<< Предыдущая

стр. 12
(из 17 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

— И еще одно, — говорит Ваня.
— Да, что?..
Я стою неподвижно и стоически ожидаю, что цена его прощения не возрастет.
— Хочу задать тебе один вопрос, Игорь...
— Задавай...
— Почему ты мне никогда не набил морду?
Здесь нужно сохранить самообладание. Не раздражаться. Главное не раздражаться. Рука начинает дрожать. Мысленно я представляю себе, как его маленькое пронырливое лицо разбивает мой мощный кулак с крепкими фалангами. Я чувствую в руке силу удара, который мог бы нанести. Но я зрелый человек. Я всегда говорил «волкам»: «Не будьте быками, которые бросаются на красную тряпку. Не позволяйте эмоциям преобладать над собой. Вы, а не противник решаете, где и когда ударить».
Ваня — начальник отделения милиции, кругом его вооруженные сотрудники, со всеми мне не справиться. К тому же если он захочет пришить меня, то может приказать сделать это одному из своих подчиненных. Я не собираюсь все терять из-за Вани. Я еще раз окажу ему великую честь. Я выдержал мать, выдержал холод, болезни, центр нервно-сенсорной изоляции, пули и снаряды. Я не собираюсь умирать в отделении милиции из-за обидчивости.
Я произношу, не оборачиваясь:
— Ну... Не знаю. Может, потому, что люблю тебя, несмотря ни на что, — говорю я, через силу заставляя себя произнести эти слова.
Дышать. Дышать ровно. Легче атаковать чеченские позиции, чем заставить себя не размазать по стенке бывшего друга. Ну, еще одна фраза:
— Рад был повидаться, Ваня. Пока.
— Я люблю тебя, Игорь, — заявляет он.
Я не оборачиваюсь.
— Что будем теперь делать? — спрашивает Станислас.
— Будем играть в карты.
И вместе со Станисласом я начинаю посещать все места в городе, где играют в покер. Я быстро восстанавливаю старые навыки. Расшифровывать выражения лиц и движения рук, отличать фальшивые от настоящих, самому посылать ложные знаки... Это как логическое продолжение моих боевых подвигов.
Вскоре мой стиль игры улучшается. Мне уже не нужно следить за малейшими движениями, я догадываюсь об игре противников, даже не глядя на них. Как если бы они излучали флюиды удачи или неудачи сквозь густой сигаретный дым. Я стремлюсь настроиться на что-то очень тонкое. Как будто существует проникающая через все волна, которая дает мне необходимую информацию. Иногда я могу ее чувствовать, и тогда я знаю расклад карт практически всех игроков.
Благодаря покеру я зарабатываю гораздо больше боевых трофеев, чем приносили наши ограбления. По крайней мере, не нужно прибегать к помощи скупщиков. И доходы скрывать мне не нужно.
Я выигрываю и богатею.
Я играю со все более изощренными противниками, но они не были на войне. У них недостаточно крепкие нервы, а страх проиграть делает их такими предсказуемыми... Когда ставки растут, они становятся как загнанные звери. Они больше не думают, они молятся. Они трут амулеты и ладанки, призывают ангелов-хранителей и богов. Они трогательны. Как бараны, которых ведут на бойню.
Растущая известность дает мне доступ на частные вечеринки, которые посещают богатые и обладающие властью люди. Я узнаю, что на них бывает и мой отец, и прилагаю все для того, чтобы оказаться с ним за одним столом.
Вот и он.
Долго я ждал этой минуты. Его лицо скрывает шляпа. Нас не представляют друг другу. В этом роскошном салоне, где со стен сурово смотрят портреты предков, я устраиваюсь в кресле, обитом вышивными узорами, под ярко освещающим центр стола светом. Ставки огромны, но благодаря предыдущим выигрышам, у меня достаточно боеприпасов. Один за другим игроки покидают стол после того, как их горы жетонов иссякают, и я остаюсь один с отцом. Он хорошо играет.
Я настраиваюсь на пересекающую все волну.
— Сколько поменять? — спрашивает крупье после сдачи.
— Три.
— Вам?
— Не надо, — говорит отец, не глядя на меня и демонстрируя лишь верх шляпы.
Мне надо задать ему столько вопросов, я хотел бы знать, зачем он меня породил, почему он нас бросил и особенно почему он никогда не пытался меня найти.
Мы поднимаем ставки.
— Пятьдесят.
— Пятьдесят и поднимаю на сто.
Я недостаточно сконцентрирован. Наказание незамедлительно. Банк растет, и я проигрываю. Отец остается непроницаемым. Он даже не взглянул на меня. Мне хочется сказать ему: «Я твой сын», но я сдерживаюсь. Еще игра, и снова проигрыш. Он способный игрок. Я понимаю, что сила в покере пришла ко мне не только от уроков Василия, она была и в моих генах. Отец настоящий хамелеон. Ограбление дома, судя по всему, на нем совершенно не отразилось.
— Сколько поменять?
