<< Предыдущая

стр. 27
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

отношениях следует думать как о чем-то первичном, а о relata как о чем-то
вторичном. Сверх этого утверждается, что отношения такого рода генерируются
процессами информационного обмена.

Другими словами, таинственные и полиморфные отношения между контекстом и
содержанием наблюдаются как в анатомии, так и в лингвистике. Эволюционисты
девятнадцатого века, озабоченные так называемыми "гомологиями", фактически
изучали именно контекстуальные структуры биологического развития.

Все эти спекуляции становятся почти банальными, когда мы осознаем, что и
грамматика и биологические структуры - это продукты коммуникативных и
организационных процессов. Анатомия растения - это сложная трансформация гено-
типических инструкций, и "язык" генов, как любой другой язык, должен с
необходимостью иметь контекстуальную структуру. Более того, во всей коммуникации
должна существовать релевантность между контекстуальной структурой сообщения и
некоторым структурированием реципиента. Ткани растения не могли бы "прочесть"
генотипические инструкции, переносимые хромосомами каждой клетки, если бы в тот
момент клетка и ткани не пребывали в контекстуальной структуре.

Сказанное выше послужит достаточным определением того, что здесь имеется в виду
под "формой и паттерном". В фокусе дискуссии находится скорее форма, нежели
содержание; скорее контекст, нежели то, что происходит "в" данном контексте;
скорее отношения, нежели находящиеся в отношениях лица или феномены.

В 1935 году я еще не вполне уяснил центральную важность "контекста". Я считал,
что процессы схизмогенеза важны и нетривиальны, поскольку в них я усматривал
эволюцию в действии: если взаимодействие между людьми может подвергаться
прогрессирующим качественным изменениям по мере роста интенсивности, тогда это
определенно могло быть самой сутью культурной эволюции. Из этого вытекало, что
все направленные изменения, даже в биологической эволюции или филогенезе, могли
(или должны были) проистекать из прогрессирующих взаимодействий между
организмами. При естественном отборе подобные изменения в отношениях будут
благоприятствовать прогрессирующим изменениям в анатомии и физиологии.

Как я полагаю, прогрессирующее увеличение размера и "вооружения" динозавров было
просто интерактивной гонкой вооружений - схизмогенным процессом. Но тогда я не
могу считать, что эволюция лошади из Eohippus была односторонним приспособлением
к жизни на травянистых равнинах. Несомненно, сами травянистые равнины
эволюционировали параллельно с эволюцией зубов и копыт лошадей и других
копытных. Эволюционирующим ответом растительности на эволюцию лошади стал дерн.
Эволюционирует именно контекст.

Классификация схизмогенных процессов на "симметричные" и "комплементарные" уже
была классификацией контекстов поведения; и уже в этой статье содержится
предложение исследовать возможные комбинации лейтмотивов при комплементарном
поведении. К 1942 году я совершенно забыл это старое предложение, но попытался
сделать именно то, что предложил семью годами ранее. В 1942 году многие из нас
интересовались "национальным характером", и контраст между Англией и Америкой
удачно сосредоточил внимание на том факте, что в Англии "рассматривание"
является сыновно-дочерней (филиальной) характеристикой, связанной с зависимостью
и подчинением, тогда как в Америке "рассматривание" является родительской
характеристикой, связанной с доминированием и обереганием.

Эта гипотеза, которую я назвал "взаимоувязыванием целей" ("end-linkage"),
ознаменовала поворотный пункт в моем мышлении. С этого момента я сознательно
фокусировался скорее на качественной структуре контекста, нежели на
интенсивности взаимодействия. Самое главное: феномен взаимоувязывания целей
продемонстрировал, что контекстуальные структуры сами могут быть сообщением. Это
важное утверждение, которого нет в статье 1942 года. Когда один англичанин
аплодирует другому, он подает сигналы потенциального подчинения и/или
зависимости. Когда же он "играет роль" или требует внимания к себе, он подает
сигналы доминирования или превосходства. Каждый англичанин, который пишет книгу,
грешит подобными вещами. Для американца верно противоположное. Его хвастовство
есть не что иное, как заявка на квазиродительское одобрение.

Идея контекста вновь появляется в статье "Стиль, изящество и информация в
примитивном искусстве", но там она эволюционировала до возможности встречи со
связанными идеями "избыточности", "паттерна" и "смысла".









