкусить пытался, но тщетно. Объяснение ты так и не нашёл. Тогда и дрогнул первый раз, рождённый властелином быть Вселенной. Решил, что ничего решать не можешь. Ты предан был родившими тебя и сам себя предал.
—  Ты о событиях из жизни говоришь моей. Я что, хоть чем-то отличался от других детей?
—  Я говорю конкретно о тебе. И о тебе, кто слышит в данный миг меня.
—  Так, значит, много властителей Вселенной, коль каждый им рождён? Но как же так? Что за властитель, если одним и тем же множество владеет? Или Вселенных много быть должно?
—  Вселенная одна. Едина. Неделима. Но в ней пространство у каждого своё. И целое зависит от него. От каждого.
—  Так где ж оно, моё пространство?
—  Потеряно оно. Но ты найдёшь его.
—  Когда ж я потерять успел?
—  Когда сдавался.
—  Что значит сдавался? Я как все дети был.
—  Ты, как все дети, веря в благость ближних, в родителей своих, всё чаще подавлял свои желанья. И соглашался с тем, что ты ещё ничтожный, ничего не знающий малец.
И ощущения, рожденные в тебе насилием над детством, до конца стараются с тобой пройти по жизни, стремясь потом в твоих потомков воплотиться. Ты в школу, как и все, ходил. Тебе рассказывали там, как человек был просто обезьяной. Как примитивен он. Как глупо верил в Бога. О том, что есть лишь вождь один, который знает всё. Его народ избрал. Он всех один достойней и умнее. И ты читал с самозабвением стихи о том вожде. Ты прославлял его в самозабвении.
—  Не только я стихи читал и прославлял, кого велели, я верил сам тогда.
—  Да, многие стихи читали. В соревнование вступая меж собой, кто лучше всех прославит. И ты стремился первым быть.
—  Так все тогда стремились.
—  Да, вся система требовала, чтобы у каждого едиными стремленья были. Тем и насиловала каждого. Стремясь сломить, чтоб сохранить себя.
Но вдруг, прожив часть жизни, ты узнал, что множество систем и разные они. Потом узнал, что человек, возможно, никогда и не был обезьяной. А вождь мудрейший был тиран глупейший. И жизнь неправильно прожита поколением твоим. Теперь в другой системе надо жить.
И ты родителем становишься. И, не задумываясь, дочь свою в систему новую, как в благо, отдаёшь. Уже не думая, как раньше. В недоумении погремушкой не гремишь. Насилие признав, насилие и сам творишь ты над дитём своим. Тысячелетиями сменяясь, друг за другом системы разные приходят и уходят, у каждой цель одна: убить тебя, властителя, мудрейшего творца в бездушного раба переиначить. Через родителей всё время действует система. И через тех, кто сам себя учителем мудрейшим называет. Учения новые создаст, тем самым новую родит систему. И лишь чуть присмотревшись, ясно видеть можно — стремленье старое им движет: разделить тебя и Бога. Встать между вами и заставить попытаться жить, работать на себя, тебя и Бога. В этом суть любой системы. И ты, Владимир, стал просить меня создать очередную. Я не смогу такую просьбу выполнить твою, ты сам смотри вокруг. Попробуй осознать только своей Душою.
—  Скажи, Анастасия, а наш сын? Он что же, живя в тайге дремучей, среди зверей, насилие не познал ещё нисколько?
—  Ему не ведомы насилие и страх. К нему всё большая уверенность приходит, что человеку всё подчинено и человек за всё в ответе.
— А разве не насилие, ну, хоть чуть-чуть, когда медведица облизывала, его запачканную попку после сна? На животик сын упал, когда медведица его лизнула. Когда опять пополз, она второй лизнула раз. Опять упал. Я видел, явно не понравилось ему такое подмывание. Он потому за морду и схватил медведицу, чтобы прекратила она своим языком толкаться.
— И тут же перестала медведица его лизать. Чуть позже он поймёт значение этой процедуры, но и сейчас игрой её воспринимает, он сам с медведицей играет и хочет, чтоб она за ним бежала.
—  Ты говорила, человек — умнейший во Вселенной, а сына нашего воспитывают звери. Не совсем нормально это. По телевизору я видел, одного уже взрослого человека показывали. Он младенцем к волкам попал, когда вырос и люди его поймали, он долго разговаривать не мог по-человечьи и умом, мне кажется, отстал.
