стр. 1
(из 4 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

И. А. Бескова
КАК ВОЗМОЖНО ТВОРЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ?
Москва 1993
ББК 15.13 Б 53
Ответственный редактор
доктор философских наук И.П.Меркулов
Рецензенты:
доктора философских наук А.Л.Никифоров, В.А.Смирнов; кандидат философских наук А.А.Осовцов
Б 53 Как возможно творческое мышление? - М., 1993. -198 с.
На материале когнитивной психологии, психолингвистики, культурной антропологии, логики и др. автор прослеживает трансформации архаичного мировосприятия и мироощущения, приводящие к зарождению и развитию современных форм образного и символического представления информации. Утверждается, что филогенетически первичные формы познавательной деятельности в скрытом виде функционируют и на более поздних этапах, являясь компонентами творческого мышления.
Исследуются эмоциональные и психологические особенности творческой личности, влияние характера культуры на развитие креативности.
Для интересующихся проблемами творческого мышления.
ISBN 5-02-008178-7 И.А.Бескова, 1993 ISBN 5-201-01835-1 ИФРАН, 1993
Научное издание
БЕСКОВА Ирина Александровна
КАК ВОЗМОЖНО ТВОРЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ?
Утверждено к печати Ученым советом Института философии РАН
Редактор Л. Ф.Пирожкова Художник В.К.Кузнецов Технический редактор Н.С.Беляева
Подписано к печати
Формат 70х100 1/32. Печать офсетная. Гарнитура Таймс.
Усл.печ.л. Уч.-изд.л. Тираж 500 экз.
Компьютерный набор и верстка оригинала-макета осуществлены
в Институте философии РАН
Оператор М.А.Шулькина
Программисты: С.Л.Гурко, С.А.Павлов, Е.Н.Платковская
Отпечатано в ЦОП Института философии РАН 118942, Москва, Волхонка, 14
ВВЕДЕНИЕ
Исследование природы творческого мышления не возможно без сколько-нибудь адекватного понимания закономерностей функционирования различных компонентов мыслительной способности человека, включая подсознательную и бессознательную переработку ин формации.
В общей форме необходимость учета подобных компонентов признается многими исследователями. Но пока не существует теоретических построений, которые позволили бы более или менее полно представить, в какой форме на разных стадиях мыслительного процесса функционируют механизмы подсознательного и бессознательного оперирования информацией. Есть и трудности, связанные, например, с принципиальной невербализуемостью в каждый данный момент времени некоторых пластов психических содержаний (вследствие их травмирующего характера для данного субъекта, несоответствия его "Я-концепции", угрозы поколебать или разрушить некоторые стереотипы, лежащие в основании принимаемой им картины мира).
Определенного прогресса, как нам представляется, можно будет достичь, если различные компоненты мыслительной активности человека удастся понять в их исторической взаимосвязи и взаимообусловленности. Для этого мы попытаемся реконструировать логику их формирования в филогенезе.
Подобная реконструкция, мы надеемся, позволит по-иному взглянуть на достаточно устоявшиеся вещи. Кроме того, попытка понять, как в результате естественноисторического развития одни компоненты мыслительной способности человека зарождались и вызревали в рамках других, поможет установить, какие черты исходной формы восприятия "наследуются" и каким образом они трансформируются в филогенетически более поздних способностях. Все это даст возможность видеть, как мышление оперирует различными пластами системы личностных смыслов (включая те, которые содержат компоненты общечеловеческого и индивидуального опыта), используя при этом механизмы, сформировавшиеся в ходе эволюции человека.
Безусловно, такого рода реконструкция не претендует ни на полноту, ни на завершенность картины. Это не более чем один из возможных подходов к пониманию эволюции мышления и языка.
Поскольку в монографии предпринимается попытка проанализировать природу творческого мышления как комплексного,
многопланового феномена, отдельные параметры которого исследуются в рамках самых различных дисциплин (когнитивной психологии, психофизиологии, психолингвистики, культурной антропологии, социобиологии и др.), постольку при ее написании возникли трудности определенного порядка. Они были обусловлены тем, что каждая из упомянутых областей научного знания имеет свой категориальный аппарат, свое видение поля исследования, свои устоявшиеся методы решения задач, свои приоритеты и т.п. Создать какой-то универсальный язык, на который бы достаточно корректно "переводились" языки этих наук и который позволял бы одинаково эффективно обсуждать все асts
Аспекты проблемы творческого мышления, не представлялось возможным. Поэтому в работе (в какой-то степени неизбежно) проявились недостатки, связанные с необходимостью использовать сходные понятия для обозначения более или менее серьезно различающихся сущностей (например, понятие "смысла" в формальной логике, в лингвистике и в психологии). Чтобы уменьшить отрицательные последствия такой категориальной неопределенности, мы старались в тех случаях, когда это не было ясно из контекста, уточнять, какое из возможных пониманий имеется в виду.
Кроме того, обращение к данным различных наук потребовало некоторых предварительных пояснений. У людей, хорошо знакомых с соответствующей областью исследования, подобные пояснения порой вызывают ощущение затянутости. Однако предварительное обсуждение монографии показало, что представителями иной дисциплины те же объяснения зачастую оцениваются как недостаточно подробные.
С самого начала было очевидно, что такого рода трудности возникнут. Поэтому при написании монографии одну из задач мы видели в том, чтобы попытаться каким-то образом соотнести степень развернутости пояснений с необходимостью не слишком удаляться от основной темы исследования и не загромождать рассмотрение многочисленными ссылками на предысторию вопроса, а также характер и степень его исследованности в настоящее время в каждой конкретной области научного знания.
Совершенно очевидно, что подобное положение вещей может вызвать справедливые возражения у читателя, специально занимающегося изучением соответствующих аспектов проблемы. Но иного способа обсудить интересующие нас вопросы с привлечением данных различных наук (и при этом не упустить нить изложения) мы не видели.
Доминирующими методами исследования в данной монографии выступают, пожалуй, логико-методологический и когнитивно-психологический. Сначала попытаемся обосновать обращение к первому из них.
