<< Предыдущая

стр. 17
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

инкорпорировать их в свое собственное прошлое, что создавало нечто вроде
мошеннической геральдики, когда каждый клан копирует остальные, так что вся
система имеет тенденцию к уменьшению дифференциации между ними. (Система,
вероятно, содержала также и тенденции противоположного направления, но сейчас у
нас нет необходимости обсуждать этот вопрос.)

Я последовал за аналогией и в другом направлении. Находясь под впечатлением
феномена метамерной дифференциации, я отметил, что в нашем обществе с его
иерархическими системами (сравнимыми с земляным червем или с омаром), когда
группа выделяется из родительского сообщества, обычно можно обнаружить, что
линия раздела между новой и старой группами отмечает дифференциацию моральных
принципов. Послушники уходят из монастыря и становятся пилигримами, чтобы
отличаться. Но среди ятмулов, когда две группы в деревне ссорятся и одна из них
уходит и основывает новое сообщество, моральные принципы обеих групп остаются
идентичными. В нашем обществе разделение имеет тенденцию быть еретическим (т.е.
следует за другими доктринами или моральными принципами), тогда как у ятмулов
разделение скорее носит характер схизмы (т.е. следует за другими лидерами без
изменения догм).

Вы можете заметить, что в одном пункте я уклонился от моей аналогии и вопрос по-
прежнему не вполне ясен. Когда с поперечно сегментированным животным происходит
поперечное разделение или продольное отпочкование, то продукты этого
отпочкования или разделения идентичны, и последующая часть, которая удерживалась
под контролем предшествующей, освобождается от этого контроля и развивается в
нормальное, полноценное животное. Следовательно, с моей аналогией не все в
порядке, когда я рассматриваю дифференциацию, сопровождающую разделение в
иерархическом обществе, как сравнимую с той, которая существует у поперечно
сегментированного животного перед разделением. Это отклонение от аналогии,
несомненно, заслуживает исследования. Оно заставит нас более точно изучить
асимметричные отношения, существующие между единицами в обоих случаях, и
поднимет вопросы о реакциях подчиненного члена на его позицию в асимметрии. Я
этот аспект вопроса пока не исследовал.

Получив некоторый вид концептуального каркаса, внутри которого можно было
описывать взаимоотношения кланов, я перешел к рассмотрению взаимоотношений
различных возрастных ступеней, используя тот же каркас. Везде, где можно
ожидать, что возраст создает базу для последовательной дифференциации, следует
ожидать, что мы обнаружим некий аналог поперечной сегментации с асимметричными
отношениями между последовательными ступенями. Система возрастных ступеней в
известной степени укладывалась в эту картину. Каждая ступень имеет свои
церемонии и свои секреты посвящения в эту ступень. В этих церемониях и секретах
было удивительно легко проследить метамерическую дифференциацию. Церемонии,
полностью развитые на вершине системы, по-прежнему поддаются различению в своей
базовой форме и на более низких уровнях, однако становятся все более
рудиментарными при движении по уровням вниз.

Однако инициационная система содержит одну очень интересную особенность, которая
отчетливо проступила, когда моя точка зрения определилась в терминах сегментации
животных. Ступени перемежаются таким образом, что вся система состоит из двух
противостоящих групп. Одна группа состоит из ступеней 3, 5, 7 и т.д. (т.е. из
нечетных), а другая состоит из ступеней 2, 4, 6 и т.д., причем эти две группы
поддерживают вид отношений, который я уже описывал как "симметричный", т.е.
каждая осуществляет санкции в виде ссоры с другой, когда нарушаются их права.

Таким образом, даже там, где мы могли бы ожидать самой определенно выраженной
иерархии, у ятмулов она заменена на безголовую систему, в которой одна сторона
симметрично противостоит другой.

После этого вывода мое исследование, находившееся под воздействием многих других
видов материала, перешло к рассмотрению вопроса с других точек зрения. Особенно
это касалось психологической проблемы, может ли предпочтение скорее
симметричных, нежели асимметричных, отношений быть внедрено в индивидуума, и
каковы могут быть механизмы подобного формирования характера. Но сейчас нам нет
надобности в это углубляться.

Сказанного выше достаточно для привнесения методологической темы: туманная
"интуиция", позаимствованная из некоторой другой науки, ведет к точным
формулировкам той другой науки, в терминах которой возможны более плодотворные
размышления о нашем собственном материале.