—  Для сына нашего все звери, что вокруг, не воспитатели, а няньки добрые, умелые и искренне влюбленные в него. И, без сомнения на миг, они отдать готовы жизнь за человека маленького своего.
—  И долго ты их так дрессировала? Тебе и дед, и прадед помогали?
—  Зачем дрессировать? Все сделал так давным-давно Создатель.
—  Да как же так предвидеть всё заранее Он смог, чтоб каждую зверюшку научить, что делать и в какой момент? Там, на поляне, когда я наблюдал за сыном, на белок он внимание обратил, одна понравилась ему, к ней ручку протянул, заулыбался, “э” сказал протяжно. И белочка — стремглав к нему, и именно та белочка, которая понравилась ему. Малыш с ней потом играл, за лапку брал и хвостик гладил. И как же мог Создатель предвидеть ситуацию такую и белку научить?
—  Создатель мудр. Он сделал проще всё и гениальней.
—  Как?
—  От человека, лишённого агрессии, корысти, страха и многих привнесённых позже тёмных чувств, исходит Свет Любви. Не видим он, но он сильнее света солнца. Живительна энергия его. Создатель сделал так, что только человек способен обладать способностью великою такой. Лишь человек! Лишь он один живое всё способен отогреть. Вот потому живое всё и тянется к нему.
На белочек своё внимание обратил Владимир, маленький наш сын, свой взор лишь на одной остановил, на ней он сконцентрировал внимание своё, и к этой белочке пошло его тепло. Она тепла почувствовала Благодать, и бросилась к источнику, и хорошо ей было с ним играть. Любого зверя так же может сын наш подозвать.
Благодаря Создателю во всех новорождённых есть способности такие. Когда в Любви Пространстве находятся они и ничего ещё не уничтожило прекрасного начала.
С утробы матери своей Любви Пространство происходит, потом лишь расширяется оно. Дано испортить иль усовершенствовать Любви Пространство только человеку.
Вот дедушка орла тренировал, ты слышал это, тем самым он в Пространство новое привнёс. Так издревле ещё мои стремились сделать прародители, отцы и матери мои. И завтра необычный будет день, и ты увидишь, что произойдёт. Для будущего завтра будет важный день.



ПТИЦА ДЛЯ ПОЗНАНИЯ ДУШИ
На следующий день, придя к поляне, как и раньше, незаметно, мы с Анастасией наблюдали за увлечённой игрой нашего маленького сына. На краю поляны лежала волчица и тоже зорко наблюдала. Рядом с волчицей играли волчата. Я заметил, что время от времени маленький Владимир берёт в рот пальчик своей ручки и сосёт его, как это делают все младенцы почему-то. Я знал, родители разными способами должны отвлечь ребёнка от этой процедуры. Ручки его пелёнками связать или пустышку в ротик дать ребёнку. Об этом я сказал Анастасии, а она в ответ:
—  Не беспокойся, в этом есть большая польза. Наш сын облизывает с пальчиков своих пыльцу.
—  Пыльцу? Какую?
—  Цветочную пыльцу и травяную. К травинкам он руками прикасается, к цветкам. Букашки иногда по его ручке лазят, а на их лапках тоже есть пыльца. Смотри, поморщился. И пальчик изо рта убрал. Значит, с какой-то травки не понравилась ему пыльца. Теперь он наклонил головку и в ротик взять пытается цветок, попробовать на вкус. И пусть берёт. Пусть пробует Вселенную на вкус.
—  Вселенная и маленький цветок! Какая связь здесь? Или ты просто говоришь? Условно?
—  На свете всё живое Вселенскую имеет связь.
—  Но как? Где? В чём увидеть можно связь такую? Какой прибор способен зафиксировать её?
—  Прибор не нужен. Здесь нужна Душа. Тогда понять, увидеть сможешь то, что видимо днём каждым и помногу раз.
—  Что, например, Душой увидеть можно, а потом понять?
—  Вот солнце. Далеко оно от нас. Вселенская планета, а как взойдёт оно, лучом цветка коснётся, и в радости раскроется цветок. Так далеко они казались друг от друга — великое, огромное светило и маленький совсем цветок, а меж собою связаны. Не могут друг без друга.
Неожиданно Анастасия замолчала и стала смотреть вверх. Я тоже посмотрел. Увидел. Над поляной низко кружил большой орёл. Я в зоопарке примерно такого видел. Всё ниже, ниже опускался он, кружась, и вдруг когтищами своими метрах в двух от малыша земли коснулся, гордо пробежался по инерции полёта, встрепенулся, гордый на поляне встал.