... — Две Та же ошибка. То же наказание.
Новая раздача. Я учащенно дышу. Сейчас или никогда. Я решаю пустить в ход абсолютное оружие, последнюю стратегию Василия. Я не смотрю свои карты, даже не бросаю ни них ни единого взгляда, и объявляю:
— Не меняю.
Он наконец зашевелился. Снял шляпу и обнажил копну седых волос. Я знаю, что сперва он подумал, не чокнутый ли я, и что теперь он задается вопросом, в чем состоит смысл моего маневра. Каковы бы ни были карты, он больше не владеет ситуацией. Теперь моя очередь.
Он меняет одну карту. Значит, у него две пары и он надеется на два плюс три.
Он берет карту и, не глядя, вставляет между своими, чтобы не показать, подошла она или нет. Знаков нет. Ни малейшего движения пальцев. Я настраиваю интуицию на нужную волну. Я чувствую, что у него нет фула.
— Какая ставка?
— Тысяча, — бросает отец, гладя в карты.
Он блефует. Хочет со мной покончить. Сразу ставит планку повыше, чтобы заставить меня сдаться. Но, учитывая, что мы играем партию, в которой я не знаю своих карт, это как раз тот момент, когда я не должен сдаваться. Я поднимаю ставку.
— Тысяча пятьдесят.
Крупье не может сдержаться и говорит:
— Э-э... Вы поднимаете ставку, даже не взглянув на карты и ни одной не поменяв?
— Тысяча пятьдесят.
— Две тысячи, — говорит отец.
— Две тысячи пятьдесят.
— Три тысячи.
Невозмутимо, несмотря на выступивший на спине пот, я продолжаю:
— Три тысячи пятьдесят.
Это становится крупной суммой даже для него. Он по-прежнему на меня ни разу не взглянул. Это, вероятно, его собственная стратегия. Заставить поверить, что ему даже не нужно смотреть на противника, чтобы его победить. Со все так же склоненной вниз головой, демонстрируя мне лишь седые волосы, он просит минуту на раздумье. Я чувствую, что сейчас он поднимет голову, чтобы посмотреть на меня. Но он сдерживается.
— Десять тысяч, — говорит он раздраженно.
— Десять тысяч пятьдесят.
Таких денег у меня нет. Если я проиграю, мне потребуются годы, чтобы рассчитаться с папашей, который мне никогда ничего не давал.
— Двадцать тысяч.
— Двадцать тысяч пятьдесят.
Наконец седая шевелюра зашевелилась и откинулась назад. Он смотрит на меня. Я вижу его лицо вблизи. У него такие же усики в форме велосипедного руля, как и на портрете, который я ношу в медальоне. Он не красив. У него вид человека, много повидавшего на своем веку. Я пытаюсь понять, что мать могла в нем найти. Он смотрит на меня, чтобы разгадать. Его серые глаза ничего не выражают.
— Тридцать тысяч.
— Тридцать тысяч пятьдесят.
Шепот вокруг. Привлеченные высокими ставками, другие игроки покинули столы и сгрудились вокруг нашего. Тихо переговариваются между собой.
Отец смотрит мне прямо в глаза. Я выдерживаю его взгляд. Позволяю себе даже легкую улыбку. Я слишком потею. Люди вокруг нас молчат, затаив дыхание.
— Пятьдесят тысяч.
— Пятьдесят тысяч пятьдесят.
Если я проиграю, мне остается только продать собственную кровь и внутренние органы. Я надеюсь, что мой ангел-хранитель внимательно следил за игрой с самого начала и не подведет меня. Святой Игорь, вся надежда на тебя.
— Продолжаем? — спрашивает крупье.
— Пятьдесят тысяч пятьдесят... и открываемся, — говорит отец.
Он больше не повышает. Напряженнее ожидание кончено, настало время открыть карты. Он открывает свои одну за одной. У него пара валетов. Только пара валетов. А что у меня? Восьмерка треф. Туз пик. Бубновый король. Червовая дама. Пока что ничего. Осталось открыть последнюю карту...
Гробовая тишина.
Дама треф.
Спасибо, святой Игорь. У меня пара дам! Василий, ты лучше всех! Я выиграл. С небольшим перевесом, но я его сделал. Я обыграл отца! Волк съел змею! Я издаю победный рык «волков». Очень громко. Никто не осмеливается сказать ни слова. Потом я начинаю хохотать. Я смеюсь без остановки.
Маленькая толпа вокруг стола удрученно рассасывается.
Спасибо, святой Игорь. Спасибо, Василий. Вот и доказательство, что покер — это чистая психология.
В него можно играть даже без карт. Я на седьмом небе от радости.
Отец внимательно смотрит на меня. Он спрашивает себя, кто этот молодой человек, только что сокрушивший его. Он чувствует, что это неспроста. Все мои гены кричат: «Я продолжение твоей плоти, от которой ты отказался и которая теперь обернулась против тебя!»
Я рассовываю по карманам деньги, которые он мне передает. Плюс ко всему теперь я богат. Вот оно, мое наследство.
Он вот-вот заговорит. Я чувствую, что он хочет заговорить. Задать мне вопрос. Мы начнем разговаривать. Я скажу ему про мать. И вдруг он меняется. Его губы дергаются. Он молча встает и уходит.