Заметьте, что форма, в которой я использовал биологические находки, в
действительности сильно отличалась от той формы, в которой зоолог стал бы
говорить о своем материале. Там, где зоолог мог говорить об аксиальных
градиентах, я говорил об "асимметричных отношениях между последовательными
сегментами". В своих формулировках я был готов придавать слову
"последовательный" одновременно два значения: по отношению к животному материалу
оно означало морфологические серии в конкретном трехмерном организме, тогда как
по отношению к антропологическому материалу слово "последовательный" означало
некое абстрагированное свойство иерархии.

Я думаю, будет честно, если я скажу, что пользуюсь аналогиями в некоторой
любопытной абстрактной форме: как я заменяю "аксиальные градиенты" на
"асимметричные отношения", я также наделяю слово "последовательный" некоторым
абстрактным смыслом, который делает его применимым в обоих видах случаев.

Это приводит нас еще к одному очень важному лейтмотиву моего мышления - к
привычке конструировать абстракции, относящиеся к терминам сравнения сущностей.
В качестве иллюстрации я могу ясно вспомнить первый случай, когда я согрешил
такой абстракцией. Это было в Кембридже на экзамене по зоологии, и экзаменатор
пытался заставить меня ответить хотя бы на один вопрос из каждого раздела этой
дисциплины. Я всегда считал сравнительную анатомию пустой тратой времени, но на
экзамене столкнулся с ней лицом к лицу, не имея необходимых детальных знаний.
Меня попросили сравнить мочеполовую систему амфибии с аналогичной системой
млекопитающего, а я мало что об этом знал.

Необходимость - мать изобретательности. Я решил, что должен быть способен
защитить ту позицию, что сравнительная анатомия есть нелепая трата времени. Как
вы, вероятно, знаете, зоологи традиционно имеют дело с двумя видами сравнимости
органов - гомологией и аналогией. Говорят, что органы "гомологичны", если можно
показать, что они имеют подобную структуру или проявляют подобные структурные
отношения с другими органами. Например, хобот слона гомологичен носу и губе
человека, поскольку он имеет те же формальные отношения с другими частями
(глазами и т.д.), однако хобот слона аналогичен руке человека, поскольку оба
имеют подобное применение. Пятнадцать лет назад сравнительная анатомия
бесконечно вращалась вокруг этих двух видов сравнимости, которые, кстати,
являются хорошими примерами того, что я имею в виду под "абстракциями,
определяющими термины сравнения сущностей".

Моя атака на систему заключалась в предположении о возможном существовании
других видов сравнимости, способных затуманить вопрос до такой степени, что
простого морфологического анализа будет недостаточно. Я утверждал, что
двусторонние плавники рыбы традиционно рассматриваются как гомологичные
двусторонним конечностям млекопитающего, однако хвост рыбы, срединный орган,
традиционно рассматривается как "отличающийся" или, в лучшем случае, как
"аналогичный" плавникам. Но как быть с двухвостой японской золотой рыбкой? У
этого животного факторы, вызывающие аномалию хвоста, также вызывают ту же
аномалию в двусторонних плавниках, следовательно, здесь имеется другой вид
сравнимости: эквивалентность в терминах процессов и законов роста. Я не знаю,
какую оценку я получил за свой ответ. Кстати, гораздо позднее я выяснил, что
горизонтальные плавники золотой рыбки едва ли подвержены, если вообще
подвержены, влиянию тех факторов, которые вызывают аномалию хвоста, однако я
сомневаюсь, что экзаменатор заметил мой блеф. Я также обнаружил любопытный факт,
что в 1854 году Гекель (Haekel) фактически придумал слово "гомономия"
("homonomy") для обозначения именно того вида эквивалентности, который я тогда
изобрел. Насколько мне известно, это слово вышло из употребления, и, когда я
писал свой ответ, им уже не пользовались.

Для меня же, однако, эта идея была новой, и я додумался до нее сам. Я
почувствовал, что открыл способ думать. Это было в 1926 году, и этот старый ключ
(если хотите - рецепт) с тех пор со мной. Тогда я не понял, что получил рецепт,
и должно было пройти еще десять лет, чтобы я полностью осознал значение этой
истории про аналогию-гомологию-гомономию.