ФОРМА И ПАТОЛОГИЯ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ
СОЦИАЛЬНОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ И КОНЦЕПЦИЯ ВТОРИЧНОГО ОБУЧЕНИЯ*

* Bateson G. Social Planning and the Concept of Deutero-Learning // Relation to
the Democratic Way of Life / Ed. by L. Brison, L. Finkelstein. N.Y., 1942.


Позвольте мне сфокусировать этот комментарий на последнем пункте того резюме,
которое д-р Мид дала к своей работе (Mead, 1942) [1]. Неспециалисту, не занятому
сравнительным изучением человеческих культур, эта рекомендация может показаться
странной; она может показаться этическим или философским парадоксом,
предложением отвергнуть цель ради достижения цели; она даже может напомнить
некоторые из фундаментальных афоризмов христианства или даосизма. Такие афоризмы
достаточно известны; однако неспециалист будет несколько удивлен, обнаружив, что
они высказаны ученым и облачены во все атрибуты аналитической мысли.
Антропологам и представителям социальных наук рекомендации д-ра Мид покажутся
еще более удивительными и, возможно, еще более бессмысленными, поскольку
инструментализм и "чертежи" являются основными ингредиентами научного взгляда на
всю структуру жизни. Рекомендации д-ра Мид покажутся странными и тем, кто
занимается политикой, поскольку им свойственно делить решения на политические и
административные. Как правители, так и ученые (не говоря уже о коммерсантах)
видят человеческие усилия сквозь призму намерений, целей и средств, применения
воли и удовлетворения.

1 Д-р Мид пишет: "...Студенты, посвятившие себя изучению культур как целостных
систем, систем динамического равновесия, могут сделать следующий вклад: <...>
4. Составить планы по изменению нашей современной культуры, признав важность
включения представителя социальных наук (social scientist) внутрь своего
экспериментального материала и признав, что, работая в направлении намеченных
целей, мы манипулируем личностями и тем самым отрицаем демократию. Только
подходя к делу с точки зрения ценностей, которые ограничиваются определением
направления, мы можем использовать нужные методы без отрицания моральной
автономии человеческого духа".


Если кто-то сомневается в нашем стремлении рассматривать цель и инструментализм
как характерно человеческие черты, пусть он вспомнит старый софизм о жизни и
еде. Тот, кто "ест, чтобы жить", - вполне человек; тот, кто "живет, чтобы есть",
более груб, но все еще человек; тот же, кто просто "ест и живет", не применяя
инструментализма и не приписывая ложного приоритета очередности ни одному из
этих процессов, попадает в разряд животных, а с менее снисходительной позиции
его можно причислить и к овощам.

Вклад д-ра Мид состоит в том, что она, обогатившись сравнительным изучением
других культур, смогла выйти за границы привычного для ее собственной культуры
хода мысли и сказала фактически следующее: "Прежде чем применять социальные
науки к нашим собственным национальным проблемам, нам следует пересмотреть и
изменить наши привычки мышления в отношении целей и средств. В своей культурной
среде мы научились делить поведение на "средства" и "цели", и если мы будем
продолжать определять цели как нечто отдельное от средств и применять социальные
науки как инструментальные средства, грубо используя научные рецепты для
манипулирования людьми, то мы придем скорее к тоталитарной, нежели
демократической системе жизни". Предлагаемое ею решение состоит в том, чтобы
скорее искать "направления" или "ценности", имплицитные средствам, чем
вглядываться в цель, заданную проектом, и думать, оправдывает или не оправдывает
эта цель применение манипулятивных средств. Для планируемого действия мы должны
найти ценность, имплицитную и синхронную самому этому действию, а не отделенную
от него в том смысле, что действие должно обрести свою ценность при соотнесении
с будущей целью. Статья д-ра Мид - это не проповедь о целях и средствах; она не
говорит, что цели оправдывают или не оправдывают средства. Она вообще говорит не
о целях и средствах, а о наших мыслительных тенденциях в отношении целей и
средств и об опасностях, заключающихся в наших мыслительных привычках.