144. ВЕНЕРА. 22 ГОДА

Я открываю газету и вижу новость на первой полосе: Синтия попала в автомобильную катастрофу. Я вчитываюсь в детали. Дорогу перебегала кошка. Шофер резко затормозил, и машина врезалась в фонарный столб. Шофер не пострадал, потому что был пристегнут ремнем безопасности. Синтия же, которая сочла эту предосторожность излишней, вылетела через лобовое стекло. Ее жизнь вне опасности, но осколки стекла изуродовали все лицо.
Вечером я праздную это событие с моим агентом. Билли приводит с собой неожиданную гостью. Это Людивин, медиум, которая предсказала ему мою победу.
Людивин похожа на толстую крестьянку, только что вышедшую из леса. У нее седые волосы и огромная грудь, говорит она с сильным акцентом. От нее пахнет капустой.
Почему ангелы используют таких заурядных людей для общения со смертными? Загадка. Но, поскольку ее предсказание оправдалось, я ее слушаю. Она читает по линиям моей руки. Она говорит, что карьера манекенщицы для меня только первый этап. Я стану знаменитой актрисой. И это тоже не все. У меня будет настоящая большая любовь, которая редко встречается в жизни.
— Расскажите и мне, — просит Билли Уотс, как наркоман просит свою дозу. — Что ждет меня в будущем?

145. НИЧЕГО

Ничего.
Нет ничего. Абсолютно ничего.
Трое моих друзей продолжали поиски в космосе, пока я наблюдал за клиентами. Они ничего не нашли. Мы встречаемся в южном уголке Рая. Я рад, что не стал тратить время на эти бесполезные экспедиции.
— Вероятно, мы достигли своего лимита компетентности, — вздыхает Монро. — Я вспоминаю, что раньше люди боялись вторжения инопланетян, которых они представляли себе злыми и ужасными. Если бы... они могли существовать!
Фредди поднимается. Я его хорошо знаю. Когда он так суетится, значит, у него есть идея. Он напряжен, как охотничья собака, почуявшая дичь.
— Постойте... постойте, постойте. Вы знаете анекдот про человека, потерявшего ночью ключи на улице?
Рауль выражением лица показывает, что ему не до анекдотов. Фредди невозмутимо продолжает:
— Так вот, он ищет ключи под фонарем. Подходит другой тип и спрашивает: «Вы уверены, что потеряли их именно здесь?» — «Нет», -отвечает первый.
«Тогда почему же вы их здесь ищете?» — «Потому что под фонарем, по крайней мере, светло».
Никто не смеется. Мы не видим связи с собственными поисками.
— Ошибка в том, что мы, возможно, ограничили себя в поисках, — говорит Фредди. — Мы ищем там, где нам удобно искать. Как этот тип, ищущий ключи под фонарем.
— Но у нас нет границ, — протестует Мэрилин. — Мы пролетели миллиарды километров со скоростью света.
— Мы ограничили себя! — настаивает эльзасский раввин. — Мы как микробы в бокале. Нам кажется, что мы преодолели немыслимые расстояния, а мы остаемся в том же бокале. А ведь можно из него выйти. Посмотреть... снаружи.
Я не понимаю, к чему он клонит. Априори, как бы далеко мы ни удалялись, мы не встретим стеклянной стенки, обозначающей границу.
— И что это, наш «бокал»? — спрашиваю я.
— Наша галактика.
— Мы побывали на одну десятую процента планет Млечного Пути, которые могут быть обитаемы. Зачем искать дальше? — спрашивает Монро.
Рауль Разорбак хмурит густые брови. Кажется, он уловил идею Фредди.
— Ну да, конечно! У нас Рай находится в центре галактики. Возможно, в других галактиках есть другие Раи, тоже расположенные в центре.
Я обожаю такие моменты интеллектуального воодушевления, когда воображаемый экран вдруг немножко раздвигается.
— Фредди прав, — повторяет Рауль. — Нужно выйти за пределы галактики. Возможно, в каждой галактике только одна планета населена разумными существами... Значит, природа каждый раз создает сотни миллиардов планет, и только на одной есть жизнь и разум. Какое... расточительство!
По крайней мере, это объясняет, почему мы ничего не нашли.
— Проблема в том, — говорит Фредди, — что даже расстояние между двумя звездами огромно. А расстояние между галактиками на порядок больше, это миллионы световых лет.
— Способны ли мы совершать такие путешествия? — спрашивает Мэрилин Монро.
Рауль отвечает утвердительно.
— Без проблем. Мы можем перемещаться еще быстрее.
Я представляю себе трудности, связанные с таким большим путешествием. Посещение другой галактики означает, что необходимо будет оставить клиентов без присмотра на период времени, который может оказаться очень долгим.
— Без меня. Я дал обещание Эдмонду Уэллсу. Я думаю, вы совершаете очень большую ошибку, — говорю я.
— Это будет не в первый раз, — замечает Рауль. — В конце концов, это тоже составляет «свободный выбор ангела».