Волчица вся насторожилась. Шерсть вздыбилась на ней, но нападать не стала на орла, прохаживающегося гордо по поляне.
Малыш весь возбуждённым стал. На попку сел и... Вот несмышлёныш! Он ручки к птице страшной тянет.
Ступая медленно когтищами своими, вплотную подошел к нему орёл. И голова с крючкообразным клювом нависла над головкой малыша.
А он — малыш, опасности не чувствуя совсем, орла за перья трогать ручкой стал и прикасался к ногам когтистым, хлопал ручкой по груди орла, и рот его беззубый улыбался.
Огромный клюв к головке маленькой вдруг прикоснулся, раз, второй, как будто что-то в ней ища. Потом орёл вдруг в сторону пошёл от малыша и растопырил крылья, и крыльями взмахнул, слегка над травкой в воздух приподнялся и снова встал на землю. Малыш тянулся ручками к огромной, грозной птице и звуками своими звал: “э”, “эээ”.
И вдруг орёл... Орёл зашёл за спину малыша, вдруг разбежался и взлетел! Орёл круг низко над поляной сделал, рванулся вниз и на лету схватил за плечи когтищами своими малыша.
Но когти в тельце не впивались.
Орёл под мышки пропустил их острые концы и стал, махая крыльями, кружиться по поляне, пытаясь над Землёй подняться с малышом.
Малыш дрыгал волочившимися по траве ножками, иногда лишь чуть приподнимающимися над Землёй, глазёнками таращился, вдруг заблестевшими огнём от возбуждения. И вдруг... Они поднялись! Над травой на метр поднялись, когда слились, когда толчок о Землю ножек малыша совпал с орлиным взмахом крыльев.
Орёл, кругами набирая высоту, нёс малыша, но не кричал малыш, они летели, вместе поднимаясь в синеву.
Орёл уже поднял его на уровень вершин высоких Кедров и продолжал стремиться в высоту.
Онемев от неожиданности, не в силах говорить, я за руку схватил Анастасию. А она, не отрываясь, смотрит вверх и шепчет тихо про себя:
—  Ты ещё сильный. Молодец. И пусть ты стар, но ты ещё силён. Твои могучи крылья. Взлетай! Взлетай повыше.
И орёл, несущий в своих когтях маленькое тельце крохотного ребёночка, описывал круги, поднимался всё выше в небесную синеву.
—  Зачем нужна эта экзекуция над ребёнком? Зачем подвергать его опасности такой? — выкрикнул я Анастасии, как только оправился от оцепенения.
—  Не беспокойся, пожалуйста, Владимир. Подъём орла не так опасен, как самолёта, на котором ты летал.
—  А если он ребёнка с высоты отпустит?
—  Он никогда такого не помыслит даже. И ты расслабься, не производи ни страха, ни сомнений в мыслях. Значение большое в осознании для сына нашего несёт полёт орла. Орла, поднявшего ребёночка над нашею Землёю.
—  Какое тут значение, кроме суеверия. Вот уж точно, не нужно вмешиваться в великие творения человеку. Тут я согласен. Не предусмотрен был такой подъём. Вы сами, дед твой птицу научил такому. Из суеверия какого-то, скорей всего. А для чего ж ещё? Бессмыслен этот риск!
—  Когда я маленькой была, с орлом вот этим тоже поднималась высоко. Немногое тогда ещё понять могла, но было очень, очень интересно, необычно. Полянка маленькой казалась с высоты. И необъятною, большой Земля предстала. Так ярко было всё, и необычное запомнилось надолго, навсегда. Когда я подросла, уже три годика мне было, прадедушка однажды задал мне вопрос:
—  Скажи, ответь, Анастасия, всем нравится зверюшкам, когда ласкает, гладит их твоя рука?
—  Да, всем. Они и хвостиками машут оттого, что нравится им очень ласка. И травкам, и цветкам, и деревцам — всем нравится, но хвостик не у всех есть, чтоб повилять, чтоб показать, как хорошо, когда ласкают ручки их.
—  Так, значит, всё желает руки твоей объятие познать?
—  Да, всё живущее, растущее, и маленькое, и большое.
—  И Земля большая тоже хочет ласки? Ты Землю видела, её величину?
