<< Предыдущая

стр. 53
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

движения и окраска позволяют подражателю приближаться к другим рыбам и
откусывать у них куски плавников (Randall, Randall, 1960).

Ясно, что окраска и движения подражателя иконически "представляют" чистильщика.
Но как быть с окраской и движениями последнего? Все, что изначально требовалось,
- это чтобы чистильщик был ясно виден и различим. Не требовалось, чтобы он
представлял что-то еще. Но из рассмотрения статистического аспекта системы
становится ясно, что если морские собачки сильно расплодятся, то отличительные
черты губана станут иконическим предупреждением и прежние кормильцы губанов
станут их избегать. Необходимо, чтобы сигналы губана ясно и бесспорно
представляли губана, т.е. сигналы, хотя, возможно, первоначально и
неиконические, многократным воздействием должны достигать и поддерживать некий
самоиконизм. "Что скажу три раза - тому верьте". Но эта необходимость
самоиконизма может также возникать и внутри вида. Генотипический контроль
сигнальной системы гарантирует необходимую повторяемость, которая могла бы быть
лишь случайной, если бы сигналам нужно было обучаться.

(4) Есть основания утверждать, что генотипическое детерминирование адаптивных
характеристик в известном смысле более экономно, чем достижение аналогичных
характеристик посредством соматических изменений или фенотипического обучения.
Этот вопрос обсуждался в другом месте (Bateson, 1963). Коротко: утверждается,
что у любого организма соматическая адаптивная гибкость и/или способность
обучаться лимитированы и требования, предъявляемые к этим способностям, будут
уменьшаться при генотипических изменениях в любом соответствующем направлении.
Следовательно, такие изменения будут иметь ценность для выживания, поскольку

будут освобождать для других целей драгоценные способности к адаптации и
обучению. Это выливается в спор об эффекте Болдуина (Baldwin). Продолжение этого
спора означало бы, что иконический характер генотипически контролируемых
характеристик сигнальной системы в некоторых случаях может быть объяснен
предположением, что эти характеристики некогда были выучены. Конечно, эта
гипотеза не подразумевает какой-либо вид ламаркистской наследственности. Вполне
очевидно, что:

a) фиксация значения любой переменной в гомеостатическом контуре посредством
такой наследственности скоро привела бы к заклиниванию гомеостатической системы
тела;
b) никакой объем модификаций зависимых переменных в гомеостатическом контуре не
сможет изменить смещение (bias) контура.

(5) Наконец, неясно, на каком уровне могло бы действовать генетическое
детерминирование поведения. Выше утверждалось, что организму проще обучиться
иконическим, нежели более произвольным кодам. Возможно, что генотипический вклад
в такой организм мог бы принять форму, не фиксирующую данное поведение, а
делающую его более легким для обучения, т.е. скорее форму изменения
специфической способности обучаться, чем изменения генотипически
детерминированного поведения. Такой вклад генотипа имел бы очевидные
преимущества, поскольку работал бы заодно с онтогенетическими изменениями.

Итак, подведем итог дискуссии:

(1) Вполне понятно, что ранний (в эволюционном смысле) метод создания
избыточности должен был быть иконическим кодированием типа "часть вместо
целого". Внешняя ("небиологическая) вселенная содержит избыточность этого типа,
и при развитии кода коммуникации можно ожидать, что организм воспользуется тем
же приемом. Мы отметили, что "часть" можно отщепить от целого, поэтому
демонстрация клыков может означать возможную, но пока несуществующую драку. Все
это обеспечивает базу для объяснения коммуникации посредством "движений,
отражающих намерение" и т.п.

(2) Отчасти понятно, что подобные приемы кодирования иконическими частями могли
зафиксироваться в генотипе.

(3) Утверждалось, что сохранение этой примитивной (и, следовательно,
непроизвольной) сигнальной системы в человеческой коммуникации, касающейся
личных отношений, объясняется потребностью в честности в этих вопросах.

Однако эволюция вербального неиконического кодирования остается необъясненной.