146. ЖАК. 22 С ПОЛОВИНОЙ ГОДА

Рене Шарбонье просит сократить роман. От тысячи пятисот страниц остается триста пятьдесят, из восьми битв сохраняется одна, из двадцати основных персонажей я оставляю троих, а от восьмидесяти мест действия — двенадцать.
Впрочем, упражнение, состоящее в том, чтобы оставить только главное, кажется мне благотворным. Я переписываю текст, улучшая каждую строчку. Затем выбрасываю все начало и весь конец. Таким образом, быстрее погружаешься в историю и еще быстрее из нее выходишь. Это как воздушный шар, из корзины которого я выбрасываю лишний груз, чтобы он взлетал быстрее.
Чем лучше становится текст, тем больше Гвендолин нервничает. Она бормочет: «Да, у тебя все хорошо. У меня так никогда не будет». Я отвечаю: «Это хорошо для нас обоих, что хотя бы одному повезло. Один может помогать другому».
Фраза составлена неправильно. Гвендолин бы предпочла, чтобы роли распределились иначе. Чтобы не меня, а ее опубликовали, продемонстрировав таким образом, что она тоже способна помогать другим. Мой успех только подчеркивает ее неудачу.
Чем ближе дата выхода книги в свет, тем агрессивнее она становится, и я чувствую себя почти обязанным извиняться за то, что меня печатают. В конце концов она мне открыто заявляет: «Если ты меня действительно любишь, ты должен найти в себе силы и отказаться от публикации этой книги».
Я не ожидал, что ее желание будет выражено так грубо. Я обещаю поехать с ней в отпуск, если «Крысы» принесут доход. Она отвечает, что ненавидит ездить в отпуск и что вообще мой роман настолько плох, что он никого не заинтересует.
Вскоре Гвендолин бросает меня, чтобы начать новую жизнь с Жаном-Бенуа Дюпюи, психиатром, специализирующимся в спазмофилии.
— Я ухожу от тебя к Жану-Бенуа, потому что он, по крайней мере, имел смелость произнести единственные слова, которые ты был не способен сказать за все время наших отношений: «Я тебя люблю».
Я чувствую себя покинутым, Мона Лиза тоже. Мы начинаем привыкать к этому скрытому присутствию.
Я снова подолгу читаю, закрывшись в туалете.
Вскоре Гвендолин звонит мне, чтобы сообщить о своем счастье: «Я нашла нужного мне мужчину. Жан-Бенуа безупречен». Потом все уже не так хорошо. «Он просто взбесился, когда узнал, что я тебе звонила».
Тем не менее она продолжает звонить. Она словно прозрела. Гвендолин считает, что ее психиатр страдает комплексом неполноценности из-за своего маленького роста. Он ненавидит всех, кто выше него. Являясь специалистом по спазмофилии, он в основном имеет дело с клиентами, находящимися в депрессии, которыми легко манипулировать. Он развлекается тем, что вторгается в их личную жизнь просто для того, чтобы посмотреть, как велика его способность манипулировать людьми. После того как многие клиенты совершили попытку самоубийства, их родные потребовали, чтобы ему запретили практиковать. Но поскольку он дружит с министром здравоохранения, с ним ничего не могут сделать.
Однажды я случайно встречаю Гвендолин на улице. Она несет в прачечную рубашки Жана-Бенуа. У нее рука на перевязи. Лицо исхудалое. Чтобы скрыть синяк под глазом, она надела солнцезащитные очки.
Гвендолин меня замечает. Сперва она хочет скрыться, потом берет себя в руки. Она нежно касается моей руки. Потом улыбается и говорит:
— Тебе не понять, это любовь. Дюпюи так меня любит.
Потом она убегает.
После этого я ничего не слышал о Гвендолин.
Эта история вводит меня в смятение.
Я пускаюсь в свое обычное бегство — я пишу. Это продолжение «Крыс», ведь первый том вот-вот выйдет. В этот самый момент меня предает компьютер. Из-за необъяснимой поломки я теряю все тексты, записанные на жестком диске!
Это производит на меня странный эффект. Потерять любимую и все, что было сделано, это как будто немного умереть. Я решаю возродиться и в который раз снова начинаю писать. Мне приходит мысль ввести дополнительного персонажа, воплощающего Дюпюи.
В конце концов, я впервые в жизни столкнулся с настоящим «плохим». Еще Альфред Хичкок подчеркивал, что история тем лучше, чем качественнее «плохой». С Дюпюи у меня появился тем более достоверный антигерой, что он существует на самом деле. Я ввожу его в «Оду крысам», и все другие персонажи становятся более рельефными.
Я пишу непрерывно, однако, не знаю почему, эта история продолжает меня мучить. С Гвендолин я осознал невозможность помочь другому человеку без его желания, и это открытие меня удручает. Я пишу, но у меня начинается новый кризис пораженчества. Как обычно, боль приходит ко мне с опозданием. Она даже заставляет забыть радость от того, что меня скоро опубликуют.
Я закрываюсь в туалете и, вместо того чтобы писать, продолжаю пережевывать одну и ту же мысль: "Зачем все это? ". Наверное, мне не удалось исполнить пожелание мадемуазель Ван Лизбет. Я не нашел своего места. Возможно, моя истинная миссия совсем рядом... но это отнюдь не писательство. Зачем же упорствовать?

147. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

Каждому свое. По мнению социолога Филипа Пей-селя, женские характеры представляют собой четыре тенденции:

1 — матери,
2 — любовницы,
3 — воительницы,
4 — инициаторши.

Матери по определению уделяют основное внимание созданию семьи, рождению детей и их воспитанию.
Любовницы хотят соблазнять и переживать потрясающие любовные истории.
Воительницы хотят захватывать власть, выступать за какие-либо политические или другие идеалы.
Инициаторши — это женщины, повернутые в сторону искусства, духовности или целительства. Это прекрасные музы, учительницы, доктора. Раньше это были весталки.
В каждом человеке эти тенденции более или менее развиты.
Проблема появляется тогда, когда женщина не находит себя в основной роли, навязываемой ей обществом. Если любовниц заставляют быть матерями, а инициаторш воительницами, то такое принуждение вызывает порой очень сильное противодействие.
У мужчин также существует четыре основных позиционирования:

1 — земледелец,
2 — кочевник,
3 — строитель,
4 — воин.

В библии есть Авель — кочевник, занимающийся стадами, и Каин — земледелец, занимающийся жатвой.
Каин убивает Авеля, и в наказание Бог говорит: «Ты будешь скитаться по земле». Таким образом он заставляет Каина стать кочевником, в то время как тот в основном земледелец. Он должен делать то, для чего не предназначен. В этом и заключается его основное страдание.
Единственное сочетание, ведущее к длительному браку, это «мать — земледелец». Поскольку оба хотят оставаться на одном месте как можно дольше. Все другие сочетания могут привести к великой страсти, но с течением времени все равно закончатся конфликтами.
Задача совершенной женщины — быть матерью, и любовницей, и воительницей, и инициаторшей. Тогда можно сказать, что принцесса стала королевой.
Задача совершенного мужчины — быть земледельцем, и кочевником, и строителем, и воином. Тогда можно сказать, что принц стал королем.
И если совершенный король встречает совершенную королеву, происходит что-то волшебное. Есть и страсть, и длительные отношения. Только это бывает редко.
Эдмонд Уэллс.
«Энциклопедия относительного и абсолютного знания», тот 4