Картина яркая с орлом запомнилась мне с младенчества. Величину Земли я знала не понаслышке. И потому ответила прадедушке не медля:
—  Земля большая, край её не виден. Но если ласки все хотят, то, значит, и Земля её желает. Но кто же сможет Землю всю обнять? Она так велика, что даже, дедушка, твоих не хватит ручек, чтоб Землю всю обнять...
Прадедушка раскинул руки в стороны, посмотрел на них и подтвердил, со мною согласившись:
—  Да, ручек не хватает и моих, чтоб Землю всю обнять. Но ты сказала, как и все, Земля желает ласки?
—  Да, она желает. От человека ласки все хотят.
—  Вот ты, Анастасия, всю Землю и должна обнять. Подумай, как обнять. — Прадедушка ушёл.
Как Землю всю обнять, я стала думать часто. И не могла придумать. И знала, что со мной прадедушка не будет говорить, вопроса не услышу от него, пока задачу не смогу решить, и я старалась.
Но больше месяца прошло. Задача не решалась. И вот однажды я на волчицу посмотрела ласково, издалека. Она стояла на другом конце поляны.
Волчица завиляла вдруг хвостом под взглядом. Потом я стала замечать, что радуются все зверюшки, когда на них посмотришь с радостью и лаской. И расстояние до них и их величина здесь не важны. Их радость также посещает от взгляда, или когда подумаешь о них с любовью. Я поняла, им так же хорошо становится, как раньше от руки, когда рукой ласкаешь. Тогда и поняла... “Я” есть с ручками и ножками своими, но есть ещё “Я” большая, чем ручками возможно показать. И эта большая, невидимая, тоже я. Так, значит, человек устроен каждый, как и я. И это большее моё сумеет Землю всю обнять.
Когда прадедушка пришёл, ему сказала я, вся радостью пылая:
—  Смотри, дедулечка, смотри, зверюшки радуются все, не только когда их ручкой обнимаю, но и когда издалека на них смотрю. Невидимое, но моё их что-то обнимает, оно и Землю может всю обнять.
Я Землю обниму невидимой собою! Анастасия я. Есть маленькая я, и есть большая. А как называть себя, другую, ещё не знаю. Но я подумаю, как правильно назвать, и назову, и всё тебе, дедулечка, отвечу. Тогда и ты со мной заговоришь?
Прадедушка заговорил со мною сразу:
—  Зови вторую, внученька, себя — Душою. Своей Душою. И береги Её, и действуй Ею, необъятной.
—  Скажи, Владимир, сколько было лет тебе, когда свою смог осознать, почувствовать ты Душу?
—  Не помню точно, — ответил я Анастасии и подумал, познал ли я свою Душу вообще и как другие познают её, во сколько лет? И в степени какой? Быть может, просто говорим мы о Душе, не чувствуя себя едиными с Душою, не думая о своём “Я” втором, невидимом. Да и насколько важно чувствовать всё это, для чего?
Движущаяся вверху точка стала быстро увеличиваться. Орёл, описывая круги, опускался над поляной. Когда кружил ниже крон деревьев, я увидел раскрасневшееся личико малыша, его блестящие от возбуждения глазёнки. Растопыренные в сторону ручки двигали пальчиками в такт взмахов крыльев птицы необычной. Когда маленькие ножки коснулись земли и стали волочиться по траве, когти орла разжались. Малыш упал, перевернулся на траве и быстро встал на четвереньки, сел, головкой завертел, он друга стал недавнего искать.
Орёл, покачиваясь, в сторону от малыша пошёл, но повалился набок. Метрах в десяти от малыша неловко как-то на траве лежал орёл и в сторону одно крыло своё откинул. Дышал он тяжело, а с клювом голова к траве склонилась.
Малыш его увидел, заулыбался и пополз к орлу. Орёл встать попытался навстречу малышу, но снова завалился набок. Оскалившаяся злобно волчица в два прыжка оказалась между орлом и малышом. С волнением Анастасия прошептала:
—  Как совершенны и строги твои законы, ты человеку изначально всё отдал, Создатель. Твоим законам следует волчица, но жалко, очень жалко мне орла.
—  Что происходит? Почему волчица агрессивна, злится? — спросил Анастасию я.
— Орла к Владимиру теперь волчица не подпустит, его больным считает, раз он на бок завалился. Напасть на него может, чтоб отогнать с поляны. Не должен нападение Владимир видеть, не поймёт пока. О, что же?.. Что же предпринять?..
