<< Предыдущая

стр. 40
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

также тенденцией отвечать на сообщения других (и особенно на сообщения других
членов семьи) так, как будто эти сообщения имеют логический тип, отличный от
намерения говорящего. В этой системе поведения сообщения vis-a-vis постоянно
дисквалифицируются посредством указания либо на то, что они неадекватно отвечают
на слова "скрытого" шизофреника, либо на то, что они - продукт некоторого изъяна
характера или мотивации говорящего. Более того, это деструктивное поведение в
целом осуществляется так, чтобы оставаться незамеченным. До тех пор, пока
"скрытому" шизофренику удается делать неправыми других, его собственная
патология остается в тени, а обвинения обрушиваются на этих других. Существуют
свидетельства, что, если эти лица попадают в обстоятельства, вынуждающие их
признать паттерн своих действий, они боятся "коллапсировать" в открытую
шизофрению. В качестве защиты своей позиции они могут даже использовать угрозу:
"Ты сводишь меня с ума!"

То, что я здесь называю "скрытой шизофренией", характерно для родителей
шизофреников в изученных нами семьях. Такое поведение, наблюдающееся у матери,
уже стало предметом многочисленных карикатур, поэтому я приведу пример, в
котором центральной фигурой является отец. Мистер и

миссис П. женаты около восемнадцати лет и имеют окологебефренического сына
шестнадцати лет. Брак трудный и характеризуется почти постоянной враждебностью.
Она - страстный садовод, и однажды в воскресенье они вместе сажали розы в ее
розарии. Она вспоминает, что это было необычно приятное событие. Утром в
понедельник муж, как обычно, уходит на работу, и в его отсутствие миссис П.
получает телефонный звонок от незнакомого человека, который, извиняясь,
спрашивает, когда миссис П. собирается выехать из дома. Это полная
неожиданность. Она не знает, что с точки зрения ее мужа сообщение,
представленное совместной работой в розарии, вставлено как кадр (framed) в
больший контекст договора о продаже дома, заключенного им на прошлой неделе.

В некоторых случаях дело выглядит почти так, как будто открытый шизофреник
является карикатурой на скрытого.

Если мы предположим, что и обширная симптоматика идентифицированного шизофреника
и "скрытая шизофрения" родителей отчасти детерминированы генетическими
факторами, т.е. что при соответствующих экспериментальных условиях генетика до
некоторой степени делает пациента более склонным к развитию этих специфических
паттернов поведения, тогда нам следует спросить, каким образом эти две стадии
патологии могут взаимоотноситься в генетической теории.

Ясно, что в настоящее время ответа на этот вопрос нет, однако вполне возможно,
что мы имеем дело с двумя совершенно различными проблемами. В случае с открытым
шизофреником генетик должен будет идентифицировать формальные характеристики
пациента, увеличивающие его шансы быть доведенным до психотического срыва из-за
скрыто непоследовательного поведения своих родителей (непосредственно или в
сочетании и по контрасту с более последовательным поведением людей вне семьи).
Сейчас слишком рано делать догадки об этих характеристиках, но есть основания
полагать, что в них будет включен некоторый вид ригидности. Возможно, лицо,
склонное к открытой шизофрении, должно характеризоваться повышенной силой
психологической приверженности к status quo, как оно видит это в данный момент.
Эта приверженность травмируется или фрустрируется быстрыми смещениями фреймов и
контекстов, производимыми родителями. Либо, возможно, этот пациент мог бы
характеризоваться высоким значением некоторого параметра, определяющего
отношения между решением проблем и формированием привычек. Возможно, это такой
человек, который слишком легко перепоручает решения привычкам и затем бывает
травмирован теми переменами контекста, которые обесценивают его решения как раз
в тот момент, когда он включил их в структуру своих привычек.

В случае скрытой шизофрении перед генетиком встает другая проблема. Он должен
будет идентифицировать формальные характеристики, наблюдаемые у родителей
шизофреника. Казалось бы, что здесь требуется скорее гибкость, нежели
ригидность. Однако на основании некоторого опыта работы с этими людьми я должен
сознаться в ощущении, что они жестко привержены своим паттернам
непоследовательности.

