<< Предыдущая

стр. 25
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

игнорирует "чувства". На самом деле он полагает, что "сердце" имеет точные
алгоритмы.)

Однако эти алгоритмы сердца (или, как говорят, бессознательного) закодированы и
организованы способом, тотально отличным от алгоритмов языка. А поскольку
значительная часть сознательного мышления структурирована логикой языка,
алгоритмы бессознательного недоступны вдвойне. Сознательный ум вообще имеет
ограниченный доступ к этому материалу, но даже тогда, когда такой доступ
открывается (например, в сновидениях, искусстве, поэзии, религии, интоксикации и
т.д.), по-прежнему встает устрашающая проблема перевода.

На фрейдистском языке обычно говорят, что операции бессознательного
структурированы в терминах первичного процесса, в то время как сознательные
мысли (а особенно вербализированные мысли) выражаются вторичным процессом.

Насколько мне известно, о вторичном процессе никто ничего не знает. Однако
обычно предполагается, что все знают о нем всё, поэтому я и не стану пытаться
описывать вторичный процесс в деталях, предполагая, что вы знаете о нем не
меньше меня.

Первичный процесс характеризуется (по Фенишелю) отсутствием отрицания, временных
форм, какой бы то ни было идентификации лингвистического наклонения (т.е.
изъявительности, сослагательности, желательности и т.д.) и метафоричностью. Эти
характеристики базируются на опыте психоаналитика, занимающегося толкованием
сновидений и паттернов свободного ассоциирования.

Верно и то, что предмет дискурса первичного процесса отличается от предмета
языка и сознания. Сознание говорит о вещах или лицах и связывает предикаты с
упомянутыми конкретными вещами или лицами. В первичном процессе вещи или лица
обычно не идентифицируются, а в фокусе дискурса находятся те отношения между
ними, существование которых утверждается. В действительности, это только другой
способ сказать, что дискурс первичного процесса - метафорический. Метафора
оставляет неизменными отношения, которые она "иллюстрирует", но заменяет relata
["объекты, связанные отношениями"; от relatio - отношения - лат.] другими вещами
или лицами. Попросту говоря, факт использования метафоры маркируется вставкой
слов "как если бы" или "подобно". В первичном процессе (как и в искусстве) нет
маркеров, которые указали бы сознательному уму на метафоричность материала
сообщения.

(Для шизофреника главный шаг к большей конвенциональной нормальности состоит в
способности к фреймингу своих шизофренических утверждений или комментариев его
голосов в терминологии "как если бы".)

"Отношения", однако, сфокусированы несколько уже простого указания на то, что
материал первичного процесса метафоричен и не идентифицирует специфических
relata. Предмет сновидения и других материалов первичного процесса - это
фактически отношения в более узком смысле - между "Я" и другими лицами или между
"Я" и окружающей средой.

Англичанам, которых не греет идея, что чувства и эмоции суть внешние знаки
точных и сложных алгоритмов, обычно приходится объяснять, что эти отношения
(между "Я" и другими, между "Я" и окружающей средой) фактически являются
предметом так называемых "чувств" - любви, ненависти, страха, уверенности,
тревоги, враждебности и т.д. Очень жаль, что эти абстракции, ссылающиеся на
паттерны отношений, получили имена, которые обычно используются способом,
предполагающим, что "чувства" характеризуются скорее количеством, чем точным
паттерном. Это - один из бессмысленных вкладов психологии в искаженную
эпистемологию.

Как бы то ни было, для наших нынешних целей важно отметить, что описанные выше
характеристики первичного процесса суть неизбежные характеристики любой системы
коммуникации между организмами, которым приходится использовать только
иконическую коммуникацию. Те же ограничения характерны для художника, для
сновидящего, для млекопитающего и птицы. (Коммуникация насекомых - это,
возможно, нечто другое.)

В иконической коммуникации нет временных, форм, нет простого отрицания, нет
маркеров модальностей.