И тут орёл вдруг встрепенулся, на ноги твёрдо встал, гордо вскинулась его голова, два раза щёлкнул грозный клюв. Уверенной, гордой походкой орёл шёл к малышу. Волчица вроде успокоилась, посторонилась, но далеко не отошла, готовая в любой момент к прыжку, она неотрывно следила за происходящим.
Малыш трогал огромную птицу сначала за клюв, потом стал тянуть за перья крыла, трепать крыло и что-то требовать или просить, всё повторяя: “э... э...”, “аа...”.
Крючкообразный клюв прикасался к темечку малыша и к плечу с рубцами от когтистых лап.
Потом орёл, наклонив к земле голову, сорвал клювом какой-то маленький цветочек и положил его в не закрывающийся, как у птенца, ротик малыша, всё произносящий свои звуки. Орёл покормил маленького человечка, как своего птенца, но снова пошатнулся. Волчица злобная готовилась к прыжку. И вдруг орёл... Разбег... Взмах крыльев... Взлёт!
Он поднимался выше, выше, потом вдруг резко пикировал к поляне, не долетая метра полтора земли, выравнивал полёт и снова вверх взмывал. Малыш махал ему руками, тянулся, звал, смеялся ртом беззубым. Анастасия, неотрывно за орлом следя, с волнением шептала:
—  Не надо так. Ты хорошо всё сделал. И ты здоров, я знаю, ты не болен. Ну, отдохни же, отдохни. Спасибо! Я верю, верю, ты здоров! Ты просто стар немножко. Отдохни!..
Орёл ещё раз сделал свой сложный пируэт, да так, что зацепил когтями за траву и всё же он не встал ногами, не оттолкнулся от земли, а, крыльями взмахнув могуче, сумел подняться в воздух, сорвав пучок травы когтями. Он сделал круг, осыпал сверху малыша травинками и стал всё выше, выше в небо подниматься. Анастасия неотрывно следила, даже когда он в точку превратился, всё смотрела на орла. Я тоже почему-то всё смотрел, как точка от поляны удалялась. Сначала просто вверх, потом вдруг резко в сторону, подальше от поляны. Вдруг точка пошла к земле, и вскоре стало видно, как то одно, то второе крыло раскрываются от ветра, не от продуманных усилий птицы.
И не махал, и не планировал своими крыльями орёл, он просто падал. Крылья на ветру его трепались, от ветра сами раскрывались.
Воскликнула Анастасия:
—  Ты умер в небе, наверху! И там остался. Ты сделал всё, что мог для человека сделать. Спасибо... Тебе за высоту спасибо, старый мой учитель.
Орёл всё падал, а вверху над ним других два молодых орла кружили.
—  Твои птенцы, окрепшие уже. Ты сделал всё и для их будущего тоже, — шептала Анастасия упавшему где-то за поляной старому орлу. Как будто мёртвый он слышать мог её.
Два молодых орла кружили уже низко над поляной. Я знал, они его птенцы, и им малыш махал...
—  Ну, надо же. Зачем эта бессмысленная жертва? Зачем он так? И всё для человека? Зачем же так стараются они, Анастасия? За что они так жертвуют собою?
—  За Свет, от человека исходящий. За Благодать, что может дать им человек, и за надежду для детей своих. Теперь птенцы его увидят, ощутят от Человека Свет Живительной Любви! Смотри, Владимир, наш сын орлятам улыбнулся, они летят к нему. Быть может, понимал орёл, что в этом Свете, от человека исходящем, Благодатном Свете, и его частичка будет.
—  За Свет от всех людей так жертвовать они собой готовы?
За всех людей, кто источать способен Благодатный Свет!!!



СИСТЕМА
Анастасия ушла готовиться, чтоб сына покормить, а я в раздумье снова стал гулять по лесу.
Два фактора расстраивали. Неприятны были для меня. Первый — я как отец совершенно не находил для себя ниши, в которой мог бы поучаствовать в воспитании своего сына. Понятным стало, что мне не найти для него игрушек более интересных, чем он уже имеет. Питание тоже привозить сюда ни к чему.
Материнское молоко, свежая цветочная пыльца, потом пойдут орехи, ягоды... Конечно, детской смесью в пакетах не заменить живой продукт. И всё равно в голове с трудом укладывалась такая ситуация.
Ничего ведь нет у Анастасии, и в то же время она ни в чём не нуждается и даже ребёнка свободно обеспечивает.
