<< Предыдущая

стр. 31
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>


(20) Данное обсуждение игры и психологических фреймов устанавливает между
сообщениями констелляцию (систему отношений) триадического вида. Один пример
этой констелляции анализируется в пункте (19), однако очевидно, что констелляции
этого вида встречаются не только на до-человеческом уровне, но также и в
значительно более сложной коммуникации человеческих существ. Фантазия или миф
могут симулировать описательное повествований, и для различения этих типов
дискурса люди используют сообщения, устанавливающие фрейм, и т.д.

(21) В конце мы приходим к комплексной задаче применения этого теоретического
подхода к частному явлению психотерапии. Здесь ход наших размышлений может быть
кратко суммирован постановкой нескольких вопросов и частичными ответами на них.

a) Есть ли какие-либо указания на то, что определенные формы психопатологии
специфически характеризуются аномалиями в использовании пациентом фреймов и
парадоксов?

b) Есть ли какие-либо указания на то, что приемы психотерапевтов неизбежно
связаны с манипулированием фреймами и парадоксами?

c) Возможно ли описать данный психотерапевтический процесс как взаимодействие
между аномальным использованием фреймов пациентом и манипулированием ими
психотерапевтом?

(22) Отвечая на первый вопрос, я думаю, что шизофреническая "словесная окрошка"
может быть описана как провал пациента в распознавании метафорической природы
своих фантазий. Там, где следовало бы существовать триадической констелляции
сообщений, опускается сообщение, устанавливающее фрейм (например, фраза "как
если бы..."), и метафора (фантазия) излагается и выражается способом, который
был бы уместен для сообщений более непосредственного вида. Отсутствие
метакоммуникативного фрейминга, отмечавшееся в случае сновидений (см. пункт 15),
проявляется в коммуникации шизофреника наяву. Утрата способности к установлению
метакоммуникативных фреймов сопровождается утратой способности к достижению
более первичных (примитивных) сообщений. Метафора непосредственно трактуется как
сообщение более первичного типа. (Этот предмет пространно обсуждается в статье,
которую представил на эту конференцию Джей Хейли.)

(23) Зависимость психотерапии от манипулирования фреймами следует из того факта,
что терапия пытается изменить метакоммуникативные привычки пациента. До начала
терапии пациент думает и действует с помощью определенного набора правил по
составлению и пониманию сообщений. После успешной терапии он действует с помощью
отличающегося набора таких правил. (Правила этого типа являются, вообще говоря,
не-вербализированными и бессознательными как до, так и после терапии.) Из этого
следует, что в процессе терапии должна была осуществляться коммуникация на мега-
уровне по отношению к этим правилам - коммуникация относительно изменения
правил.

Однако не существует внятного способа, каким подобная коммуникация могла бы
осуществляться посредством сообщений того типа, который позволяют
метакоммуникативные правила пациента как до, так и после терапии.

Выше предполагалось, что парадоксы игры характерны для определенной эволюционной
ступени. Здесь мы предполагаем, что подобные парадоксы - необходимый ингредиент
того процесса изменения, который мы называем психотерапией.

Процессы терапии и игры глубоко сходны. Оба происходят в очерченном
психологическом фрейме - в сети взаимодействующих сообщений, ограниченной в
пространстве и времени. Как в игре, так и в терапии сообщения имеют особое и
своеобразное отношение к более конкретной базовой реальности. Как игровая
псевдосхватка - это не реальная схватка, так и псевдолюбовь и псевдоненависть
терапии - это не реальные любовь и ненависть. Отличение "переноса" от реальной
любви и ненависти производится посредством сигналов, взывающих к
психологическому фрейму; и, конечно, именно этот фрейм позволяет "переносу"
достичь полноты и высокой интенсивности и стать предметом обсуждения между
пациентом и терапевтом.