Отсутствие простых отрицаний представляет особый интерес, поскольку часто
заставляет организмы говорить противоположное тому, что они имеют в виду, чтобы
суметь выразить утверждение, что они имеют в виду противоположное тому, что
говорят.

Две собаки встречаются, и им нужно обменяться сообщением "Мы не собираемся
драться". Однако единственный способ, которым драка может упоминаться в
иконической коммуникации - это демонстрация клыков. Далее собакам необходимо
обнаружить, что это упоминание драки было фактически только исследовательским.
Следовательно, они должны выяснить, что означает демонстрация клыков. Они
начинают грызться и обнаруживают, что никто не имеет окончательного намерения
убить другого, после чего они могут стать друзьями.

(Стоит вспомнить церемонию заключения мира у жителей Андаманских островов. Стоит
также вспомнить функцию инверсных утверждений, сарказма и других типов юмора в
сновидениях, искусстве и мифологии.)

В общем, дискурс животных сосредоточен либо на отношениях между собой и другими,
либо на отношениях между собой и окружающей средой. Ни в том, ни в другом случае
идентификация relata не необходима. Животное А сообщает животному В о своих
отношениях с В, а животному С - о своих отношениях с С. Животному А не нужно
сообщать животному С о своих отношениях с В. Relata всегда присутствуют в зоне
восприятия для иллюстрации дискурса, а дискурс всегда иконический в том смысле,
что составлен из частичных действий - "движений, отражающих намерение"
("intention movements"), упоминающих то цельное действие, которое упоминается.
Даже когда кошка просит у вас молока, она не может упомянуть тот объект, который
хочет получить (разве что он находится в зоне восприятия). Она говорит "мяу-
мяу", и предполагается, что из этой заклинательной демонстрации зависимости вы
должны догадаться, что она требует именно молока.

Все указывает на то, что мысли первичного процесса и операции по сообщению этих
мыслей другим в эволюционном смысле более архаичны, чем сознательные операции
языка. Это имеет значение для всей экономики и динамической структуры разума.
Возможно, Самюэль Батлер первым отметил, что лучше всего мы знаем то, что меньше
всего осознаем, т.е. процесс образования привычки выглядит как "отекание" знания
на менее сознательные и более архаичные уровни. Бессознательное содержит не
только нечто болезненное, что сознание предпочитает не исследовать, но также
многое настолько знакомое, что исследования не требует. Следовательно, привычка
- это основной способ экономии сознательных мыслей. Мы можем делать вещи и не
думать о них сознательно. Мастерство художника (или, скорее, демонстрация им
мастерства) становится сообщением об этих отделах бессознательного. (Но,
возможно, не сообщением от бессознательного.)

Однако не все так просто. Некоторые типы знания удобно спустить на
бессознательные уровни, но другие типы нужно держать на поверхности. В общем, мы
можем позволить "стечь" тем типам знания, которые продолжают быть истинными
несмотря на изменения окружающей среды, но мы должны держать в зоне достижимости
все те рычаги управления поведением, которые должны модифицироваться от момента
к моменту. Лев может дать "стечь" в бессознательное положению, что зебры - его
естественная добыча, но, имея дело с любой конкретной зеброй, он должен быть
способен модифицировать свои атакующие движения в зависимости от конкретной
местности и от конкретной тактики убегания конкретной зебры.

Экономика системы фактически подталкивает организмы к тому, чтобы позволить
"стечь" в бессознательное тем общим чертам отношений, которые остаются постоянно
верными, но держать в сознании прагматические качества конкретных обстоятельств.

С точки зрения экономики, предпосылкам можно дать стечь, но конкретные выводы
должны быть сознательными. Однако "стекание" хотя и экономично, но тоже имеет
цену - недоступность. Поскольку уровень, на который происходит стекание,
характеризуется иконическими алгоритмами и метафоричностью, организму становится
трудно исследовать матрицу, из которой возникают его сознательные выводы. С
другой стороны, мы может отметить, что то общее, что есть у конкретного
высказывания и соответствующей метафоры, является "общим местом", пригодным для
стекания.