По телевизору так рекламируют игрушки, разные приспособления для детей, что, кажется, без них не выживет ребёнок, а здесь они бессмысленны, и более того, — вредны. И даже кроватка не нужна ребёнку здесь. Конечно, на такой кроватке, как медведица, и в сорокаградусный мороз не замёрзнешь. Стирать простынки, пелёнки не надо. Медведица, надо же, ещё и чистюля, каждый раз у себя под мышкой скребёт лапой когтистой, как расчёской. О траву плашмя трётся, потом купается. Из воды выходит и трясётся, брызги в разные стороны летят, потом на спину ложится брюхом кверху и сушится и снова в паху своем расчёсывает.
Анастасия подводила меня к ней, дала потрогать то место, где спит малыш. Мягко там, чистенько и тепло.
Но если от меня совсем не требуется материального обеспечения, то в воспитании отец должен участвовать, это уж точно. Вот только как? Может, надо решительно и твёрдо потребовать у Анастасии ответа? Ведь я же выполнил её условия, не хватал ребёнка, не стал настаивать в использовании привезённых подарков.
Второе разочарование было оттого, что я не смогу теперь выполнить просьбу читателей и изложить конкретно расписанную систему воспитания детей. О детях вопросов в письмах много, и на читательских конференциях их всегда задают. Я обещал, что обязательно расспрошу об этом Анастасию, изложу в следующей книге систему, по которой их род из поколения в поколение детей воспитывал. И вот на тебе! Систему она вообще отрицает и, более того, говорит, что любая система вредна. Конечно же, такого быть не может. Должна быть хоть одна правильная среди вредных. И тут меня осенило. В письмах читателей и на конференциях не было ни одного вопроса по воспитанию детей, адресованного мне. Все просили ответить Анастасию, и если люди ей доверяют больше, чем нормальным специалистам из нашей жизни, и уж, конечно, больше, чем мне, то пусть она и отвечает на поставленные вопросы. Именно она обязана это сделать. А моё дело изложить в книге. У меня с изданием книги и так забот полно.
Анастасия освободилась от своих дел, подбежала весёлая, на лице румянец:
—  Всё сделала. Наш сын уснул. Ты здесь скучал один?
—  Я размышлял.
—  О чём?
—  О том, что в книжке больше нечего писать. Я говорил тебе, что люди ждут ответы на конкретно поставленные вопросы. Воспитание детей людей интересует. А что я напишу о воспитании? Ну, изложу, как ты с ребёнком общаешься, как он живёт. И что из этого? В условиях нашей жизни такие приёмы неприемлемы. Не станет же каждый медведицу, волчицу заводить, орла тренировать, да и полянки с чистенькой пыльцой на цветочках, как здесь, ни у кого нет.
—  Но смысл ведь не в медведице, Владимир. Не в орле, они лишь следствие. Есть главное. Оно найдёт в любых условиях дорогу.
—  Что — главное?
—  К ребёнку отношение. Производимые вокруг ребёнка мысли. Поверь, пойми. Христа родить лишь та способна мать, которая поверит, что Христос у ней родится, и если отношение родителей к младенцу будет, как к Христу иль Мухаммеду, последует за мыслью и младенец. И стать таким он устремится. И на природе всё равно бывают люди, и тот, кто сможет осознать, почувствовать Создателя творения, их смысл, предназначенье, тот сможет для ребёнка своего создать мир светлый и счастливый.
—  Но как почувствовать? Здесь постепенно нужно как-то. Методика нужна.
—  Только сердцем почувствовать можно, только сердце способно понять.
—  Ну а конкретнее.
—  Конкретнее ты тоже написал, когда про дачников рассказывал, и не заметил сам. К чему ж слова впустую тратить? Коль не открыты сердце и Душа, слова лишь в ветерок едва заметный превратятся...
—  Да, написал. Однако в жизни ничего не происходит.
—  Ростки едва заметны, не сразу каждому видны. Ростки, в Душе проросшие, — тем более.
—  А если не видны, зачем тогда писать? Я пишу, стараюсь, но верят, понимают далеко не все, о чём ты говоришь. Есть и такие, что даже в твоём существовании сомневаются.
—  Подумай, Владимир, быть может, сможешь смысл увидеть и в сомнениях.
—  Какой же может быть в сомнениях смысл?
—  Противодействия сомнения тормозят, вот потому для тех я существую, для кого и существую. Мы вместе с ними, рядом и в сердцах друг друга. Ещё подумай, ты сможешь осознать. Я существую потому, что есть они. Их сила созидать, творить, не разрушать. Они тебя поймут, поддержат, в мыслях рядом будут.