148. ВЕНЕРА. 22 С ПОЛОВИНОЙ ГОДА

Теперь моя карьера в полном порядке. Мне переделали груди, и когда я ложусь на спину, они остаются направленными в небо, как египетские пирамиды.
Парикмахер-визажист сделал мне новую прическу, а дантист с помощью специальной обработки отбелил зубы. Медицинские профессии явно становятся артистическими профессиями.
В киосках моя фигура и мое лицо постоянно украшают обложки журналов. По данным опросов, я вхожу в десятку самых сексуальных женщин мира. Не стоит говорить, что с такой визитной карточкой все мужчины у моих ног. Так что я останавливаю свой выбор на том, кого по-прежнему считают мужским секс-символом номер один, Ричарде Канингэме. Он был идолом моей юности.
Я поручаю Билли Уотсу устроить это дело. Он торопится, поскольку его медиум подтвердила, что вскоре я вступлю в брак с Канингэмом. Билли легко договаривается с агентом Канингэма и уже через несколько дней все оговорено, подписано, ратифицировано. Я должна встретить Ричарда «случайно» в японском ресторане в Санта-Моника. Все фотографы предупреждены слухом типа: «Никому не говорите, но кажется...»
По этому случаю я оделась в красное, потому что он сказал в одном интервью, что любит женщин в красном. Со своей стороны, он предусмотрительно надушился «Эйфорией», одеколоном французской парфюмерной фирмы, которую я представляю.
Наши агенты сидят за столом неподалеку и просматривают списки других своих клиентов, которых они могли бы поженить. Я смотрю на Ричарда. Он мне кажется лучше, чем в фильмах. Удивительно, какая у него гладкая кожа. И это не пластическая хирургия! Он, должно быть, пользуется каким-нибудь суперсовременным кремом, которого я не знаю. Видеть его перед собой во плоти, после того как я столько раз видела его на экране и обложках журналов, меня немного пугает. Он же смотрит на мою обновленную грудь. Я не разочарована тем, что так быстро ее окупила. Мы заказываем суси. Наступает ужасный момент, когда нужно начать разговор. Мы не знаем, что говорить друг другу.
— Ээ, ваш агент... он как? — спрашивает Ричард. — Сколько он берет?
— Э-э... двенадцать процентов от всех моих доходов. А ваш?
— Мой берет пятнадцать процентов.
— Может, вам имеет смысл с ним передоговориться?
— Дело в том, что мой агент занимается абсолютно всем. Он заполняет счета, налоговые декларации, оплачивает покупки. С ним мне даже не нужно носить с собой деньги. По-моему, в последний раз я пользовался кошельком лет десять назад, после успеха в фильме «Голая в твоих объятиях».
— А-а... «Голая в твоих объятиях»?
— Да...
— Ммм...
Что еще сказать? Тягостное молчание. К счастью, приносят заказ и мы начинаем есть. Вторую тему для разговора мы находим лишь за десертом. Мы говорим о косметических средствах, вызывающих аллергию, и о тех, которые хорошо переносятся всеми типами кожи. Наконец расслабившись, он пересказывает мне все слухи из мира кино, кто с кем спит и какие у знаменитостей извращения. Это действительно увлекательно. Такой разговор с первым встречным не заведешь.
— Вы очень красивая, — говорит он с профессиональной интонацией.
Ну, он еще не видел всех моих прелестей. Я знаю детали наизусть: уши с короткими мочками, ресницы вразлет, большой палец ноги немножко под углом, чуть косые колени...
После ресторана он ведет меня в роскошный отель, где его хорошо знают, и мы собираемся заняться любовью. Прежде всего он аккуратно складывает одежду на стуле, затем заказывает шампанское и регулирует освещение так, чтобы создать интимную атмосферу.
— Ну что, малышка, боишься? — спрашивает он.
— Немного, — выдавливаю я.
— Помнишь, что я делал с Глорией Райан в «Любви и холодной воде»? Ну, эту штуку с подушкой? Хочешь, сделаем так же?
— Мне жаль, но я не видела этот фильм. А что именно вы делаете с подушкой?
Он сглатывает, а потом задает вопрос, который его, кажется, волновал с начала встречи.
— А какие из моих фильмов ты видела?
Я называю больше десятка.
— Ты не видела «Слезы горизонта»? А «Не стоит слишком напрягаться»? А «Это так, вот и все»? Это три моих лучших. Даже критики в этом единодушны.
— А-а-а...
— По-моему, они есть на DVD. Ну а из тех, что ты видела, какой тебе больше всего понравился?
— «Голая в твоих объятиях», — говорю я, потупив глаза.
Я тоже могу быть актрисой.
Он пользуется моментом и начинает меня раздевать. Я предусмотрительно надела кружевное шелковое белье «Испепеление». Это мой собственный маленький фильм. На него это производит эффект. Он тут же сжимает мою грудь, целует в шею, долго ласкает бедра. Я останавливаю его, пока он не дотронулся до моих коленей. Потом сама ласкаю его. У него на теле несколько татуировок. Это репродукции афиш трех любимых фильмов, которые он назвал. Тонкий способ саморекламы.
Потом наши тела ложатся друг на друга. Он не доводит меня до оргазма. Он слишком внимателен к собственному удовольствию, чтобы заниматься моим.
Через несколько дней я замечаю, что Ричард не такой уж идеальный мужчина, как говорила медиум Людивин. Но я понимаю, что наши встречи открывают мне путь в шоу-бизнес. Поэтому я решаю стать мадам Канингэм. Другое преимущество в том, что все мои соперницы позеленеют от зависти. Одно это стоит усилий.
Я опасалась потерять благосклонность публики из-за этого брака, но моя популярность лишь увеличилась. Через три дня после свадьбы меня приглашают выступить в вечерней передаче легендарного Криса Петтерса. Какое всеобщее признание! Крис Пет-терс, этот идол всех домохозяек моложе пятидесяти лет, самый знаменитый журналист с момента создания его круглосуточного информационного канала, транслирующегося на всю планету. Это он говорит миру, что нужно думать обо всем происходящем на пяти континентах. Это ему самые жестокие тираны передают заложников, которые провели месяцы в подвалах, прикованные к радиаторам. Ведь даже тираны смотрят передачу Криса Петтерса.