Формальные характеристики терапевтического процесса можно проиллюстрировать
построением модели в несколько стадий. Вообразим сперва двух игроков, занятых
игрой в карты согласно стандартному набору правил. Пока эти правила царят и не
вызывают вопросов ни у одного из игроков, игра остается неизменной, т.е. не
происходит никаких терапевтических изменений. (Многие терапевтические усилия
терпят крах именно по этой причине.) Мы можем, однако, представить, что в
определенный момент игроки прекращают играть и начинают обсуждать правила. Их
дискурс теперь представляет другой логический тип, нежели их игра. Мы можем
представить, что по окончании этой дискуссии они возвращаются к игре, но по
модифицированным правилам.

Эта последовательность событий, однако, по-прежнему является несовершенной
моделью терапевтического взаимодействия, хотя и иллюстрирует наш тезис, что
терапия обязательно включает комбинацию несходных логических типов дискурса.
Наши воображаемые игроки избежали парадокса посредством отделения обсуждения
правил от своей игры, и именно такое отделение невозможно в психотерапии. По
нашим представлениям, процесс психотерапии - это заключенное во фрейм
взаимодействие двух лиц, при котором правила имплицитно существуют, но подлежат
изменению. Такое изменение может быть предложено только экспериментальным
действием, но каждое такое действие, имплицитно содержащее предложение по
изменению правил, само является частью протекающей игры. Именно эта комбинация
логических типов внутри отдельного осмысленного действия и придает психотерапии
не столько характер жесткой игры типа канасты, сколько характер эволюционирующей
системы взаимодействий. Такой характер имеет игра котят или выдр.

(24) Что касается специфических отношений между тем, как пациент использует
фреймы, и тем, как терапевт манипулирует ими, то об этом в настоящее время
известно мало. Тем не менее, наводит на размышления наблюдение, что
психологический фрейм психотерапии аналогичен тому устанавливающему фрейм
сообщению, которое недоступно шизофренику. В психологическом фрейме терапии
"словесная окрошка" в известном смысле не патология. Невротика особо поощряют
именно так излагать свои сны и свободные ассоциации, чтобы пациент и терапевт
могли достичь понимания этого материала. Процесс интерпретации понуждает
невротика к внедрению оговорки "как если бы..." в мыслительные продукты своего
первичного процесса, т.е. в те продукты, которые он ранее осуждал или подавлял.
Он должен усвоить, что фантазии содержат истину.

У шизофреника несколько иная проблема. Его ошибка состоит в использовании
метафор первичного процесса с полной интенсивностью буквальных истин. Через
открытие того, что эти метафоры символизируют, он должен открыть, что это -
только метафоры.

(25) Однако с точки зрения нашего проекта, психотерапия - только одна из многих
областей, которые мы собираемся исследовать. Наш центральный тезис может быть
суммарно выражен как положение о необходимости парадоксов абстрагирования.
Предположение, что люди могли бы или должны подчиняться Теории Логических Типов,
не просто естественнонаучная ошибка; люди не делают этого не просто от
беззаботности или невежества. Дело в том, что парадоксы абстрагирования должны
возникать в любой коммуникации, более сложной, чем обмен сигналами состояний
(mood-signals), и без этих парадоксов эволюция коммуникации закончилась бы.
Жизнь состояла бы в бесконечном обмене стилизованными сообщениями, была бы игрой
по жестким правилам, не оживляемой переменами или юмором.









ЭПИДЕМИОЛОГИЯ ШИЗОФРЕНИИ*

* Bateson G. Epidemiology of a Schizophrenia. Отредактированная версия сообщения
"Социальное окружение глазами девианта", сделанного на конференции
"Эпидемиология психического здоровья" (Брайтон, Юта, май 1955 г.).


Приступая к обсуждению эпидемиологии ментальных состояний, т.е. состояний,
частично вызванных (induced) опытом, мы в первую очередь должны достаточно четко
определить дефект идеациоыной системы, чтобы затем перейти к реконструкции того
контекста обучения, который мог бы индуцировать этот формальный дефект.