Количественные пределы сознательности

Самое краткое рассмотрение проблемы показывает, что ни для какой системы не
существует умопостижимого способа обладать тотальной сознательностью.
Предположим, что на экран сознания выводится вся полнота сообщений от
многочисленных частей разума. Предположим, что к сознанию добавляются те
сообщения, которые необходимы для вывода всего, что на данной стадии эволюции
еще не выводится. Это добавление будет сопряжено с огромным увеличением
структурных цепей мозга, однако по-прежнему не достигнет полного вывода.
Следующим шагом будет вывод процессов и событий, происходящих в только что
добавленной структуре цепей. И так далее.

Ясно, что проблема неразрешима, а каждый следующий шаг в приближении к тотальной
сознательности будет связан с огромным увеличением требуемого количества цепей.

Из этого следует, что все организмы должны удовлетворяться довольно небольшой
сознательностью, и если сознательность вообще имеет какие-то полезные функции
(что, возможно, верно, однако никогда не было доказано), то задачей
первостепенной важности будет экономия сознания. Ни один организм не может
позволить себе осознавать то, с чем он может справиться на бессознательных
уровнях.

Такая экономия достигается формированием привычек.

Качественные пределы сознательности

Конечно, верно, что удовлетворительная картинка на экране телевизора указывает
на то, что различные части машины работают должным образом. Аналогичные
соображения применимы и к "экрану" сознания. Однако этим предоставляется только
весьма косвенная информация о работе этих частей. Если у телевизора барахлит
трубка или человека хватил инсульт, то последствия этой патологии могут быть
достаточно ясно видны на "экране сознания", однако диагноз по-прежнему должен
ставить специалист.

Это имеет отношение к природе искусства. Телевизор, дающий искаженную или
неправильную картинку, в определенном смысле сообщает о своих бессознательных
патологиях, демонстрируя свои симптомы. И можно задаться вопросом, не делают ли
некоторые художники чего-то подобного. Но это снова не то.

Иногда говорят, что искажения в искусстве (скажем "Стул" Ван Гога) прямо
репрезентируют то, что художник "видит". Если подобные высказывания относятся к
"видению" в простейшем физическом смысле (например, оно исправляется очками),
это чепуха. Если бы глаз Ван Гога мог видеть стул только таким диким образом, он
не смог бы служить ему в деле очень точного нанесения красок на холст И
напротив, Ван Гог видел бы диким образом и фотографически точную репрезентацию
стула на холсте. Не было бы нужды искажать картину.

Однако предположим, что художник рисует сегодня то, что он видел вчера, или то,
что (каким-то образом он это знает) мог бы видеть. "Я вижу не хуже вас, однако
осознаете ли вы, что этот другой способ видеть стул существует как человеческая
потенция? И что эта потенция всегда с вами и со мной?" Не демонстрирует ли он
симптомы, которые он мог бы иметь, поскольку для всех нас возможен весь спектр
психопатологии?

Алкогольная или наркотическая интоксикация может помочь нам увидеть искаженный
мир, и эти искажения могут зачаровывать тем, что мы признаем их своими
собственными. In vino pars veritas - "Истина в вине". Мы можем быть унижены или
вознесены осознанием того, что это тоже - часть человеческого "Я", часть Истины.
Однако интоксикация не прибавляет мастерства, а в лучшем случае высвобождает
ранее приобретенное мастерство.

Без мастерства искусства нет.

Представьте себе человека, который подходит к доске (или к стене своей пещеры) и
рисует от руки прекрасного оленя в позе угрозы. Он не может сказать нам по
поводу изображения оленя ("если бы он мог, не было бы смысла рисовать"): "Знаете
ли вы, что этот прекрасный способ видеть и изображать оленя существует как
человеческая потенция?" Завершающее мастерство ремесленника придает законную
силу посланию художника о его отношениях с животным - об эмпатии.