В этой связи необходимо отметить, что некоторые из обсуждаемых в монографии проблем относятся к таким сферам мыслительной деятельности человека, в которых получение непосредственных экспериментальных данных затруднено (например, анализ филогенетической эволюции языка и мышления, исследование функционирования подсознания и т.п.). Это, конечно, не означает, что подобных данных вообще не существует. Так, определенные этапы эволюции мышления могут реконструироваться на основе изучения языка и мышления культур, уровень развития которых в настоящее время достаточно близок архаичным культурам. Но и здесь возникают свои вопросы: во-первых, можно ли с уверенностью утверждать, что имеющиеся между ними различия не слишком существенны и не препятствуют экстраполяции выводов? И во-вторых, не всегда удается в явной форме выделить те основания, по которым осуществляется уподобление культур. А следовательно, нельзя быть уверенным в том, что экстраполяция совершена на достаточном основании.
Сходные сложности возникают при рассмотрении проблемы функционирования подсознания. Соответствующие данные могут быть почерпнуты из наблюдений-самоотчетов, принадлежащих перу крупных исследователей, научная практика которых содержала периоды творческих взлетов, озарений. Но дело в том, что такого рода данные сами нуждаются в интерпретации, которая может быть осуществлена лишь в рамках некоторых более общих представлений о природе творческого процесса. Именно поэтому одни и те же результаты могут быть основанием для совершенно различных теоретических построений.
В связи с этим попытка ответа на поставленные вопросы вряд ли может оказаться успешной в случае, если будет осуществлена только с учетом фактической стороны дела.
Поэтому мы придерживались иного подхода к выявлению природы интересующих феноменов. Несколько условно он может быть выражен следующим образом: каким этот процесс можно себе представить, если "на выходе" мы имеем некоторые известные характеристики мыслительной активности, а исходим из предпосылки естественного и осуществляющегося на своей собственной основе развития процесса? Как представляется, сама логика движения мысли
в этом случае может быть достаточно адекватно выражена в форме вопроса: как возможно нечто?
Данная книга и является попыткой реализации этого подхода применительно к анализу тех проблем, которые значимы для понимания природы творческого мышления: реконструкции этапов эволюции мыслительной способности человека, закономерностей формирования языка, предпосылок осуществления коммуникации и
ДР-
Поскольку творческий акт является наиболее концентрированным выражением максимально эффективной работы всех компонентов мыслительной системы индивида, постольку понимание его природы требует анализа и учета множества самых различных факторов: закономерностей организации и функционирования системы личностных смыслов, к которым индивид обращается в процессе творчества, способов оперирования ими (с учетом специфики символической и образной репрезентации информации), наличия определенной генетической обусловленности компонентов мыслитель ной активности, влияния языка на характер восприятия и оценки информации, некоторых особенностей личности ученого и др.
Эти и некоторые другие вопросы мы и попытаемся проанализировать в логико-методологическом плане.
Теперь несколько слов о когнитивном подходе.
Прежде всего необходимо отметить, что это направление сейчас динамично развивается. В мире выходит ряд журналов1, регулярно публикуются многотомные издания, посвященные этой проблематике2 И хотя не которые исследователи прослеживают развитие идей когнитивной психологии от Аристотеля и Платона, но современные постановки вопросов обычно связывают с именем У.Найссера, опубликовавшего в 1967 г. книгу "Cognitive Psychology", которая стала в определенном смысле программной.
Исследования, осуществляемые в рамках когнитивного подхода, объединены тематикой (в самом общем виде ее можно охарактеризовать как анализ различных аспектов мыслительной деятельности индивида), широким использованием
экспериментальных данных, а также достаточно общим представлением о значимости для анализа мыслительной активности методов, разрабатываемых в рамках теории информации, современной структурной лингвистики и так называемых компьютерных наук.
Формирование когнитивного подхода в значительной степени было обусловлено стремлением преодолеть скептицизм в отношении роли внутренней организации психических процессов, характерный
для доминировавшего в США необихевиоризма. Вместе с тем, он унаследовал от бихевиоризма уверенность в значимости контролируемых лабораторных исследований, а также отношение к проблематике научения и памяти как принципиально важной для понимания мышления и поведения. В то же время, вслед за психологическим структурализмом, в рамках когнитивного подхода серьезное внимание уделяется выявлению и изучению различных структур, играющих важную роль в мыслительных процессах.
Одним из наиболее существенных параметров данного подхода является рассмотрение субъекта как действующего, активно воспринимающего и продуцирующего информацию,
руководствующегося в своей мыслительной деятельности определенными планами, правилами, стратегиями. Существуют и некоторые другие особенности. Например, специфическая направленность исследований, выражающаяся в движении от понимания сложного феномена - к пониманию простого (в отличие от необихевиоризма, для которого характерна противоположная исследовательская стратегия, - понять сложный процесс на основе предварительного изучения простых); рассмотрение организации активности индивида как иерархической, а не линейной и др. Существенное влияние на развитие категориального аппарата когнитивной психологии, а также на средства и методы, используемые в процессе исследования, оказали такие дисциплины, как структурная лингвистика, теория информации и исследования в области искусственного интеллекта. Например, первоначально в качестве основной задачи в когнитивной психологии выступало изучение преобразования информации, происходящее с момента поступления сигнала до получения ответа. При этом специалисты исходили из уподобления процессов переработки информации человеком и вы числительным устройством. Естественно, что в ходе такого рода моделирования существенным образом использовались понятия, средства и методы, разрабатываемые в рамках так называемых компьютерных наук. В настоящее же время все больше подчеркивается ограниченность подобного рода аналогий. Однако бесспорно, что использование мощных динамических моделей для такого описания мыслительных процессов сыграло и продолжает играть значительную позитивную роль.
Стремление выявить и описать закономерности пре образования информации в процессе ее передачи, восприятия, переработки и хранения обусловило обращение к понятиям, средствам и методам, разработанным в рамках теории информации, что, в свою очередь,
дало возможность использовать разного рода математические формализмы в процессе исследования, а также привело к появлению в языке когнитивной психологии таких понятий, как "сигнал", "фильтр", "информационный по ток" и т.п.
И наконец, еще одной сферой, оказавшей, возможно, наибольшее влияние на формирование когнитивного подхода, явились исследования в области структурной лингвистики. И в частности, так называемые трансформационные грамматики, разработанные Н.Хомским с целью описания и объяснения удивительной способности человеческого интеллекта на основании знания не которого конечного множества слов понимать и продуцировать бесконечное множество предложений.