—  Ну, что ни говори, а надоело выслушивать оскорбительные высказывания. Развей сомнения у неверящих. Давай, выступи по телевидению, покажи что-нибудь необычное из своих способностей, — просил я Анастасию, а она в ответ:
—  Поверь, Владимир, плоть моя и чудеса, на публику творимы, в неверящих свет веры не вольют. Они лишь раздражение увеличат в тех, кому не нравится не их мировоззренье. И ты свою не трать энергию на них. Всему есть свой черёд, своя заря, коль хочешь, выйду к людям я, и выйду во плоти. Но перед этим сделать так должна, чтоб женщине, невольно посвятившей кухне жизнь, увидеть удалось и радости иные. И чтоб над мамой молодой с дитём своим, оставшейся одной, Свет воссиял любви. И дети! Понимаешь, дети! Над их Душой необходимо прекратить насилье постулатов...
—  Ну вот, опять ты завелась с мечтой своей. Прошло немало времени, как помечтала, а сделано немногое. Книжка есть, картины да стихи, а где ж твои глобальные свершения для всех людей? Только не надо говорить про светлые росточки, которые в Душе растут людской. Ты покажи такое, чтоб потрогать можно было, реально ощутить. Не можешь показать? Не можешь!
—  Могу.
—  Так покажи!
—  Коль покажу, тебя подвергну искушению до времени раскрыть лишь восходящие росточки, от злого града кто их сбережёт тогда?
—  Ты сбереги.
—  Придётся так и поступить, свою ошибку исправляя. Смотри.
Благодаря Анастасии мне удалось прикоснуться к явлению, ещё более необыкновенному и потрясающему, чем было мной описано в книгах ранее. За одно мгновение передо мной, во мне или рядом — непонятно — пронеслось множество прекрасных лиц разных по возрасту людей. Из разных мест Земли.
Это было не просто мелькание. Люди представали в своих делах прекрасных, как их лица. Была видна окружающая их обстановка, события, произошедшие с ними или благодаря им за годы их жизни. Все они были из нашей сегодняшней действительности. Многие годы потребовались бы на просмотр подобного количества информации в кино, а тут — одно мгновение, и снова предо мной Анастасия, она и позу не успела поменять свою. Заговорила сразу, как её увидел:
—  Подумал ты, Владимир, что лишь гипноз какой-то видения твои. Прошу, пожалуйста, не думай над разгадкой, с чьей помощью предстали пред тобой они. О детях говорили мы. О главном! Детей увидел ты? Скажи?
—  Да, видел я детей. Осмысленны их лица и добры. Дом сами строят дети, красивый очень дом, большой. Ещё они поют при этом. И человека среди них седого видел. Он академик, этот человек. И мне он сразу показался мудрым очень. Да только странно говорит. Считает, будто дети мудрее могут быть и даже тех, кто звания учёные имеет. С тем академиком седым общаются как с равным себе дети, и с уважением в то же время. Ну, там, в видении, о детях много было. Как странно учатся они, о чём мечтают, но это лишь видение, чего о нём твердить. В реальной жизни всё совсем иначе.
—  Ты видел жизнь реальную, Владимир, и в этом убедиться вскоре сможешь.
И надо же, случилось всё ведь точно так. Случилось! Увидел!



ПРЕТВОРИТЕ В ЖИЗНЬ ВИДЕНЬЕ СЧАСТЬЯ
Вскоре по возвращении из тайги я приехал снова в город Геленджик, где должна была проходить читательская конференция по книге. Заместитель главы Краснодарского края по Геленджикскому району повёз меня в лесную школу академика Михаила Петровича Щетинина.
Узенькая щебёнчатая дорога уводила от трассы к лесу, к небольшой, запрятанной меж гор долине. Дорога вскоре заканчивалась, упираясь в необычный двухэтажный дом-терем. Он ещё не был достроен. Из его оконных проёмов без рам лилась, выводимая детскими голосами, русская народная песня. Этот дом был из лесных видений, но теперь он был абсолютно реальным.