Я появляюсь в студии с небольшим опозданием, в соответствии со своим новым статусом звезды, и журналист встречает меня своей знаменитейшей улыбкой. Он заявляет, что для него огромная честь принимать такую звезду, как я. Говорит, что следил за моей карьерой с самого начала и что всегда знал, как далеко я пойду.
Сидя в кресле рядом с ним, я комментирую различные события: война в Чечне (я заявляю, что решительно против всех войн), болезни, передаваемые половым путем (я за сексуальность, но не ценой жизни), загрязнение окружающей среды (это возмутительно, все эти промышленники, загрязняющие окружающую среду), землетрясения (это ужасно, все эти люди, которые умирают из-за того, что строительные подрядчики построили недостаточно прочные дома, их нужно бы посадить в тюрьму), любовь (нет ничего прекраснее), Ричард (это лучший из мужчин, мы очень счастливы и хотим иметь много детей).
После передачи Крис Петтерс просит мой домашний адрес, чтобы отправить ее запись на кассете. В тот же вечер, когда я, уставшая, собираюсь как следует выспаться, раздается стук в дверь. Поскольку я живу по-прежнему одна (женитьба с Ричардом больше реклама, чем реальность), я смотрю в глазок. Это Крис Петтерс. Я открываю дверь.
Теперь он не улыбается. Он вталкивает меня внутрь, срывает одежду и тащит в комнату, где грубо бросает на кровать. Охваченная ужасом, я вижу, как он вынимает из пиджака длинный черный шнурок.
Он выворачивает мне руку, уверенным жестом прижимает коленом спину. Затем обвивает шнурком шею и стягивает его. Я задыхаюсь. Свободной рукой я пытаюсь схватить его за что-нибудь. Но он прижимает меня коленом, оставаясь вне досягаемости. Вдруг я чувствую кончиками пальцев что-то волокнистое. Я дергаю изо всех сил.
И... и его волосы остаются у меня в руке. Это парик! Происшедшее совершенно сбивает Криса Петтерса с толку. Поколебавшись, он отпускает меня и убегает. Хлопает дверь.
Я в изумлении разглядываю парик.
Через час я бегу в полицейский участок подать заявление вместе с Ричардом, которого срочно вызвала к себе. Еще в панике, я путаюсь в объяснениях, но говорю достаточно для того, чтобы инспектор принял нас в специальном непрослушиваемом кабинете. Там он терпеливо объясняет, что Петтерс прославился своими «шалостями» и что на него уже жаловались многие девушки. Вполне возможно, признает инспектор, что он и есть маньяк, душащий шнурком. Но... проблема в том, что его рейтинг бьет все рекорды. Он любимец публики. Он нравится мужчинам и женщинам, богатым и бедным, причем по всему миру. Он... как бы это сказать?.. «Лицо Америки». Поэтому Криса Петтерса охраняет его телеканал, охраняет правительство, охраняет все то, что нации дорого. С ним ничего нельзя сделать.
Я машу париком как трофеем и доказательством. Инспектор не сомневается, что парик принадлежит Петтерсу, но продолжает настаивать на собственной беспомощности.
— Если бы на вас напал президент США, мы смогли бы чем-нибудь помочь. Президент тоже несет ответственность перед законом. Но Крис Петтерс абсолютно неприкасаем.
— Но мы не неважно кто. Она Венера Шеридан, а я ее муж, вы ведь меня узнаете!
— Да, вы Ричард Канингэм. Ну и что! Вы выпускаете один фильм в полгода, а он каждый вечер на экране, и его смотрят два миллиарда человек во всем мире! Это международный монумент!
Я больше ничего не понимаю. Все мои ценности рушатся. Значит, в наши дни есть люди, неподвластные закону. Полицейский терпеливо объясняет:
— Раньше власть принадлежала самым сильным, тем, кто мог лучше других обращаться с дубиной или мечом. Они и были выше закона. Потом власть перешла к «хорошо родившимся», к знати. Они имели пожизненную власть над своими рабами или подданными. Затем ею стали обладать богачи и политики.
Правосудие не осмеливалось предпринять против них ничего, что бы они ни сделали. Теперь власть принадлежит телеведущим. Они могут убивать, красть, обманывать, никто не осмелится сказать ни слова. Потому что публика их любит. Крис Петтерс чаще всего выступает по телевидению. Никто не осмелится напасть на него. В особенности я. Моя жена его обожает.
— Если больше нельзя рассчитывать на полицию, мы обратимся к журналистам, чтобы придать гласности этот скандал. Немыслимо оставлять этого опасного психа на свободе! — взрывается Ричард.
— Делайте что хотите, — спокойно говорит инспектор. — Но я вам заранее гарантирую, что если вы обратитесь к правосудию, то проиграете. Потому что он сможет нанять лучшего, чем у вас, адвоката. А сегодня важно не быть правым, а иметь хорошего адвоката.
Инспектор-философ смотрит на нас с жалостью.
— Чтобы атаковать такой бастион, вам нужно гораздо, гораздо больше славы, — честно признается он. — И потом в конце концов... вы так уж хотите рисковать карьерами из-за этого небольшого инцидента?
Знаете, что бы я сделал на вашем месте? Я бы постарался как-нибудь передать Петтерсу, что вы на него не в обиде. Может, он тогда согласится еще раз пригласить вас в свою программу...
Тем не менее мы рассказываем о происшедшем нескольким тщательно отобранным журналистам, известным своей храбростью и талантом к расследованиям. Однако никто не соглашается ввязаться в эту историю. Все только и мечтают о том, чтобы работать на телевидении с Крисом Петтерсом. Некоторые говорят о «профессиональной солидарности». Другие ссылаются на то, что эта ситуация «смешная». Жаловаться на изнасилование, которого не было...
— Но он возьмется за других девушек! Этот тип больной! Его место в тюрьме.
— Да, все это знают, но сейчас неподходящий момент, чтобы об этом говорить.
Я потрясена. Я понимаю, что никогда не буду в безопасности. Моя красота, мое богатство, Ричард, когорта обожателей, ничто не защитит от таких неприкасаемых хищников, как Крис Петтерс.
Я больше не смотрю круглосуточный американский канал новостей и его вечерний выпуск. Ничтожная месть.
На память приходят слова полицейского. «Чтобы атаковать такой бастион, вам нужно гораздо, гораздо больше славы». Прекрасно, это и будет моей следующей целью.