Анализируя роль лингвистики в формировании когнитивного подхода, некоторые исследователи3 связывают ее с общей интеллектуальной атмосферой 50-60-х годов, когда построения Хомского, основанные на логическом формализме и картезианском представлении о врожденных интеллектуальных структурах, воспринимались многими как хорошее противоядие от чрезмерной дозы жесткого эмпиризма.
Характеризуя в целом вклад упомянутых дисциплин в формирование когнитивного подхода, специалисты считают, что методы смежных отраслей знания дали психологам новые способы видения старых проблем, показали, как много важных вопросов игнорировалось внутри старой парадигмы4.
Таковы, в самом общем виде, некоторые параметры того подхода, в рамках которого экспериментальное изучение различных аспектов мыслительной деятельности человека составляет основное содержание исследования.
И еще один момент, на который хотелось бы обратить внимание в связи с последующим использованием результатов когнитивной психологии в анализе интеллектуальных процессов. Поскольку объектом рассмотрения в ней выступают такие феномены, как восприятие, представление, мышление, память и т.п., постольку возникает вопрос, имеют ли закономерности, формулируемые на основе их изучения, статус объективных, или же они должны быть квалифицированы как субъективные (на том основании, что относятся к сфере процессов, происходящих в индивидуальном сознании и традиционно рассматриваемых как субъективные)?
Представляется, что объективные компоненты содержания процессов, происходящих в индивидуальном сознании, могут быть обнаружены в закономерностях их генезиса. Имеется в виду
следующее. Как показали исследования, проводимые в рамках социобиологии, различные формы мыслительной деятельности человека являются генетически обусловленными. В соответствии с теорией генно-культурной коэволюции, эпигенетические правила5 определяют возможные направления путей развития систем, простирающихся от периферических сенсорных фильтров до восприятия (первичные эпигенетические правила), и систем, регулирующих внутренние ментальные структуры, включая процедуры сознательно осуществляемой оценки и принятия решений (вторичные эпигенетические правила)6.
Иначе говоря, генотип каждого данного субъекта через систему сложных опосредований влияет на специфику функционирования его органов чувств, мышления, памяти, характер формирующихся когнитивных структур и т.д. Относительно этого фактора (наследственности) нельзя не признать его объективного, независящего от самого субъекта, характера. Позднее будут проанализированы и некоторые другие основания, позволяющие оценить закономерности, вы являемые в рамках когнитивно-психологического под хода, как объективные, хотя они и относятся к сфере процессов, происходящих в индивидуальном сознании.
Таковы, в самых общих чертах, соображения, которые мы полагали необходимым предпослать анализу проблемы творческого мышления.
1 Сognitive Psychology, Cognition, Cognitive Science, Memory and Cogni tion и др.
2 Cognitive theory (Hillsdale, Erlbaum). 3 vol; Handbook of learning and cognitive processes (Hillsdale). 6 vol; серия книг под редакцией Solso R.L.: Contemporary issues in Cognitive Psychology (1973); Information processing and Cognition (1975); Theories in cognitive psychology, The Loyola symposium. Potomac, 1974. Cognitive psychology. N.Y.; L., vol.15 (1983), vol.16 (1984), vol.17 (1985). Cognition and emotion. (Hove etc. Erlbaum), vol.1 (1987), vol.2 (1988). The Foundations of Cognitive Science. Ed. by M.Posner. The MITPress, 1989. An Invitation to Cognitive Science. Ed. by D.Osherson. Bradford Books, 1990. 3 vol. set. Jerome Bruner. Acts of Meaning. Harvard Univ. Press, 1990. Выходили отечественные и переводные работы на русском языке, посвященные той же проблематике. См., напр.: Величковский Б.М. Современная когнитивная психология. М.,1982; Хофман И. Активная память. М.,1986; Норман Д. Память и научение. М.,1985; Когнитивная психология: Материалы финско-советского симпозиума. М.,1986 и др.
3 Reynolds A.G., Flagg P.W. Cognitive Psychology. Cambridge (Mass.), 1977. P.9.
4 Ibid. P.6.
5 Эпигенетические правила представляют собой ограничения, налагаемые на возможные альтернативные пути развития мыслительных структур субъекта его генетическими предрасположенностями.
6 Lumsden Ch.J., Gushurst A.C. Gene-Culture Coevolution: Humankind in the Making//Sociobiology and Epistemology. Dordrecht, 1985. P.7.
How Creative Thinking is possible? ANNOTATION
Transformations of archaic world perception and attitude leading to origination and development of modern figurative and symbolic modes of information representation are investigated in the monograph on the basis of cognitive psychology, psycholinguistics, sociobiology, cultural anthropology and logic.
Is asserted that relic integral forms of human mental activity are the imprescriptible components of creative thinking. They function not only in the early stages of phylogenesis but also (going deeply into the sphere of unrealizable) continue to participate in information processing in modern forms of reality comprehension.
Emotional and psychological specific features of creative persons as well as the culture influence upon the development of creativity are investigated.
The monograph is intended for the ones who are interested with the problems of creative thinking.
ФОРМИРОВАНИЕ ПРЕДПОСЫЛОК
ТВОРЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ
В ФИЛОГЕНЕЗЕ:
РЕЛИКТОВЫЕ ФОРМЫ МЫСЛИТЕЛЬНОЙ
АКТИВНОСТИ
Символ как образ
С целью выявления особенностей восприятия и переработки информации в процессе творческого мышления обратимся к анализу эволюции мышления и языка.
Обычно при решении такого рода познавательных задач на первый план выдвигаются те или иные параметры, относительно которых осуществляется дальнейшее упорядочение информации. Получаемая на такой основе реконструкция естественноисторического процесса также базируется именно на этих параметрах, выбранных исследователем в качестве фундаментально значимых, определяющих по отношению ко всем остальным характеристикам.
При рассмотрении проблем эволюции мышления и языка на первый план обычно выдвигаются совместная трудовая деятельность и коммуникация, которые выступают в качестве предпосылок формирования всех остальных, интересующих исследователя, компонентов мыслительной активности.
Несомненно, оба эти фактора имеют очень важное значение. Но удастся ли на этой основе решить все проблемы? Представляется, что нет. Например, автор известной концепции культурно передаваемой экологической информации (cinfo) Д.Смайлли характеризует трудности, возникающие при попытках реконструировать логику отношения коммуникации и языка как парадокс1: если исходить из того, что культурно передаваемая экологическая информация предшествует языку, то как вообще возможна ее передача? Если же считать язык, как средство передачи информации, предшествующим ей, то что же тогда он передает?