Вероятно, будет интересно изложить некоторые детали моих разнообразных стычек с
этими концепциями и тем рецептом, который в них содержался. Вскоре после того
экзамена, о котором я рассказал, я пришел в антропологию и на некоторое время
перестал думать. Я скорее изумлялся, что мне делать с этим предметом, и ни в чем
не получал ясности, кроме неприятия большинства традиционных подходов, которые
мне казались бессмысленными. В 1930 году я написал небольшую пародию на
концепцию тотемизма, которая свидетельствовала, во-первых, что тотемизм у
ятмулов является истинным тотемизмом, поскольку содержит "высокий процент"
характеристик тотемизма, перечисленных в "Замечаниях и вопросах по
антропологии", изданных более или менее авторитетным Королевским институтом
антропологии, затем переходила к вопросу о том, на какой тип эквивалентности мы,
по нашему мнению, ссылаемся, когда приравниваем некоторые фрагменты культуры
ятмулов к тотемизму Северной Америки, и далее углублялась в гомологию-гомономию.

В этой дискуссии об "истинном" тотемизме мои абстракции гомологии-гомономии были
по-прежнему совершенно ясными, и я использовал концепции с ясным (хотя и не
артикулированным) пониманием того, каким видом абстракций они являлись. Однако
интересно, что впоследствии я забыл об этом, когда для анализа материала по
ятмулам создал некоторые другие сравнимые абстракции, которые внесли путаницу в
вопрос.

Меня особенно интересовало изучение того, что я называл "ощущением" культуры, и
мне наскучило традиционное изучение более формальных деталей. С такими
неоформившимися представлениями я отправился в Новую Гвинею и в одном из своих
первых писем домой жаловался на безнадежность попыток насыпать соли на хвост
такой неосязаемой концепции, как "ощущение" культуры. Я наблюдал обычные группы
туземцев, жующих бетель, плюющих, смеющихся, шутящих, и остро чувствовал
мучительную невозможность того, что я хотел.

Год спустя, по-прежнему находясь в Новой Гвинее, я прочел Arabia Deserta
(Doughty, 1888) и с дрожью осознал, что Даути в известном смысле сделал то, что
я хотел. Он насыпал соли на хвост той самой птице, за которой я охотился. Однако
я также с грустью осознал, что он использовал не тот вид соли. Меня не
интересовало достижение литературной или художественной репрезентации "ощущения"
культуры, меня интересовал ее научный анализ.

В целом, я думаю, Даути поддержал меня, и величайшая поддержка, полученная мной
от него, явилась результатом некоторых ошибочных мыслей, которые он мне
подсказал. Мне показалось, что было невозможно понять поведение его арабов без
"ощущения" их культуры, и из этого, казалось, следовало, что "ощущение" культуры
играло в некотором роде каузативную роль в оформлении поведения туземцев. Это
поощрило меня продолжать считать, что я работаю над чем-то важным - по крайней
мере, пока. Однако это также направило меня к тому, чтобы рассматривать
"ощущение" культуры как нечто гораздо более конкретное и каузативно активное,
чем я имел какое-либо право делать.

Эта ложная конкретность позднее была усилена языковым обстоятельством. Рэдклифф-
Браун (Radcliff-Brown) привлек мое внимание к старому слову "этос" ("ethos") и
сказал мне, что это и есть то, что я пытаюсь изучать. Слова - опасная вещь, и
вышло так, что "этос" в некоторых отношениях оказался очень плохим словом. Если
бы мне пришлось создать свое собственное слово для того, что я хотел сказать, я
мог бы сделать это лучше, и это избавило бы меня от большой путаницы. Думаю, я
предложил бы что-то вроде "этономии" ("ethonomy"), что напоминало бы мне, что я
ссылаюсь на абстракцию того же порядка, что и гомология или гомономия.
Неприятность со словом "этос" состоит в том, что оно слишком короткое. Это -
унитарное слово, единое греческое существительное, и в качестве такового оно
помогло мне продолжать думать, что оно указывает на нечто унитарное, чему я мог
по-прежнему приписывать каузативность. Я обращался с этим словом так, словно это
была категория поведения или разновидность фактора, придающего форму поведению.


Всем нам знакомо это небрежное использование слов в таких фразах, как: "у войны
экономические причины", "экономическое поведение", "он находился под влиянием
своих эмоций", "его симптомы - результат конфликта между его супе-рэго и его
ид". (Я не уверен, сколько этих заблуждений содержится в последнем примере. По
грубой оценке кажется, что их пять с возможным шестым, но может быть и больше.
Психоанализ прискорбно ошибся, использовав слова, которые слишком коротки и из-
за этого кажутся более конкретными, чем есть на самом деле.) В своем обращении
со словом "этос" я был повинен именно в этой разновидности низкопробного
мышления, и вы должны меня извинить, если в поисках моральной поддержки для этой
исповеди я сделал отступление, чтобы показать, что и другие совершали по меньшей
мере то же преступление.