Исследования афазии, характеристики языка, а также элементарный здравый смысл
говорят нам, что существуют многочисленные компонентные процессы создания и
восприятия вербальной коммуникации, и язык распадается, если прерывается любой
из этих процессов. Возможно, каждый из этих процессов должен стать фокусом
отдельного исследования. Здесь, однако, я рассмотрю только один аспект вопроса:
эволюцию простого изъявительного высказывания.

Интересную промежуточную ступень между иконическим кодированием у животных и
вербальным кодированием человеческой речи можно обнаружить в человеческих
сновидениях и мифах. В теории психоанализа говорится, что продуцирование
сновидения характеризуется мышлением "первичного процесса" (Fenichel, 1945).
Сновидения, вербальные они или нет, следует рассматривать как метафорические
высказывания, т.е. референтами сновидения являются те взаимоотношения, которые
сновидящий сознательно или бессознательно воспринимает в мире бодрствования. Как
и во всех метафорах, relata остаются без упоминания, и на их местах возникают
другие вещи такого рода, что взаимоотношения между этими замещающими вещами
будут теми же, что и между relata в мире бодрствования.

Идентификация в мире бодрствования тех relata, на которые ссылается сновидение,
превратило бы метафору в сравнение, однако в общем случае сновидение не содержит
сообщений, явно выполняющих эту функцию. В сновидении нет сигнала, который
говорил бы сновидящему, что это - метафора, либо говорил, чем мог бы быть
референт метафоры. Сновидение также не содержит времени. Время раздвигается, как
телескоп, и репрезентации прошлых событий в реальных или искаженных формах могут
иметь своим референтом настоящее, или наоборот. Паттернам сновидения свойственна
вневременность.

Театральный занавес и обрамление сцены информируют аудиторию, что действие на
сцене - "только" игра. Исходя из этого фрейма, режиссер и актеры могут
попытаться вовлечь аудиторию в иллюзию реальности, кажущуюся столь же
непосредственной, как и переживание сновидения. Как и сновидение, пьеса имеет
метафорическую ссылку на внешний мир. Однако в сновидении, если только
сновидящий частично не осознает факт сна, нет занавеса и нет фрейминга действия.
Частичное отрицание - "это только метафора" - отсутствует.

Я утверждаю, что это отсутствие в сновидении метакоммуникативных фреймов и
живучесть распознавания паттернов - характеристики, архаические в эволюционном
смысле. Если это верно, тогда понимание сновидения должно пролить свет как на
работу иконической коммуникации среди животных, так и на таинственный
эволюционный шаг от иконического к вербальному.

При ограничениях, наложенных отсутствием метакомму-никативного фрейма, у
сновидения явно нет возможности сделать изъявительное высказывание - ни
утвердительное, ни отрицательное. Как не может быть фрейма, маркирующего
содержание как "метафорическое", так не может быть и фрейма, маркирующего
содержание как "буквальное". Сновидение может вообразить дождь или засуху, но
оно никак не может сделать утверждение "идет дождь" или "дождь не идет".
Поэтому, как мы видели, полезность имажинирования "дождя" или "засухи"
ограничивается их метафорическими аспектами.

Сновидениа может предположить применимость паттерна. Оно никогда не может ни
утверждать, ни отрицать эту применимость. Еще меньше оно способно сделать
изъявительное высказывание, касающееся любого идентифицированного референта,
поскольку никакой референт не идентифицируется.

Речь идет только о паттерне.

Эти характеристики сновидения могут быть архаическими, однако важно помнить, что
они не являются устаревшими. Как кинестетическая и параязыковая коммуникация
развились в танец, музыку и поэзию, так и логика сновидения развилась в театр и
изобразительное искусство. Еще более поразительно, что тот мир строгой фантазии,
который мы называем математикой, также является миром, навечно изолированным
своими аксиомами и определениями от возможности совершения изъявительных
высказываний о "реальном" мире. Теорема Пифагора справедлива, только если прямая
линия является кратчайшим путем между двумя точками.