Я не знаю, следует ли свести эти два вопроса в один посредством рассмотрения
скрытых паттернов просто как более мягкой версии открытых; или же они должны
быть сведены под один заголовок предположением, что в двух случаях одна и та же
ригидность действует на разных уровнях.

Как бы то ни было, трудности, с которыми мы здесь сталкиваемся, полностью
характерны для любых попыток найти генетическую базу для любых характеристик
поведения. Заведомо известно, что знак любого сообщения или поведения может
инвертироваться, и, по нашему мнению, это обобщение - один из самых важных
вкладов психоанализа. Если мы обнаруживаем, что сексуальный эксгибиционист
является ребенком родителей-пуритан, имеем ли мы право обратиться к специалисту
с просьбой отследить генетику некоторой базовой характеристики, которая находит
свое фенотипическое выражение как в пуританстве родителей, так и в
эксгибиционизме отпрыска? Феномены подавления и сверхкомпенсации постоянно
приводят к тому затруднению, что избыток чего-то на одном уровне (например, в
генотипе) может приводить к дефициту непосредственного выражения этого "чего-то"
на некотором более поверхностном уровне (например, в фенотипе). И наоборот.

Таким образом, мы еще очень далеки от возможности поставить перед генетиком
специфические вопросы, однако я считаю, что более широкое приложение сказанного
до некоторой степени модифицирует философию генетики. Наш подход к проблемам
шизофрении с методами теории уровней или логических типов обнаружил, что
проблемы адаптации, обучения и их патологии должны рассматриваться в терминах
иерархической системы, в которой стохастические изменения случаются в
пограничных пунктах между сегментами иерархии. Мы рассмотрели три такие зоны
стохастических изменений: уровень генетических мутаций, уровень обучения и
уровень семейной организации. Мы обнаружили возможность взаимосвязи этих
уровней, которую ортодоксальная генетика отрицает. Мы также обнаружили, что по
крайней мере в человеческих сообществах эволюционная система заключается не
просто в отборе на выживание тех лиц, которым удалось найти подходящую среду, но
также в модификации семейного окружения в направлении, способном усилить
фенотипические и генотипические характеристики индивидуальных членов.

Что есть человек?

Если бы пятнадцать лет назад меня спросили, что я понимаю под словом
"материализм", я сказал бы, что это теория о природе Вселенной, и я принял бы
как нечто само собой разумеющееся то мнение, что эта теория внеморальна. Я
согласился бы с тем, что ученый - это эксперт, который может предоставить самому
себе и другим определенные знания и техники, но не может сказать, следует ли
применять эти техники. При этом я следовал бы в общем русле научной философии,
ассоциирующемся с такими именами, как Демокрит, Галилей, Ньютон [6], Лавуазье и
Дарвин. Я бы отбросил менее респектабельные взгляды таких людей, как Гераклит,
алхимики, Уильям Блейк, Ламарк и Самюэль Батлер. Для них научное исследование
мотивировалось желанием построить всеобъемлющую картину вселенной, которая
показала бы, что есть человек и как он соотносится с остальной вселенной.
Картина, которую пытались построить эти люди, была этической и эстетической.

Несомненно, существуют многочисленные связи между научной истиной, с одной
стороны, и красотой и моралью, с другой. Если человек усваивает ложные мнения
относительно собственной природы, он будет вовлечен в действия, в некотором
глубоком смысле аморальные или безобразные.

6 Имя Ньютона определенно принадлежит к этому списку. Но сам человек был другой
породы. Его мистическая озабоченность алхимией и апокалиптическими текстами, его
тайный теологический монизм указывают, что он был не первым объективным ученым,
а скорее "последним магом" (см.: Keynes, 1947). Ньютон и Блейк были похожи в
том, что посвящали много времени и размышлений мистическим работам Якоба Беме.


Форма и патология взаимоотношений

Если бы сегодня мне задали тот же вопрос о смысле материализма, я бы сказал, что
в моем представлении это слово означает набор правил относительно того, какого
рода вопросы о природе вселенной разрешается задавать. Но я не подразумевал бы,
что этот набор правил может считаться единственно правильным.