Давайте рассмотрим стадии моего впадения в заблуждение и то, как я из него
вышел. Думаю, что первый шаг на пути к избавлению от греха заключался в
умножении преступлений - и можно многое сказать в пользу этого метода. В конце
концов, порок, будь он физическим или интеллектуальным, - глупое занятие, и
эффективное излечение иногда может быть достигнуто такой степенью потворства,
что пациент сам это осознает. Это способ доказать негодность данной линии
мышления или поведения посредством ее экспериментальной экстраполяции до
бесконечности, что делает очевидной ее абсурдность.

Я умножил свои преступления посредством создания еще нескольких концепций
примерно той же степени абстракции, что и "этос": у меня были "эйдос",
"структура культуры", "социология" - и со всеми ними я обращался так, словно они
были конкретными сущностями. Я изображал отношения между этосом и структурой
культуры наподобие отношений между рекой и ее берегами: "Река формирует берега,
а берега направляют реку. Аналогично этос формирует структуру культуры и
направляется ею". Я по-прежнему искал физические аналогии, но теперь положение
было не совсем таким, как тогда, когда я искал аналогии ради получения
концепций, которые мог использовать при анализе собранного материала. Теперь я
искал физические аналогии, которые мог использовать при анализе своих
собственных концепций, а это гораздо менее приемлемое занятие. Я, разумеется, не
имею в виду, что другие науки не могут помочь в попытках исправить ваше мышление
- они, несомненно, могут. Например, физическая теория размерностей может оказать
огромную помощь в этой области. Я имею в виду, что когда некто ищет аналогии для
прояснения материала определенного рода, то бывает неплохо узнать, каким образом
анализировался аналогичный материал. Но когда некто ищет прояснения своих
собственных концепций, ему следует искать аналогии на равном уровне абстракций.
Тем не менее, мне нравились эти сравнения с реками и их берегами, и я относился
к ним совершенно серьезно.

Здесь я должен ненадолго отклониться, чтобы описать мыслительный и речевой трюк,
который нахожу полезным. Когда я сталкиваюсь с неясным понятием и чувствую, что
время для его строгого выражения еще не пришло, я придумываю для его обозначения
некоторое расплывчатое выражение и не пытаюсь предрешать вопрос, наделяя понятие
слишком значащим термином. Таким образом, я наскоро присваиваю ему какой-то
короткий конкретный общеупотребительный термин, скорее англо-саксонский, чем
латинский. Я говорю о "веществе" культуры, о "частичках" культуры или об
"ощущении" культуры. Эти короткие англо-саксонские термины имеют для меня
определенный привкус, который постоянно напоминает мне, что стоящие за ним
концепции туманны и ожидают анализа. Этот трюк подобен завязыванию узелка на
носовом платке, однако имеет то преимущество, что по-прежнему позволяет мне,
если можно так выразиться, продолжать использовать носовой платок для других
целей. Я могу продолжать использовать туманную концепцию в ценном процессе
расплывчатого мышления, при постоянном напоминании, что мои мысли являются
расплывчатыми.

Однако эти сравнения этоса с рекой, а культурных формулировок или "структуры
культуры" с ее берегами не были англо-саксонскими "напоминателями" о чем-то
оставленном для позднейшего анализа. Они были, как я думал, реальными вещами,
реальным вкладом в наше понимание работы культуры. Я считал, что существует один
феномен, который можно назвать "этосом", и другой, который можно назвать
"структурой культуры", и что эти два феномена работают совместно и оказывают
друг на друга взаимное влияние. Все, что мне оставалось сделать - это разделить
эти два вида феноменов, чтобы и другие люди могли проделывать тот же анализ, что
и я.

Эти усилия по разделению я отложил на потом, поскольку, возможно, чувствовал,
что проблема еще не вполне созрела, и продолжал культурный анализ. То, что я
сделал, я по-прежнему считаю хорошей работой. Я хочу акцентировать последнее
замечание; фактически значительный вклад в науку может быть сделан с весьма
топорными и корявыми концептами. Мы можем смеяться над той неуместной
конкретностью, которая кишит в каждом слове психоаналитических текстов, однако,
несмотря на все путаное мышление, идущее от Фрейда, психоанализ остается
выдающимся достижением, возможно, практически единственным достижением в нашем
понимании семьи - монументом во славу важности и значения расплывчатого

<< Предыдущая

стр. 17
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>