В такой постановке проблемы, как представляется, уловлена фундаментальная трудность, стоящая на пути реконструкции логики формирования основных мыслительных способностей человека как вида. А именно, если на первый план в качестве основополагающих, определяющих все остальные моменты, выдвигаются такие параметры,
как совместная трудовая деятельность и коммуникация в процессе решения общих практических задач, то возникает вопрос, как в таких условиях оказывается возможной сама коммуникация? Ведь для того, чтобы участники коммуникативного акта поняли друг друга, необходимо, чтобы одни и те же звукокомплексы для них имели одно и то же содержание. В противном случае, если один человек произносит некоторую совокупность звуков, являющуюся бессмысленной для другого, никакая информация передана быть не может2.
Итак, получается, что формирование языка должно предшествовать коммуникации. Но как это возможно? Как может оказаться, что различные члены сообщества обладают одним и тем же пониманием сигналов, если:
эти сигналы не звукоподражательной природы;
они не представляют собой различные проявления эмоциональных состояний;
они не даны по соглашению.
Иначе говоря, как возможно формирование сферы психических содержаний (которую вслед за Д.Смайлли удобно называть культурно передаваемой экологической информацией) в том случае, если мы исходим из предпосылки естественного, спонтанного развития языка, осуществляющегося на своей собственной основе, а не как следствие дарованности его сообществу (божеством или просвещенным сородичем) и не по соглашению? Это очень важный вопрос. В зависимости от его решения по-разному предстает логика формирования мыслительных способностей человека.
Обращаясь к достаточно удаленным во времени культурам, мы переносим существующие в наше время стереотипы восприятия и осмысления данных (которые очень часто не осознаются) на прошлые эпохи. Трудно избежать такого перенесения: для этого необходимо знать, что некоторое положение, имеющее статус бесспорного, на самом деле ограничено рамками данной культуры. Однако это знание уже предполагает наличие предварительной адекватной оценки той культуры, к осмыслению которой исследователь приступает. Получается, что для того, чтобы верно (насколько это вообще возможно) оценить феномены достаточно удаленной от нас культуры, надо знать, как их следует оценивать, то есть знать, какие компоненты составляют достояние более поздних форм развития человеческой жизнедеятельности.
Как видим, во многом это внутренне противоречивая задача. Именно поэтому так затруднены какие-либо реконструкции логики
формирования и функционирования элементов прошлых культур. Вместе с тем, история развития науки показывает, что такие реконструкции все-таки возможны. При этом, очевидно, самое надежное средство избежать ошибок неоправданной экстраполяции -попытаться отказаться от любых исходных установок, которые в конечном счете могут оказаться стереотипами нашей культуры.
Учитывая все эти моменты, попытаемся задать себе вопрос: как возможно, что представители одного сообщества оказываются обладателями сходных психических содержаний, именуемых сходным образом?3
Фундаментальная важность решения этого вопроса осознавалась многими исследователями на протяжении более чем двухтысячелетней истории изучения языка. Для выявления истоков его формирования создавались концепции, затрагивающие различные стороны функционирования такого многопланового феномена как язык. Анализу этих концепций посвящено значительное количество исследований4, и мы не будем останавливаться на этом вопросе. Отметим лишь, что с самого начала обсуждения проблемы происхождения языка выделялись два подхода: "по установлению" и "по природе".
В соответствии с первым язык создан некоторым творцом (Богом или наилучшим из людей) и затем дарован остальным. Второй вариант решения - язык сформировался естественным путем: имена каким-то образом отражают сущность обозначаемого.
Оба подхода, как известно, сталкиваются с определенными трудностями. Относительно первого можно сказать, что адресованием данной проблемы к некоему творцу она, фактически, снимается. Второй подход по многим причинам представляется нам предпочтительным. При таком понимании предполагается объяснимой непроизвольная, неслучайная природа слов, а также то, почему язык, не будучи привнесенным извне или навязанным, оказывается достоянием всего сообщества и может выполнять коммуникативную функцию. Эти возможности реконструкции ситуации кажутся весьма привлекательными. Но к сожалению, в рамках данного подхода неясным остается ключевой вопрос: каким образом набор звуков оказывается способным передать существо (сущность, содержание) того, что им обозначается?
На наш взгляд, единственный способ правдоподобно реконструировать логику формирования языка - это попытаться найти объяснение "словотворчеству" в природе самой человеческой познавательной активности, которая не предполагала бы
осуществления предварительной работы по осмыслению и реорганизации информации.
Современная модель происхождения языка предполагает, что он формируется в процессе общественно-исторической практики как элемент культуры. Человек вычленяет наиболее значимые и устойчивые компоненты своего опыта и закрепляет за ними определенные языковые ярлыки. Так складываются те составляющие языка, которые в рамках компаративно-лингвистических исследований получили название базисной лексики. В ходе последующего развития языка оформляются более поздние его компоненты, имеющие культурную природу и представляющие собой результат заимствований, конвенций и др. Однако в плане выявления особенностей функционирования мышления наиболее существенным нам кажется именно анализ предпосылок формирования базисной лексики, как отражающей более ранние этапы становления мышления и более непосредственно фиксирующей его особенности. Тогда, если принять, что естественный язык в своих существенных компонентах (имеется в виду прежде всего базисная лексика) не есть результат произвольного навешивания звуковых ярлыков на устойчивые элементы человеческой практики и опыта (включая соматические компоненты), то между именами, зафиксированными в естественном языке, и элементами структуры человеческого опыта должна существовать определенная глубинная связь.
В так называемых "ранних", "архаичных" культурах эта связь мыслилась достаточно непосредственной: имя - такой же атрибут предмета, как его цвет, форма и т.д. Например, североамериканский индеец "... относится к своему имени не как к обычному ярлыку, но как к самостоятельной части своего тела (подобно глазам или зубам) и пребывает в уверенности, что от дурного обращения с именем проистекает не меньший вред, чем от раны, нанесенной какому-либо телесному органу"5.