Банкир манипулирует числительными в соответствии с правилами, предоставленными
математиком. Эти числительные - имена чисел, а числа каким-то образом воплощены
в (реальных или фиктивных) долларах. Чтобы не забыть, что он делает, банкир
помечает свои числительные метками, такими как знак доллара. Но они являются
нематематическими и совершенно не нужны компьютеру. В строгой математической
процедуре, как и в процессе сновидения, все операции контролируются паттерном
взаимоотношений, но relata не идентифицируются.

Теперь вернемся к контрасту между лингвистическим методом наименования relata и
иконическим методом создания избыточности во вселенной "организм плюс другой
организм", достигаемой путем передачи частей паттернов взаимодействия. Выше мы
отмечали, что человеческая коммуникация, создающая избыточность в отношениях
между людьми, по-прежнему является преимущественно иконической и достигается
посредством кинестетики, параязыка, движений, отражающих намерения, действий и
т.п. Эволюция вербального языка сделала свои величайшие успехи именно в работе
со вселенной "сообщение плюс окружающая среда".

В дискурсе животных избыточность привносится в эту вселенную посредством
сигналов, являющихся иконичес-кими частями возможного отклика сигнальщика.
Элементы окружающей среды могут выполнять функцию зримого присутствия, однако в
общем упоминаться не могут. Аналогично при иконической коммуникации, касающейся
отношений, relata (т.е. сами организмы) не нуждаются в идентификации, поскольку
субъект любого предиката в этом иконическом дискурсе - сам отправитель сигнала,
всегда зримо присутствующий.

Создается впечатление, что для перехода от иконического использования частей
паттернов собственного поведения к наименованию сущностей во внешней среде были
необходимы по меньшей мере два шага: изменение кодирования и изменение центровки
фрейма "субъект-предикат".

Попытки реконструкции этих шагов могут быть только спекулятивными, однако можно
высказать несколько замечаний.

(1) Имитация феноменов окружающей среды дает возможность сдвинуть фрейм
"субъект-предикат" с себя на некоторые сущности в окружающей среде, даже
сохраняя иконический код.

(2) Аналогичный сдвиг фрейма "субъект-предикат" с себя на другого латентно
содержится в таких взаимодействиях между животными, при которых A предлагает
паттерн взаимодействия, а В отрицает его посредством иконического или зримо
присутствующего "не делай" (don't). Субъектом сообщения В, вербализуемого здесь
как "не делай", является А.

(3) Возможно, что парадигмы взаимодействий, базовые для иконического
сигнализирования, касающегося отношений, могли послужить эволюционными моделями
для парадигм вербальной грамматики. Я полагаю, мы не должны думать, что
древнейшие рудименты вербальной коммуникации напоминают попытки человека,
знающего несколько слов иностранного языка, но не знающего грамматику и
синтаксис. Несомненно, на всех стадиях эволюции языка коммуникация наших
предшественников была структурированной, оформленной и целостной, а не состояла
из разрозненных частей. Предшественники грамматики, несомненно, столь же стары
или даже старше, чем предшественники слов.

(4) Иконические аббревиатуры описания собственных действий легкодоступны. Они
контролируют vis-a-vis посредством имплицитных ссылок на парадигмы
взаимодействия. Но любая подобная коммуникация необходимо является позитивной.
Показать клыки - значит упомянуть драку, а упомянуть драку - значит предложить
ее. Не существует простой иконической репрезентации отрицания, не существует
простого способа для животного сказать: "Я тебя не укушу". Однако, легко
представить себе способы коммуникации негативных команд, если (и только если)
другой организм первым предлагает паттерн действий, который следует запретить.
Посредством угрозы, неподходящего отклика и т.д. возможна передача сообщения "не
делай". Паттерн взаимодействия, предлагаемый одним организмом, отрицается
другим, который разрушает предложенную парадигму.