Обычно говорят, что шизофреники страдают "слабостью эго". Здесь я определяю
"слабость эго" как затруднение в идентификации и интерпретации тех сигналов,
которые должны сообщить индивидууму, к какому типу относится данное сообщение,
т.е. затруднение с сигналами того же логического типа, что и сигнал "Это -
игра". Например, пациент приходит в больничную столовую и девушка на раздаче
спрашивает его: "Что вам дать?" Пациента одолевают сомнения относительно этого
сообщения: уж не собирается ли она дать ему по голове? Или она зовет его с собой
в постель? Или предлагает чашку кофе? Он слышит сообщение, но не знает, какого
оно рода (порядка). Он не в состоянии обнаружить более абстрактные указатели,
которые большинство из нас способно конвенционально использовать, но не способно
идентифицировать в том смысле, что мы не знаем, что же именно сказало нам,
какого рода было это сообщение. Как будто мы каким-то образом правильно
угадываем. В действительности мы совершенно не осознаем получение тех сообщений,
которые говорят нам о том, какого рода сообщение нами получено.

Затруднение с сигналами такого рода кажется центром синдрома, характерного для
группы шизофреников. Поэтому, начав с формального определения этой симптоматики,
мы можем приступить к поискам этиологии.

Если начать думать в таком ключе, то многое из того, что говорит шизофреник,
встает на место как описание его опыта. Это второе указание на теорию этиологии
(или передачи). Первое указание возникает из симптома. Мы спрашиваем: "Каким
образом человеческий индивидуум приобретает дефектную способность к различению
этих специфических сигналов?" Обратив внимание на речь шизофреника, мы
обнаруживаем, что на своей специфической "слозесной окрошке" он описывает
травматическую ситуацию, связанную с метакоммуникативной неразберихой.

Пациент, например, объясняет свое помешательство тем, что "что-то сдвинулось в
пространстве". Из его манеры говорить о "пространстве" я заключил, что
"пространство" - это его мать, и сказал ему об этом. Он ответил: "Нет,
пространство - это Мать (the mother)". Я высказал предположение, что она каким-
то образом может быть причиной его затруднений. Он ответил: "Я никогда ее не
осуждал". В какой-то момент он разозлился и сказал (привожу дословно): "Если мы
говорим, что в ней что-то сдвинулось, из-за того, что она причинила, мы только
осуждаем самих себя" ("If we say she had movement in her because of what she
caused, we are only condemning ourselves").

Что-то сдвинулось в пространстве, и из-за этого он помешался. Пространство - это
не его мать, это Мать вообще. Но теперь мы фокусируемся на его матери, о которой
он говорит, что никогда ее не осуждал. И он говорит: "Если мы говорим, что в ней
что-то сдвинулось, из-за того, что она причинила, мы только осуждаем самих
себя".

Присмотревшись с особым вниманием к логической структуре этой цитаты, мы увидим,
что она циркулярна, т.е. содержит такой способ взаимодействия с матерью и
хронические перекрестные ожидания такого рода, что ребенку также запрещается
прилагать усилия к прояснению недопонимания.

В другом случае пациент пропустил нашу утреннюю терапевтическую встречу, и я
пришел во время ужина в столовую, чтобы увидеться с ним и убедить его увидеться
со мной на следующий день. Он отказался смотреть на меня. Он смотрел в сторону.
Я сказал что-то о 9:30 утра - никакого ответа. Затем с огромным трудом он
произнес: "Судья не одобряет". Перед тем как уйти, я сказал: "Тебе нужен
защитник". Когда мы встретились на следующее утро, я сказал: "Твой защитник
здесь" - и мы начали наше занятие. Сначала я спросил: "Правильно ли мое
предположение, что судья не одобряет не только то, что ты разговариваешь со
мной, но также и то, что ты рассказал мне о его неодобрении?" Он сказал: "Да!"
Вот это и есть два уровня: "судья" не одобряет усилий разобраться в путанице и
не одобряет сообщения о его ("судьи") неодобрении.

Нам следует поискать многоуровневую травматическую этиологию.