Выражением подобной установки являются магические обряды и разного рода ухищрения, направленные как на то, чтобы скрыть подлинное имя, так и на то, чтобы, узнав это имя, воздействовать на его носителя.
Против гипотезы о произвольном именовании свидетельствуют, на наш взгляд, и некоторые экспериментальные исследования. И прежде всего данные о том, что звуковое оформление выражений не безразлично к их содержанию, определенным образом соотносится с областью смысловых, содержательных характеристик6. В частности, оказалось, что в тех случаях, когда испытуемым предлагались наборы
бессмысленных звукокомплексов и наборы абстрактных графических изображений, они увязывали определенные звукокомплексы с определенными содержаниями с вероятностью, существенно превышающей возможность случайных совпадений. При этом отмечались некоторые субъективные переживания, сопровождавшие осознание подобного соотнесения: по отзывам, результат как бы вспыхивал, мгновенно появлялся в сознании, как будто само сочетание звуков "навязывало" некоторое содержание. Правда, следует отметить, отношения между звукокомплексами и содержаниями выявились более сложные, чем просто "навязывание" первым последнего. Оказалось, что и содержание графических изображений влияло на восприятие бессмысленного набора звуков, в результате чего некоторые его компоненты акцентировались, субъективно воспринимались как более значимые, другие же выступали скорее как фон.
Подобные исследования, на наш взгляд, помогают понять, почему некоторые бессмысленные утверждения достаточно устойчиво соотносятся с определенными содержаниями в сознании людей.
Свидетельства в пользу подобных увязываний могли бы быть умножены. Достаточно вспомнить классический пример: "Глокая куздра штеко будланула бокра", - и станет понятно, что, несмотря на бессмысленность каждого из компонентов фразы, мы можем извлечь определенное содержание из данного утверждения. По крайней мере довольно однозначно понимается, что речь в нем идет о некоем агрессивном и неприятном существе, напавшем на беспомощную, незащищенную жертву. Ясно, что немалая роль в таком понимании принадлежит синтаксическим маркерам (например, окончаниям, суффиксам, глагольным формам), но, как представляется, этим не исчерпываются те "ключи понимания", которые действуют в данном случае. На наш взгляд, они сродни тем неявным зависимостям звукокомплексов и некоторых ранних, в настоящее время недоступных осознанию содержаний, которые играют важную роль и в упомянутом выше эксперименте.
Существование всех этих сложных и неочевидных зависимостей нуждается в объяснении. Если исходить из того, что язык сложился естественным путем, а не был привнесен извне, то следует допустить, что в основе формирования определенных его аспектов (и в первую очередь, базисной лексики) лежало существование некоторых сущностных зависимостей между звукосочетаниями и репрезентировавшимися с их помощью относительно устойчивыми фрагментами человеческого опыта. Иначе говоря, определенные стабильные сочетания звуков представляли собой специфически
человеческий способ репрезентации информации, опосредованный спецификой организации органов чувств, мозга, голосового аппарата человека. Относительно органов чувств и мозга можно сказать, что особенности их функционирования обусловлены спецификой земной среды обитания, к восприятию которой они адаптированы. Что же касается голосового аппарата, то, вероятно, одна из его функций -передача значимой информации в рамках сообщества. Подобного рода система, призванная коммуницировать информацию с минимальной затратой энергии при максимальной результативности, могла бы быть наиболее эффективной, если порождаемые ею сигналы были бы в каком-то отношении той же природы, что и сигналы, поступающие извне. Ведь восприниматься и перерабатываться эта "внутренняя" информация должна органами чувств и мозгом, адаптированными к восприятию и переработке сигналов внешней среды.
Таким образом, получается, что система "органы чувств - мозг -голосовой аппарат" должна быть приспособлена к порождению звуков и формированию звукосочетаний, в каком-то очень глубоком отношении родственных сигналам, поступающим к человеку из среды обитания. Это обеспечивает высокую экономичность подобной системы (в частности, не требуется дополнительного приспособления органов чувств и мозга к восприятию ее собственных сигналов).
Но в каком случае эффективность подобной системы была бы еще выше? Очевидно, если результирующие звукокомплексы не только были бы в некотором глубинном отношении той же природы, что и обусловившие их возникновение сигналы внешней среды, но если бы они достаточно однозначно выражали фиксированные в них содержания.
Если согласиться с возможностью подобной репрезентации специфическими коммуникативными средствами (сочетанием звуков) значимых для человека фрагментов среды, тогда получается, что звукокомплексы в выражениях базисной лексики праязыков фиксируют специфически человеческие особенности восприятия и осмысления соответствующих компонентов его опыта.
Очевидно, весь комплекс восприятий, когда-то живо стоявших за такими звукосочетаниями, ушел глубоко в сферу бессознательного. В то же время он, безусловно, представляет собой нечто общее для целой культуры (т.е. межличностный, надындивидуальный опыт), является коллективным продуктом и коллективным достоянием.
Если допустить подобную зависимость между устойчивыми звукокомплексами и обозначаемым ими первичным (в описанном выше смысле) опытом человека, то находится определенный ключ к
пониманию воздействия слов (например, в магических заклинаниях шаманов, колдунов) на психическое состояние человека, и даже более того - на течение соматических процессов. Интересной иллюстрацией, отражающей характер воздействия определенных звукосочетаний на психологическое состояние субъекта, а также на восприятие им возможностей собственного воздействия на течение объективных процессов, на наш взгляд, могут служить зафиксированные в буддистских сутрах "дхарани" - магические формулы, представляющие бессмысленный (с точки зрения представителей иной культуры) набор слогов или слов, произнесение которых обеспечивает приобретение власти над существами и понятиями, выраженными в этих формулах. В качестве примера можно привести дхарани, называемое "Сила, которую трудно победить" и соответствующее третьей ступени продвижения бодхисаттвы к постижению сокровенных истин Будды (ступень "Сияние"): "да-чжи-та дань-чжай чжи-пань чжай-чжи чжэ-ла чжи-гао-ла-чжи чжи-ю-ли дань-чжи-ли со-хэ"7 .
Итак, определенные данные заставляют обратить внимание на существование нетривиальных и не вполне объяснимых в рамках современной картины мира корреляций между бессмысленными (для современной культуры) звукосочетаниями самой различной природы (произвольными - как в эксперименте, который анализировался выше, или зафиксированными в традициях древней культуры - как в случае буддистских сутр) и наличием определенного отзвука, реакции на них во внутреннем мире человека. Это обстоятельство наводит на мысль о только кажущейся бессмысленности упоминавшихся звукокомплексов. Очевидно, в глубинных пластах системы личностных смыслов человека им все-таки соответствуют определенные содержания.