149. ИГОРЬ. 22 С ПОЛОВИНОЙ ГОДА

Я должен был расстаться со Станисласом. Он стал пироманом. Когда кто-то ему не нравился, он сперва поджигал его почтовый ящик, а потом машину. Этого ему стало недостаточно. Он бросил бутылку с зажигательной смесью в представительство Чечни в Москве.
Психиатр посоветовал ему не прикасаться к спичкам, зажигалкам и ко всему, что связано с огнем. Но он недавно купил огнемет у какого-то типа на черном рынке, и я опасаюсь худшего. Бедный Станислас... Еще одна жертва мира.
Покер стал моей основной профессией. Казино — мой рабочий кабинет, ресторан казино — моя столовая. Правда, у меня нет ни пенсионного, ни социального обеспечения, а рабочее время сдвинуто. На этот раз за стол со мной садится бородатый тип с длинными волосами, довольно плохо одетый. К моему удивлению, он тоже не смотрит в карты, перед тем как сделать ставку. Неужели я стал родоначальником моды? И теперь мне придется столкнуться с другими противниками, играющими так же, как я? Он, однако, пасует, до того как ставка становится слишком высокой.
— Было очень приятно играть с вами, — говорит он.
И затем подмигивает мне.
Его голос мне ужасно знаком. Я его знаю. Как будто это член моей семьи...
— Василий!
Из-за бороды я не узнал его с первого взгляда. Он все такой же спокойный и безмятежный. Мы уступаем места за столом другим игрокам и направляемся в ресторан. Там мы усаживаемся друг напротив друга и, продолжая выпивать и закусывать, разговариваем.
Василий стал инженером по информатике. Он занимается разработкой искусственного интеллекта, который мог бы положить начало самосознанию компьютера. Он долго искал способ заставить программу саму сделать как можно больше. И нашел. Мотивом является страх смерти.
— Компьютер сознает, что, если он не выполнит задачу, поставленную программистом, он пойдет на свалку. Этот страх заставляет его превосходить самого себя.
Страх смерти... Значит, можно передать нашу тоску машинам... и они тогда станут нашими созданиями... Василий приглашает меня к себе, чтобы сыграть в покер с его программой, стимулируемой страхом смерти. Насколько жестки компьютерные программы для игры в шахматы, настолько гибка его программа для покера. Она может даже блефовать. Моим противником является программа под названием «Утонченность» . Ее сложно обыграть. Во-первых, ей наплевать, смотрю я в карты или нет. К тому же она постоянно самосовершенствуется, учитывая предыдущие партии, которые она помнит и постоянно сравнивает, пытаясь разгадать мою стратегию.
В конце концов я выигрываю, начав вести себя совершенно неразумно.
— Это лимит твоей системы, Василий. Твой компьютер всегда логичен, в то время как я могу вести себя абсолютно иррационально.
Василий соглашается, но он намерен исправить этот недостаток, увеличив еще больше страх смерти.
— Когда машина будет действительно в ужасе от того, что проиграет и умрет, она сама придумает такой способ выиграть, о котором ни один человек еще не думал. Она будет способна обыграть иррациональных и даже сумасшедших игроков.
Василий интересуется, что произошло после «инцидента в детдоме». Я рассказываю о своих боевых подвигах, о встрече с Ваней и отцом.
— Теперь, — говорю я, — осталось только найти мать, чтобы окончательно обрезать пуповину. Тогда я стану свободен.
— Дорогой, я приготовила вам перекусить, — раздается из кухни женский голос.
— Сейчас идем.
Василий преуспел в жизни. У него есть жена, дети, стабильная и интересная работа. Маленький сирота из Санкт-Петербурга хорошо поднялся. Я понимаю, что мне тоже не хватает любящей жены. Я устал от девочек по вызову и танцовщиц из казино.
Я отправляюсь в провинциальный город посмотреть открывшееся там казино и удивить новых клиентов. Я выигрываю приличную сумму и, выйдя на улицу, замечаю слежку. В моей профессии такое случается. Попадаются плохие игроки, которые хотят получить обратно проигранное. Сжав кулаки, я готовлюсь к прыжку. Но это бесполезно, поскольку в спину мне упирается острие ножа. Я оборачиваюсь. Это хозяин казино, окруженный шестью охранниками.
— Я за тобой долго наблюдал через внутренние видеокамеры. Не мог поверить, что это ты. Россия так велика, а ты выбрал мое новенькое казино, чтобы щипать моих клиентов. Я ведь тебя сразу узнал. Есть лица, которые не забываются.
Что до меня, то я его совершенно не узнаю. Но я не могу драться один против семи. Поэтому я спокойно жду продолжения.
— У меня есть одна теория, — говорит хозяин. — Есть люди, благодаря которым ты, как бы это сказать, «встречаешься с судьбой». Даже если один раз пропустишь эту встречу, она повторится. А если она неудачна, то будет повторяться снова и снова. До тех пор, пока не наступит расплата. Некоторые называют это «совпадениями» или дежа вю. А я уже видел тот момент, когда тебя встречу. Я его видел много раз, и это не было кошмаром. Нет-нет!
Поводя лезвием ножа по моему животу, он продолжает:
— Буддисты считают, что эти встречи происходят в разных жизнях. Враги в этой жизни, враги в следующей. Согласно многим религиям, есть целые семьи душ, которые вечно встречаются для сведения счетов.
Причем с неизвестным исходом. Возможно, в предыдущей жизни ты был моей женой, и мы постоянно ругались. А раньше, возможно, ты был моим отцом и колотил меня. А еще раньше ты, может быть, был главой государства, против которого я воевал. Я так долго тебя не люблю...
Свет фонаря освещает его лицо. Черты его мне по-прежнему незнакомы.

<< Предыдущая

стр. 12
(из 17 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>