Однако "не делай" очень отличается от "не". Обычно важное сообщение "Я тебя не
укушу" генерируется как соглашение между двумя организмами, следующее за
реальной или ритуальной дракой. То есть противоположность финального сообщения
прорабатывается и достигает reductio ad absurdum, после чего может служить базой
для взаимного мира, иерархического следования или сексуальных отношений. В
любопытном взаимодействии животных, которое называется "игрой" и напоминает
драку, однако дракой не является, многое, вероятно, может быть понято как
тестирование и подтверждение подобного негативного соглашения.

Но эти методы достижения отрицания громоздки и неуклюжи.

(5) Выше утверждалось, что парадигмы вербальной грамматики могли каким-то
образом произойти из парадигм взаимодействия. Следовательно, мы ищем
эволюционные корни простого отрицания среди парадигм взаимодействия. Вопрос,
однако, совсем не прост. Известно, что на уровне животных возможна одновременная
демонстрация противоречивых сигналов (например, поз, которые упоминают как
агрессию, так и бегство, и т.п.). Однако эти двусмысленности весьма отличаются
от феномена, столь обычного среди человеческих существ, когда дружелюбность слов
может вступать в противоречие с напряженностью или агрессивностью голоса или
позы. Человек применяет разновидность обмана - еще более сложного достижения,
тогда как амбивалентное животное предлагает позитивные альтернативы. Нет легкого
способа извлечь простое "не" ни из одного из этих паттернов.

(6) Из этих соображений создается впечатление, что эволюция простого отрицания
проистекла из интроекции или имитации vis-a-vis, благодаря чему "не" было каким-
то образом произведено из "не делай".

(7) По-прежнему остается необъясненным сдвиг от коммуникации, касающейся
паттернов взаимодействия, к коммуникации, касающейся вещей и других компонентов
внешнего мира. Именно этот сдвиг определяет, что язык никогда не сможет отменить
иконическую коммуникацию, касающуюся паттернов обусловливания межличностных
отношений.

Дальше этого мы в настоящее время пойти не можем. Вполне возможно даже то, что
эволюция вербального наименования предшествовала эволюции простого отрицания.
Однако важно отметить, что эволюция простого отрицания была решающим шагом к
языку, каким мы знаем его сейчас. Этот шаг немедленно одарил сигналы (будь они
хоть вербальными, хоть иконическими) той степенью отделенности от своих
референтов, которая оправдывает нашу ссылку на эти сигналы как на "имена". Тот
же шаг сделал возможным использование негативных аспектов классификации:
единицы, не являющиеся членами идентифицированного класса, стало возможно
идентифицировать как не-члены. И наконец, стали возможны простые утвердительные
изъявительные высказывания.




СОЗНАТЕЛЬНАЯ ЦЕЛЬ ПРОТИВ ПРИРОДЫ*

* Bateson G. Conscious Purpose Versus Nature. Лекция, прочитанная в августе 1968
года на Лондонской конференции по диалектике освобождения.


Наша цивилизация, лежащая здесь на операционном столе для исследования и оценки,
имеет свои корни в трех главных древних цивилизациях: римской, иудейской и
греческой. Может показаться, что многие наши проблемы связаны с тем фактом, что
мы имеем империалистическую цивилизацию, в которую внесен фермент ("закваска")
угнетенной, эксплуатируемой колонии в Палестине. На этой конференции нам снова
придется погрузиться в конфликт между римлянами и палестинцами.

Вспомним, как святой Павел хвалился: "Не Апостол ли я? Не свободен ли я?". Он
имел в виду, что был рожден римлянином, а это давало известные юридические
преимущества.

Мы можем вступить в эту старую битву либо на стороне угнетенных, либо на стороне
империалистов. Если хочешь сражаться, выбирай сторону. Это так понятно.

Разумеется, амбиции святого Павла были подобны амбициям всех угнетенных, которые
стремятся встать на сторону империалистов и самим сделаться империалистическим
средним классом. Однако сомнительно, что увеличение численности той цивилизации,

<< Предыдущая

стр. 53
(из 65 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>