При этом возникает вопрос: какова природа этих зависимостей? Как они могли возникнуть, как эволюционировали, если сегодня мы практически полностью утратили представление об их характере?
Все эти вопросы производят впечатление относящихся к весьма узким областям человеческого знания. На самом же деле, ответ на них позволит по-иному взглянуть на многие вещи, фундаментально значимые для понимания природы человеческой мыслительной способности: эволюцию языка и мышления, особенности "внутренней речи", параметры информации, функционирующей на уровне подсознания, и др.
Как следствие, анализ природы творческого мышления может обогатиться за счет более адекватного понимания механизмов оперирования информацией на разных стадиях мыслительного процесса и более верного представления о содержаниях системы
личностных смыслов8, которыми человек оперирует в процессе творчества.
Поэтому обратимся к исследованию предпосылок формирования первичных звукокомплексов в процессе филогенеза.
Если мы сегодня зададимся вопросом, представляет ли собой слово форму образной или символической репрезентации информации, то, вероятнее всего, будет утверждаться последнее. Но должны ли мы считать, что так было всегда? А может быть можно предположить, что на стадии зарождения речи слово, звучащее слово (а вернее, некоторый звукокомплекс), выступало как спонтанная форма образной репрезентации информации?
Вообще, здесь следует оговориться, что попытки осмысления принципиально иной реальности в терминах современной культуры, о которых уже шла речь, находят свое выражение и тогда, когда мы задаемся вопросом, было ли изначально слово средством образного или символического представления информации. По существу, ситуация в этом случае сродни той, которая возникла, когда исследователи задавались вопросом, что обозначали первые артикулированные звуки - слова или предложения?9 Или - возник ли язык на основе предварительного формирования идей? Во всех этих случаях, на наш взгляд, происходит перенесение концептуальных схем более позднего происхождения на осмысление принципиально иного феномена, каким, возможно, было архаичное восприятие. Но за кажущейся очевидностью ситуации кроется определенная методологическая проблема: если мы обращаемся к анализу альтернативных культур, мы волей-неволей оказываемся вынужденными рассуждать о формах жизнедеятельности, в некоторых существенных моментах весьма отличных от того, что традиционно для нашей культуры. При этом у нас есть два пути: или изобрести новые термины со строго фиксированными значениями, исключающими кросс-культурный перенос (но это чрезвычайно затруднит чтение и понимание работы), или изначально оговориться, что соответствующие понятия лишь с известной долей условности могут использоваться для осмысления принципиально иной реальности. Мы будем использовать этот второй вариант.
Итак, изначально, звучащее слово, а вернее звукокомплекс, на наш взгляд, представляло собой форму спонтанного выражения субъектом комплекса собственных переживаний по поводу некоторой ситуации. По своей природе оно, с известной долей условности, может быть отнесено к форме прото-образного представления информации. Это был некоторый целостный образ, в снятом виде содержавший в себе
образы различных модальностей. Хотя и такое утверждение не вполне правомерно, поскольку предполагает возможность расчленения их на отдельные компоненты - вкусовые, зрительные, тактильные и пр., что вряд ли было возможно на ранних этапах формирования мыслительной способности, когда человек представлял собой некое единое, настежь распахнутое навстречу миру "чувствилище". Собственные переживания и впечатления по поводу тех или иных ситуаций еще не могли быть объектом рассмотрения, так как человек не выделял себя из мира природы. Практически это выражалось в том, что происходившие в нем самом процессы, рождавшиеся чувства воспринимались как продолжение и составная часть процессов, происходивших вокруг него.
Но даже если мы начинаем рассматривать первичные звукокомплексы как форму прото-образного, целостного освоения мира человеком, продолжает оставаться вопрос, как оказалось возможным, что различные представители одного сообщества приобрели способность спонтанно продуцировать сходно звучащие звукокомплексы для репрезентации сходных жизненных ситуаций? Определенные основания для ответа на этот вопрос, на наш взгляд, дают исследования, осуществляемые в рамках социобиологии, а также теория экологического восприятия Дж.Гибсона.
Остановимся сначала на некоторых результатах, полученных в рамках социобиологии. В настоящее время уже установлено, что самые различные компоненты системы органов чувств человека, когнитивной способности и поведения имеют глубинные генетические основания. В частности, это касается цветового зрения, остроты слуха, способности ориентации в пространстве и др. Но если генетическое основание имеют те компоненты, на базе которых формируется интегрированный, целостный образ, то, вероятно, можно предположить, что подобная же обусловленность существует и для него. Как это допущение соотносится с возможностью спонтанного продуцирования сходных звуковых репрезентаций различными представителями сообщества?
Здесь, пожалуй, необходимо подробнее остановиться на некоторых положениях популяционной генетики, чтобы обосновать последующее рассуждение. Итак, сообщество состоит из одной или нескольких скрещивающихся популяций, принадлежащих к одному или нескольким видам, приспособленным к одной и той же среде обитания. Под популяцией понимается совокупность особей одного вида, единство существования которых поддерживается общностью происхождения и территории. Коэффициентом родства называют
вероятность того, что соответствующие две особи несут в любом локусе аллели, идентичные по происхождению. (Здесь, очевидно, следует напомнить, что локусом называют местоположение гена в хромосоме. Аллель - один из нескольких вариантов гена, которые могут находиться в данном локусе хромосомы10).
Синтетическая теория эволюции, как известно, допускает, что генотипы с более высокой приспособленность11 оставляют пропорционально большее число потомков, поэтому их гены в следующем поколении будут представлены с большей частотой12.
Таким образом, поскольку в рамках одного сообщества скрещивание близкородственных особей происходит чаще, чем в различных, частота аутозиготных особей будет выше. Если, помимо этого, учесть, что более приспособленные члены сообщества оставляют более многочисленное потомство, вследствие чего их гены в популяции будут представлены с большей частотой, то станет понятной относительная близость генотипов одной популяции по сравнению с генотипами, выбранными наугад из различных популяций.