(Говорят, что изображения из Альтамиры предназначались для симпатической
охотнической магии. Однако для магии нужны только самые грубые виды
репрезентации. Стрелы-каракули, обезображивающие прекрасного оленя, могли быть
магической, возможно, вульгарной попыткой убить художника, подобно усам,
подрисованным Моне Лизе.)

Корректирующая природа искусства

Выше было отмечено, что сознательность с необходимостью является выборочной и
частичной, т.е. содержание сознания - это в лучшем случае малая часть истины
относительно "Я". Но если эта часть выбирается систематически, можно быть
уверенным, что эти частичные сознательные истины в совокупности дадут искажение
истины о большем целом.

По надводной части айсберга мы можем догадаться о том, что находится ниже
поверхности воды, однако мы не можем произвести подобную экстраполяцию с
содержанием сознания. Нездоровой такую экстраполяцию делает не просто
избирательность предпочтения, благодаря которой во фрейдовском бессознательном
накапливаются скелеты. Такая избирательность только увеличивала бы оптимизм.

Что действительно серьезно, так это рассечение цепей разума. Если (во что нам
лучше бы верить) разум в своей тотальности есть интегрированная сеть
(утверждений, образов, процессов, невропатологии или чего-то еще, в зависимости
от того, какой научный язык вы предпочитаете) и если содержание сознания - это
только выборка различных частей и локальных зон этой сети, то тогда
представления сознания о целостности собственной картины сети неизбежно являются
чудовищным отрицанием интеграции этого целого. Если мы вырезаем сознание, тогда
то, что появляется над поверхностью, - это дуги цепей вместо либо полных цепей,
либо более полной сети цепей.

Без поддержки (поддержки искусства, сновидений и т.п.) сознание не в состоянии
постичь системную природу разума.

Проиллюстрирую эти соображения аналогией: живое человеческое тело - сложная
кибернетически интегрированная система. Ученые, главным образом медики, долгие
годы изучали эту систему. То, что они знают о теле, вполне можно сравнить с тем,
что знает о разуме сознание, не имеющее поддержки. Как у врачей, у них были
цели: лечить то и это. Их исследовательские усилия были сфокусированы (поскольку
внимание фокусирует сознание) на тех коротких каузальных рядах, которыми они
могли манипулировать посредством лекарственного или другого вмешательства для
коррекции более или менее специфических и идентифицируемых состояний или
симптомов. Как только они открывали эффективное "лечение" для чего-либо,
исследования в этой области прекращались и внимание направлялось на что-то
другое. Сейчас мы можем предотвратить полиомиелит, но никто почти ничего не
знает о системных аспектах этой поразительной болезни. Исследования по ней
прекратились или, в лучшем случае, ограничиваются совершенствованием вакцин.

Однако из "мешка уловок" для лечения или предотвращения ряда специфических
заболеваний не достанешь мудрости. Экология и популяционная динамика видов
рушатся, паразиты приобретают иммунитет к антибиотикам, отношения матери с
новорожденным почти разрушены, и т.д.

Характерно, что ошибки возникают всегда, когда альтернативная каузальная цепь
является частью большей или меньшей структуры или системы петель. И вся
остальная наша технология (в которой медицинская наука только часть) сулит
разрушить остаток нашей экологии.

Однако цель этой статьи не в атаке на медицинскую науку, а в демонстрации
неизбежного факта: простая целенаправленная рациональность, не поддержанная
такими феноменами, как искусство, религия, сновидения и т.п., неизбежно
патогенна и разрушает жизнь. Ее вирулентность возникает главным образом из того
обстоятельства, что жизнь зависит от взаимосвязанных петель обусловливания, в то
время как сознание может видеть только дуги таких петель, настолько короткие,
насколько этого требует человеческая цель.

<< Предыдущая

стр. 25
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>