Мистик "видит мир в одной песчинке", и видимый им мир либо морален, либо
эстетичен, либо то и другое вместе. Ньютоновский ученый наблюдает закономерность
в поведении падающих тел и заявляет, что не делает из этой закономерности
никаких нормативных выводов. Но это заявление перестает быть последовательным в
тот момент, когда он начинает проповедовать свои взгляды как правильную картину
вселенной. Проповедь возможна только в терминах нормативных умозаключений.

В этой лекции я затронул несколько вопросов, которые были центром полемики в
долгой битве между внеморальным материализмом и более романтической картиной
вселенной. Возможно, битва между Дарвином и Самюэлем Батлером отчасти была
обязана своей ожесточенностью каким-то личным счетам, однако помимо этого спор
касался вопроса, имевшего религиозный статус. В действительности битва шла
вокруг "витализма". Это был вопрос о том, сколько жизни и жизни какого порядка
можно приписать организмам. Дарвин победил в том, что хотя ему и не удалось
расправиться с загадочной жизненностью индивидуального организма, он, по меньшей
мере, продемонстрировал, что картина эволюции может быть редуцирована к
естественному "закону".

Следовательно, было очень важно показать, что еще незавоеванная территория -
жизнь индивидуального организма - не может содержать ничего, что могло бы вновь
отвоевать территорию эволюции. По-прежнему оставалось загадкой, что живые
организмы могут достигать адаптивных изменений в течение своих индивидуальных
жизней, и любой ценой эти адаптивные изменения - знаменитые "приобретенные
признаки" - не должны были получить влияния на древо эволюции. "Наследование
приобретенных признаков" постоянно грозило отвоеванием поля эволюции
виталистской стороной. Поэтому одна часть биологии должна была быть отделена от
другой. Конечно, объективные ученые заявляли о своей вере в единство природы и о
том, что в конечном счете весь мир природных феноменов станет доступным для их
анализа, однако на протяжении почти ста лет было удобно иметь непроницаемый
экран между биологией индивидуума и теорией эволюции. "Унаследованная память"
Самюэля Батлера была атакой на этот экран.

Вопрос, который интересует меня в заключительной части этой лекции, может быть
поставлен разными способами. Влияют ли изменения функции, приписываемой
"приобретенным признакам", на битву между внеморальным материализмом и более
мистической картиной природы? Правда ли, что старый материалистический тезис в
действительности базируется на предпосылке изолируемости контекстов? Изменяется
ли наша картина мира, если мы принимаем бесконечную регрессию контекстов,
связанных друг с другом сложной сетью метаотношений? Изменяется ли наша
лояльность к воюющим сторонам вместе с предположением, что раздельные уровни
стохастических изменений (в фенотипе или генотипе) могут быть связаны в большем
контексте экологической системы?

Порвав с предпосылкой, что контексты всегда могут быть концептуально
изолированы, я открыл дверь для картины вселенной, значительно более целостной и
в этом смысле значительно более мистической, чем картина вселенной, традиционная
для внеморапьного материализма. Дает ли нам достигнутая таким образом новая
позиция также и новые основания надеяться, что наука могла бы отвечать на
вопросы морали и эстетики?

Я полагаю, что положение дел существенно изменилось, и, возможно, самый лучший
способ внести ясность - это рассмотреть предмет, о котором вы, как психиатры,
думали множество раз. Я имею в виду предмет "контроля" и весь связанный с ним
комплекс, ассоциирующийся с такими словами, как "манипулирование",
"спонтанность", "свобода воли" и "техника". Я думаю, вы согласитесь со мной, что
нет другой такой области, в которой ложные предпосылки, касающиеся природы "Я" и
его отношений с другими, были бы способны производить столько разрухи и
уродства, как в области идей по поводу контроля. Человеческое существо имеет
очень ограниченный контроль над тем, что происходит в его отношениях с другим
человеческим существом. Оно - часть агрегата, состоящего из двух лиц, и
контроль, который любая часть может иметь над целым, строго ограничен.