В то же время исследования, проводимые в настоящее время в рамках социобиологии, показали, что генетические вариации обусловливают изменения в когнитивных способностях, поведении, восприятии. Это, в частности, касается цветового зрения, остроты слуха, способности различения запахов и вкусов, времени овладения языком, правописания, перцептивных психомоторных навыков, экстравертности-интровертности, времени прохождения стадий Пиаже, некоторых фобий, некоторых форм неврозов, психозов и др. Кроме того, были выявлены единичные генетические вариации, которые обусловливают определенные когнитивные способности (данные Ахтона и др). Стало также очевидным, что мутации в отдельном локусе могут выразиться в глубоких, но очень специфичных изменениях в архитектуре мозговых тканей (данные Ракика). Эти изменения не только модифицируют поведение на локомоторном и перцептивном уровнях, но также влияют и на такие высокоуровневые функции, как выбор и решение (результаты Блисса и Эррингтона)13.
Таким образом, наличие более высокого генетического сходства представителей одного сообщества (по сравнению с представителями различных сообществ) позволяет предположить, что интегральная форма прото-образной репрезентации одной и той же жизненной ситуации (имеющая генетическое обоснование) будет у представителей одного сообщества более сходной.
Итак, ссылаясь на социобиологические и популяционно-генетические исследования, мы попытались показать, что
представители одного сообщества могут спонтанно продуцировать близкие по звучанию звукокомплексы в сходных жизненных ситуациях. Но существуют ли основания, позволяющие понять, почему результирующие звукокомплексы, продуцируемые как форма спонтанной прото-образной репрезентации, будут различаться в зависимости от характера ситуаций?
Определенные основания для ответа на этот вопрос, на наш взгляд, дает теория зрительного восприятия Дж.Гибсона14.
Она базируется на предпосылке, в соответствии с которой понимание специфически человеческих способностей требует анализа с точки зрения реалий той среды, к восприятию и осмыслению которой адаптированы эти способности. Что это означает? Прежде всего должен быть очерчен круг событий, объектов, промежутков времени, восприятие которых доступно человеку. При этом оказывается, что крайние интервалы теоретически возможной шкалы (события, происходящие на уровне микро- и макрокосма) не могут восприниматься человеческими органами чувств. Речь может идти о восприятии размеров, масс и интервалов, укладывающихся в довольно узкую полосу значений. (Условно говоря, не слишком маленьких и не слишком больших.) И это не случайно. Мир с такими характеристиками - экологический, в отличие от физического - имеет свои законы функционирования. Что же касается органов чувств, то они адаптированы к восприятию тех объектов (а значит, размеров, масс, интервалов), которые встречаются в экологическом окружении.
Окружающий мир, с которым имеет дело человек, содержит и постоянные предметы с инвариантными свойствами, и предметы, свойства которых вариативны. Гибсон утверждает, что совершенно инвариантный окружающий мир, так же как и полностью вариативный, непрерывно меняющийся во всех своих компонентах, перестал бы быть окружающим миром в том смысле, который вкладывается в это понятие в рамках экологического подхода15. В нем были бы и пространство, и время, и энергия, но не было бы среды обитания. По мнению Гибсона, ни человек, ни животное не могли бы существовать в таком мире.
Это весьма интересное замечание, особенно если учесть, что оно не так уж отвлеченно. Хотя на первый взгляд кажется, что оно касается нереализуемых на практике гипотетических крайних ситуаций, это все же не совсем так. Мы имеем в виду описанные в литературе случаи16, когда взрослым людям, слепым от рождения, в результате операции удавалось вернуть зрение. Оказалось, мир представал перед ними в виде непрерывно вращающихся потоков света, уловить инварианты в
которых им было чрезвычайно трудно. Ориентация их в окружающем была настолько затруднена, что для распознавания объектов им зачастую приходилось закрывать глаза и ощупывать предмет. Несмотря на длительное обучение, им так и не удавалось научиться достаточно хорошо различать более или менее сложные конфигурации. Степень эффективности их контакта с миром была минимальной. И, как это ни грустно констатировать, похоже, что позднее прозрение им, в отличие от исцеленной Иоланты, не принесло счастья.
Описанная ситуация, как нам представляется, показательна в двух отношениях. Во-первых, предположение Гибсона о невозможности существования человека в мире, где он не может выделить инварианты, не так уж далеко от истины. Второе, на что хотелось бы обратить внимание, состоит в следующем. По существу, мир, предстающий перед зрячим и прозревшим человеком, - один и тот же. Но ими он воспринимается совершенно по-разному. Для одного - это множество объектов, некоторые свойства которых изменяются, другие же остаются относительно постоянными. Для второго - это непрерывно вращающиеся потоки света, в которых очень трудно (а поначалу и невозможно) выделить инварианты.
Чем обусловлено такое различие в восприятии одного и того же? И какая картина ближе к действительности?
Вероятно, в определенном смысле можно утверждать, что верны обе, но одна характерна для адаптированной к его восприятию системы "глаз - мозг", другая - не адаптированной. С чем связано затруднение адаптации зрительного восприятия к окружающему миру в зрелом возрасте - более или менее ясно: установлено, что существуют жестко очерченные временные границы, когда формируются те или иные способности организма. Если в течение соответствующих периодов не будут созданы условия для их развития, способность к их формированию угасает. Например, проводились исследования, в ходе которых щенята, имевшие от рождения нормальный зрительный аппарат, определенное время содержались в темноте. В результате они оставались слепыми на всю жизнь.
Те же зависимости действуют и для человека. Хотя эксперименты такого рода недопустимы, но в результате различных драматичных обстоятельств бывали случаи, когда ребенок рос в стае животных. Подобная ситуация описана в знаменитой сказке Р.Киплинга "Маугли". Однако в некоторых отношениях она радикально отличается от более печальной действительности. Оказалось, что дети, попавшие к животным в младенческом возрасте, вернувшись впоследствии к людям, так и не смогли адаптироваться к жизни нового для них
сообщества. В частности, попытки обучить их языку были малоуспешными.