Никому ничего не говоря, я полез через разные стройматериалы, чтобы всё-таки своими руками дотронуться до этого дома. Когда я подходил к нему, увидел, как по приставной лестнице без перил ловко спустилась девочка лет десяти, подошла к кучке речной гальки, стала выбирать и складывать в жестяную банку из-под селёдки камешки. Когда она снова взбиралась по лестнице, я полез за ней навстречу льющейся, манящей песне. На втором этаже такие же, как она, и чуть постарше дети брали из коробочки гладкую гальку, прикрепляли её цементным раствором к стене, выкладывая на ней удивительные по красоте узоры. Две девочки мокрыми тряпочками сразу протирали бережно каждый прикреплённый к стене камушек. Они занимались своим делом увлечённо и пели. Взрослых среди них не было. Потом я узнал, что фундамент и каждый кирпичик этого дома положен детской рукой. И проект дети сами придумали, и оформление каждого уголочка своего дома.
В небольшом городке-школе такой дом не единственный. В этом удивительном месте дети сами строят свои дома, свой город, своё будущее и поют. Здесь десятилетняя девочка способна строить дом, великолепно рисовать, готовить пищу, знать бальные танцы и навыки русского рукопашного боя.
Дети лесной школы знали Анастасию. Они сами рассказывали мне о ней. В этой школе учатся триста детей из разных городов России.
В этой школе за один год осваивают курс математики десятилетней школы, одновременно изучают сразу три языка. Сюда не подбирают вундеркиндов и не делают вундеркиндов, здесь просто дают раскрыться в детях тому, что уже в них имеется.
Школа академика Михаила Петровича Щетинина относится к Министерству образования Российской Федерации, она бесплатная. Школа себя не рекламирует, в ней нет ни одного свободного места, но есть две с половиной тысячи заявлений на вдруг появившееся место.
Трудно подобрать слова, способные отобразить счастьем светящиеся дет-ские лица. Может быть, следующим фактом попробовать? Я поехал в эту школу сразу после состоявшейся в Геленджике читательской конференции. Поехал вместе с небольшой группой читателей, услышавших о предстоящей поездке.
Среди читателей была и удивительный человек Наталья Сергеевна Бондарчук — актриса, кинорежиссёр, член правления Рериховского общества. Она, великолепно разбирающаяся в эзотерике, выступала на конференции, говорила о Рерихах, об эзотерике. Об Анастасии говорила намного толковее, чем я. С Натальей Сергеевной была её десятилетняя дочь Машенька. После конференции им предстояла поездка на кинофестиваль в город Анапу, где уже находилась любимая бабушка Машеньки, известная актриса Инна Макарова. Но, как гром, как призыв к прозрению, прозвучали слова Машеньки: “Мамочка, пожалуйста, хоть на три денёчка. Хоть на три! Пока ты будешь на фестивале, сделай так, чтоб я могла остаться в этой школе”. И осталась на три дня изнеженная Машенька в этой школе к величайшему изумлению матери, произнесшей с грустью: “Видно, многое недодаём мы детям своим, что, даже любя, неосознанно обкрадываем их”.
С Натальей Сергеевной был кинооператор, он заснял, как дети школы Щетинина рассказывали о своём общении с Анастасией. О своём понимании жизни. Я приведу здесь разговор с детьми, занятыми на строительстве дома-терема. Вопросы детям задавали мы с Натальей Сергеевной.
—  Создаётся впечатление, что каждый кирпич вашего дома наполнен большой силы светлой энергией.
—  Да, это так, — отвечала нам старшая, рыжеволосая девочка. — Очень много зависит от людей, которые к ним прикасались. Мы все это делали с любовью, старались своим состоянием привнести в будущее только хорошее, радостное.
—  Кто автор проекта этого здания, колонн, рисунков?
—  Это наша совместная, общая мысль.
—  Значит, все, кто здесь работает, только внешне занимаются каждый своим, а на самом деле — это общая мысль?
—  Да, мы собираемся каждый вечер на огоньки, где продумываем, моделируем предстоящий день. Представляем образы, которые будут в нашем доме.
Ещё у нас некоторые учащиеся исполняют роль архитекторов, они конкретизируют, объединяют совместную работу.
—  Какой образ присущ помещению, в котором мы с вами сейчас находимся?
—  Образ Сварога, Огненного небесного начала. Здесь это можно увидеть по символам, по оберегам камня.
—  Среди вас можно выделить начальника, руководителя?
—  У нас есть ведущий, но вообще-то здесь работает общая мысль — лава, так мы называем.
—  Повторите, мысль — лава?
—  Да, состояние, образ, желание.

<< Предыдущая

стр. 4
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>