Я вообще не говорю о содержании этих травматических последовательностей, будь
они хоть сексуальными, хоть оральными. Я также не говорю ни о возрасте пациента
в момент получения травмы, ни о том, кто из родителей вовлечен. По-моему, все
это - лишь эпизоды. Я только выстраиваю положение, согласно которому травма
должна была иметь формальную структуру в том смысле, что многие логические типы
противопоставлялись друг другу для генерирования у данного индивидуума данной
специфической патологии.

Посмотрев теперь на нашу обычную коммуникацию, можно увидеть, что мы сплетаем
логические типы невероятной сложности с легкостью, заслуживающей удивления. Мы
даже придумываем шутки, которые иностранцу трудно понять. Подавляющее
большинство шуток (как придуманных заранее, так и спонтанных) - это переплетение
множественных логических типов. Обман и поддразнивание также связаны с
остающимся открытым вопросом, может ли обманываемый обнаружить, что его
обманывают. В любой культуре индивидуумы вырабатывают поистине поразительные
способности не только к простой идентификации типа данного сообщения, но также и
к работе с множественными его идентификациями. Встречая эти множественные
идентификации, мы смеемся и делаем психологические открытия относительно
процессов, происходящих внутри нас самих, что, возможно, и составляет ценность
истинного юмора.

Но есть люди, испытывающие величайшие трудности с множественными уровнями. Мне
кажется, что к явлению неравного распределения этой способности можно
приблизиться через подходы и термины эпидемиологии. Что нужно для того, чтобы
ребенок развил или не развил способности к интерпретации этих сигналов?

То, что многие дети развивают эти способности, само по себе чудо. Но многие люди
встречаются с трудностями. Например, некоторые присылают на радиостанцию
бутылочки аспирина или другие средства от простуды, когда "старшая сестра" из
радиосериала "простужается", несмотря на то, что "старшая сестра" - вымышленный
персонаж. Данные члены аудитории несколько "перекошенно" идентифицируют тип
коммуникации, осуществляемый через их радиоприемники.

Все мы время от времени делаем подобные ошибки. Я вообще не уверен, что встречал
человека, который в большей или меньшей степени не страдал бы подобной
"шизофренией". Всем нам иногда бывает трудно решить, был сон только сном или же
нет, и большинству из нас было бы совсем непросто объяснить, каким образом мы
узнаем, что наши фантазии - это фантазии, а не опыт. Одна из важных подсказок -
пространственно-временная привязка опыта, другая - соотнесение с органами
чувств.

Если в поисках ответов на этиологические вопросы присмотреться к родителям
пациентов, можно получить ответы нескольких типов.

Во-первых, есть ответы, связанные с тем, что можно назвать интенсифицирующими
факторами. Любое заболевание становится более вероятным либо усугубляется
различными обстоятельствами (усталостью, холодом, количеством дней, проведенных
в сражении, присутствием других заболеваний и т.д.). Кажется, что эти
обстоятельства увеличивают вероятность появления почти любой патологии. Затем
идут те факторы, которые я упоминал, - наследственные характеристики и
предрасположенности. Чтобы запутаться в логических типах, нужно быть достаточно
умным для того, чтобы знать, что что-то не так, и недостаточно умным для того,
чтобы понять, что же именно не так. Я полагаю, что эти характеристики
детерминированы наследственностью.

Но мне кажется, что суть проблемы состоит в идентификации реальных
обстоятельств, ведущих к специфической патологии. Я признаю, что бактерии - это
не единственный детерминант бактериального заболевания, и, следовательно, также
допускаю, что появление травматических последовательностей (контекстов) - не
единственный детерминант психического заболевания. Но мне по-прежнему кажется,
что идентификация этих контекстов - суть понимания психического заболевания, как
идентификация бактерий - суть понимания бактериального заболевания.

Я встречался с матерью упомянутого выше пациента. Семью нельзя назвать
неблагополучной. Живут в красивом загородном доме. Когда мы пришли туда с
пациентом, дома никого не было. Почтальон бросил вечернюю газету на середину
лужайки, и мой пациент решил убрать газету с центра этого безупречного газона.
Он подошел к краю лужайки и начал дрожать.

<< Предыдущая

стр. 31
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>