Именно на этом уровне антрополог может сделать максимальный вклад в проблему.
Это его задача - увидеть наиболее общий фактор, имплицитный широкому
разнообразию человеческих феноменов, или, напротив, заключить, что феномены,
кажущиеся подобными, различаются по существу. Он может отправиться в одну из
общин Южного Моря, такую как Манус (Manus), и обнаружить там, что все конкретные
действия местных жителей отличаются от нашего собственного поведения, но их
базовая система мотивов довольно близко сравнима с нашей собственной любовью к
предусмотрительности и накоплению богатства. Или же он может отправиться в
другое сообщество, такое как Бали, и обнаружить там, что внешние проявления
местной религии близко сравнимы с нашими собственными (преклонение колен для
молитвы, воскурение фимиама, речитатив, сопровождаемый ударами колокола и т.д.),
но базовые эмоциональные тенденции фундаментально отличаются: в балийской
религии поощряется механическое повторение, бесчувственное исполнение
определенных действий, тогда как христианская церковь требует подобающего
эмоционального отношения.

Антрополога заботит не простое описание случаев, а несколько более высокая
степень абстракции, большая широта обобщения. Его первая задача - детальный сбор
множества конкретных наблюдений местной жизни, однако следующий шаг - не простое
суммирование, а скорее интерпретация этих данных на абстрактном языке.
Невозможно дать научное описание местной культуры английскими словами;
антрополог должен разработать более абстрактный словарь, посредством которого
могут быть описаны как наша собственная, так и местная культуры.

Вот это и есть тот подход, который дал возможность д-ру Мид указать на
существование базового и фундаментального расхождения между "социальной
инженерией", манипулирующей людьми в целях построения общества "по планам и
чертежам", и идеалами демократии, предполагающими "высшую ценность и моральную
ответственность индивидуальной человеческой личности". В нашей культуре издавна
таятся два конфликтных мотива: инструментальные наклонности, которые наука имела
еще до промышленной революции, и акцентирование ценности и ответственности
индивидуума, которое еще старше. Угроза открытого конфликта между этими мотивами
возникла только недавно в связи с углублением понимания и признания идей
демократии и одновременным расширением тенденций инструментализма. В конечном
счете конфликт вылился в борьбу не на жизнь, а на смерть, вокруг роли социальных
наук в упорядочении человеческих отношений. Вряд ли будет преувеличением
сказать, что именно роль социальных наук составляет идеологическое содержание
этой войны. Должны ли мы сохранить приемы и права на манипулирование людьми в
качестве привилегии планирующего, ориентированного на достижение целей и жадного
до власти меньшинства, для которого инструментализм науки обладает естественной
притягательностью? Теперь, когда у нас есть другие методы, станем ли мы
хладнокровно обращаться с людьми как с вещами? Что вообще мы собираемся делать с
этими методами?

Эта проблема так же трудна, как и неотложна, и она вдвойне трудна из-за того,
что мы, будучи учеными, глубоко погрязли в привычках инструментального мышления,
по крайней мере те из нас, для кого наука одновременно и часть жизни и
прекрасная и величественная абстракция. Давайте попробуем преодолеть этот
дополнительный источник трудностей, подойдя научно к привычному типу
инструментального мышления и к предлагаемому д-ром Мид новому типу мышления,
ищущему "направление" и "ценность" скорее в самом действии, чем в намеченных
целях. Ясно, что оба типа мышления являются точками зрения на последовательность
событий во времени. Используя старый психологический жаргон, можно сказать, что
они представляют различные способы апперцепции поведенческих
последовательностей, или, на более новом жаргоне гештальт-психологии, оба могут
быть описаны как привычки к поиску того или иного типа контекстуального фрейма
поведения. Вопрос, поднимаемый д-ром Мид (а она защищает необходимость изменения
таких привычек), состоит в следующем: "Каким образом происходит заучивание
привычек такого абстрактного порядка?"