Бесконечная регрессия контекстов, о которой я говорил, - еще один пример того же
феномена. Я привнес в эту дискуссию мысль, что контраст между частью и целым
(когда бы он ни возникал в сфере коммуникации) - это контраст в логической
типизации. Целое всегда находится в метаотно-шениях со своими частями. Подобно
тому, как в логике утверждение никогда не может определять метаутверждение, так
и в вопросах контроля меньший контекст никогда не может определять больший. Я
отмечал (например, при обсуждении феномена фенотипической компенсации), что если
уровни так связаны между собой, что образуют самокорректирующуюся систему, то в
иерархиях логической типизации на каждом уровне часто происходит некоторое
изменение знака. Это проявляется в виде простой схемы в иерархии "инициаторов",
которую я изучал у ятмулов в Новой Гвинее. Инициаторы - естественные враги
новичков, поскольку их задачей является запугивание последних. Мужчины, которые
инициировали нынешних инициаторов, теперь играют роль критиков нынешних
церемоний инициации, что делает их естественными союзниками нынешних новичков. И
так далее. Нечто в том же роде происходит в братствах американских колледжей,
где "юниоры" имеют тенденцию объединяться с "фрешменами", а "сеньоры" - с
"софоморами" [7].

7 Последовательность ступеней в американских колледжах такова: сначала идут
"freshmen", соответствующие нашим первокурсникам, затем "sophomores", т.е.
второкурсники, затем "juniors", т.е. преддипломники, и наконец "seniors", т.е.
выпускники. - Примеч. переводчика.


Это дает нам картину совершенно неисследованного мира. Некоторые из этих
сложностей могут быть проиллюстрированы следующей очень грубой и несовершенной
аналогией. Я думаю, что функционирование таких иерархий можно сравнить с задачей
подать назад грузовик с одним или несколькими прицепами. Каждый сегмент такой
системы означает инвертирование знака, и каждый новый сегмент означает
радикальное уменьшение объема того контроля, который может осуществлять водитель
грузовика. Если вся система параллельна правому краю дороги и водитель хочет
поставить ближайший прицеп ближе к правому краю, он должен повернуть передние
колеса налево. Это направит корму грузовика прочь от правой стороны дороги, а
переднюю часть прицепа потянет налево. Это заставит корму прицепа развернуться
направо. И так далее.

Каждый, кто пытался это проделать, знает, что объем доступного контроля быстро
падает. Подать назад грузовик с одним прицепом уже достаточно трудно, поскольку
существует только ограниченный диапазон углов, в котором может осуществляться
контроль. Если прицеп стоит с грузовиком на одной (или почти на одной) линии,
контроль возможен, но по мере уменьшения угла между грузовиком и прицепом
достигается точка, в которой контроль утрачивается и попытки осуществлять его
приводят только к складыванию системы подобно перочинному ножу. Если же
добавляется второй прицеп, порог складывания радикально снижается и возможность
контроля становится пренебрежимо малой.

По моему мнению, мир состоит из очень сложной сети (т.е. даже не цепи)
сущностей, имеющих подобный тип взаимоотношений, с той только разницей, что
многие из этих сущностей имеют свои собственные источники энергии и, возможно,
даже свои собственные идеи о том, куда они хотели бы двигаться.

В таком мире вопросы контроля относятся скорее к искусству, чем к науке, и не
просто потому, что мы склонны считать все трудное и непредсказуемое подходящим
контекстом для искусства, но также и потому, что результатом ошибки скорее всего
будет уродство.

Позвольте мне закончить предупреждением, что мы, социальные исследователи, очень
хорошо сделаем, если будем сдерживать свое стремление контролировать мир,
который так слабо понимаем. Нельзя позволить факту несовершенства нашего
понимания питать нашу неуверенность и тем увеличивать потребность в контроле.
Скорее, наши исследования могли бы вдохновляться более древним мотивом, который
сейчас не в почете, - любопытством к миру, частью которого мы являемся.
Вознаграждается такая работа не властью, а красотой.

Существует странный факт, что все великие научные прорывы - и не в последнюю
очередь прорыв, достигнутый Ньютоном, - были элегантными.






"ДВОЙНОЕ ПОСЛАНИЕ", 1969*

* Bateson G. Double Bind, 1969. Данная статья была представлена в августе 1969
года на симпозиум по "двойному посланию".

<< Предыдущая

стр. 40
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>