Этот вопрос не относится к типу простых вопросов, которые ставятся в большинстве
психологических лабораторий: "При каких обстоятельствах собака обучится выделять
слюну в ответ на звонок?" или "Какие переменные определяют успех при
механическом заучивании?" Наш вопрос стоит на более высоком уровне абстракции и
в определенном смысле является мостом через пропасть между экспериментальными
работами по простому обучению и подходом психологов-гештальтистов. Мы
спрашиваем: "Каким образом собака приобретает привычку к такой пунктуации
(апперцепции) бесконечно сложного потока событий (включая ее собственное
поведение), что этот поток событий кажется ей состоящим скорее из одного типа
коротких последовательностей, нежели из другого?" Или, заменив собаку на
ученого, мы могли бы спросить: "Какие обстоятельства определяют то, что данный
ученый будет производить пунктуацию потока событий таким образом, что придет к
выводу о его предопределенности, в то время как другой увидит поток событий
регулируемым и поддающимся управлению?" Или на том же уровне абстракции зададим
вопрос, прямо относящийся к распространению демократии: "Какие обстоятельства
благоприятствуют тому привычному специфическому структурированию мира, которое
мы называем "свободой воли", а также другому, называемому "ответственностью",
"конструктивностью", "энергией", "пассивностью", "доминированием" и прочим?"
Ведь дело в том, что все эти абстрактные качества, являющиеся основным "товаром"
работников образования, можно считать разнообразными привычками пунктуации
потока переживания, благодаря которым он приобретает тот или иной тип связности
и смысла. Эти абстракции начинают приобретать определенный практический смысл по
мере того, как для них находится место на концептуальном уровне в зоне между
утверждениями концепции простого обучения и утверждениями гештальт-психологии.

Можно просто указать на процесс, приводящий к трагедиям и разочарованиям всегда,
когда люди решают, что "цели оправдывают средства", когда речь идет о попытках
достичь христианского или конструктивистского "рая на земле". Они игнорируют тот
факт, что инструменты социальной манипуляции - это не просто молотки и отвертки.
Отвертка не пострадает, если в случае необходимости ее используют как клин,
"мировоззрение" молотка не изменится, если мы иногда воспользуемся его рукояткой
просто как рычагом. Но инструментами социальной манипуляции являются люди. А
люди обучаются - приобретают привычки, гораздо более коварные и тонкие, чем те
трюки, которым их обучает автор проекта. Из самых лучших намерений он может
научить детей шпионить за своими родителями в целях искоренения некоторой
тенденции, пагубной для успеха проекта; но поскольку дети тоже люди, они сделают
больше, чем просто заучат этот нехитрый трюк, - они встроят этот опыт во всю
свою жизненную философию; этот опыт окрасит все их будущие отношения с властью.
Встречаясь с определенными типами контекстов, они всегда будут пытаться видеть
их в форме знакомого паттерна. Разработчик проекта извлечет начальную выгоду из
детских трюков, однако окончательный успех его проекта может быть погублен теми
умственными тенденциями, которые были усвоены одновременно с трюком. (К
сожалению, нет никаких оснований верить, что по этим же причинам погибнет и
нацистский проект. Вполне возможно, что эти отталкивающие тенденции были
предусмотрены как самим проектом, так и средствами его достижения. Дорога в ад
вполне может быть вымощена и дурными намерениями, хотя людям, действующим из
лучших побуждений, трудно в это поверить.)

По всей видимости, мы имеем дело с типом привычек, являющихся побочным продуктом
процесса обучения. Когда д-р Мид говорит, что нам следует отказаться от мышления
в терминах проектов и начать оценивать планируемые действия с точки зрения
имплицитных им ценностей, то она предлагает нам в процессе воспитания и
образования попытаться привить детям тип побочной привычки, сильно отличающийся
от того, который мы сами приобрели и ежедневно укрепляем своими контактами с
наукой, политикой, газетами и т.д.

Она совершенно ясно говорит, что этот сдвиг акцентов (гештальтов) мышления
погрузит нас в неизведанные воды. Нам не дано знать ни того, какой тип
человеческих существ появится в результате такого курса, ни того, можем ли мы
быть уверены, что почувствуем себя как дома в мире 1980 года. Д-р Мид может
только предупредить нас: следуя прежним курсом (который кажется наиболее
естественным), т.е. планируя применение социальных наук в качестве средств
достижения поставленной цели, мы точно налетим на скалу. Она нанесла эту скалу
на карту и советует нам лечь на курс прочь от этой скалы, в новом, еще не
исследованном направлении. Ее статья поднимает вопрос, каким образом нанести это
новое направление на карту.

Наука фактически может дать нам нечто вроде карты. Выше я указывал, что мы можем
рассматривать такие абстрактные термины, как "свобода воли", "предопределение",
"ответственность", "конструктивность", "пассивность", "доминирование" и т.д., в

<< Предыдущая

стр. 27
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>