Таким образом, более или менее понятно, почему слепой от рождения, но прозревший человек с трудом приспосабливается к окружающему миру. Вопрос состоит в другом: как и за счет чего человек научается вычленять инварианты в мире, который в принципе может восприниматься и как лишенный инвариантов, состоящий из непрерывно крутящихся потоков света? Гибсон пишет, что для того, чтобы видеть мир таким, а не другим, человеку не нужно ни размышлять, ни высчитывать. Восприятие окружающего не опосредовано ни нервными, ни психическими процессами. Человек как бы ощущает мир. Как и за счет чего формируется такая непосредственность ощущения? Источником формирования зрительного восприятия, по Гибсону, выступает объемлющий оптический строй. Что означает это ключевое для теории экологического восприятия понятие? Приведем несколько выдержек, в которых не только задаются его характеристики, но и объясняется, почему они видятся автору такими, а не другими.
Свет не только проходит через околоземную среду, но и многократно отражается в ней. Свет мечется между поверхностями с громадной скоростью, достигая в конце концов некоторого устойчивого состояния. Свет частично поглощается веществами, из которых состоит окружающий мир. Эти потери должны непрерывно восполняться за счет источников света. Световой поток, возникающий в результате многократного хаотичного отражения, образует то, что мы называем освещением. Освещение "заполняет" собой среду. Это следует понимать в том смысле, что в любой точке имеется объемлющий свет, то есть свет, входящий в эту точку во всех направленияхп17. оОбъемлющий свет задает окружающий мир лишь постольку, поскольку он обладает структурой. Иначе говоря, для того, чтобы свет содержал какую бы то ни было информацию, он в точке наблюдения должен быть различным для различных направлений (то есть сами направления должны отличаться друг от друга). Эти различия являются главным образом различиями в интенсивности. Для описания объемлющего света, обладающего структурой, будет использоваться термин "объемлющий оптический строй". Этот термин подразумевает определенного рода упорядоченное размещение, то есть некоторый паттерн, текстуру или конфигурациюп18.
Нетрудно заметить, что в теории Гибсона предложена новая интерпретация характера воздействия света. Если в рамках традиционных физических представлений свет выступает как энергия,
в экологической оптике он предстает как информация19. Изменение подхода, рассмотрение известного явления под другим углом зрения, приводит к тому, что на первый план выдвигаются иные характеристики. Так, если в физической оптике свет, излучаемый точечным источником, распространяется изотропно, одинаково во всех направлениях, в экологической оптике он различен для разных направлений (и именно поэтому может нести информацию об окружающем). В физической оптике у света нет структуры, в экологической - она есть. В физической - свет расходится во все стороны от источника энергии, в экологической - он сходится в точку наблюдателя. Свет как бы охватывает собой точку (отсюда понятие "объемлющего светового строя").
Неоднородность объемлющего светового строя в различных направлениях (обусловленная неоднородностью окружающей среды и, тем самым, неоднородностью отражающих поверхностей) обеспечивает для наблюдателя возможность извлечения информации о характере реальности. Однородный во всех направлениях свет не несет информации о среде или несет лишь негативную - об отсутствии отражающих поверхностей или об их исключительной однородности (как в случае мельчайших капелек воды в тумане). В обоих этих случаях ориентация для человека исключительно затруднена, поскольку информация, к восприятию которой адаптированы его органы чувств, не поступает.
Гибсон выделяет некоторые фундаментально значимые и довольно устойчивые параметры среды, которые обусловливают развитие соответствующих способностей организма: "Она дает живым организмам возможность осуществлять газообмен, т.е. дышать, и позволяет передвигаться. Среда может быть заполнена светом, и благодаря этому животные могут видеть. Она позволяет обнаруживать колебания и диффундирующие химические вещества. Она однородна. И наконец, у нее есть абсолютная система отсчета - верх и низ. Все, что природа предлагает животным, все те способы действий, которые она им предоставляет, или, как мы будем говорить, все те возможности, которые она перед ними открывает, - все это инвариантно. Как ни удивительно, но ничего из этого не изменилось с того времени, как на Земле появилась жизнь"20. Это и есть те устойчивые параметры земной среды обитания, к восприятию которых адаптированы органы чувств человека.
В рамках этой теории выделяются три вида событий: изменение компоновки поверхностей, изменение цвета и текстуры поверхностей и изменения, связанные с самим существованием поверхностей.
Поскольку информацию об окружающем мире человек извлекает из объемлющего светового строя, Гибсон задается вопросом, какие изменения происходят в нем, когда в мире совершается событие? По его мнению, происходит возмущение инвариантной структуры светового строя.
Вообще, понятие "инвариантов светового строя" является фундаментальным для экологической теории зрительного восприятия. Решение многих проблем упирается в вопрос о том, что представляют собой эти инварианты и как возможно их вычленение в объемлющем световом строе, если структура его постоянно изменяется вследствие происходящих в среде событий, движения наблюдателя, а также непрерывного перемещения солнца по небосводу.
Инварианты в строе задаются различной относительной интенсивностью отражения света поверхностями, по-разному отклоняющимися от направления преобладающего освещения. Степень отклонения для жестких объектов будет фактором более или менее устойчивым. Направление преобладающего освещения - тоже. Правда, по мере движения солнца по небосклону направление преобладающего освещения будет изменяться, но в этом изменении существует довольно устойчивая глубинная структура. Перемещение наблюдателя также повлияет на изменение структуры строя, но и здесь будут инварианты, обусловленные относительной устойчивостью компоновки поверхностей и сохранением пропорций во множестве возникающих проекций21.
Еще один тип инвариантов объемлющего оптического строя будет задаваться относительной устойчивостью отражательной способности поверхностей, поскольку вещества, как правило, проявляют химическую инертность при соприкосновении с воздухом и в силу этого сохраняют относительное постоянство своего состава. Отсюда -устойчивый цвет22.
Нас же понятие инвариантов особенно интересует в связи с необходимостью объяснить, как возможно спонтанное, естественное возникновение сходных голосовых репрезентаций у различных членов сообщества для выражения комплекса собственных переживаний по поводу ситуации. Представляется, что теория Гибсона во многом позволяет пролить свет на этот вопрос. И хотя содержащиеся в ней выводы непосредственно касаются зрительного восприятия, многие положения (как отмечал сам Гибсон) справедливы и для образных репрезентаций других модальностей - слуха, обоняния, вкуса.
Но здесь возникают определенные сложности. Согласно теории, объемлющий оптический строй уникален в каждой точке наблюдения.
Как же возможно наличие сходных восприятий одной и той же точки одновременно? Гибсон видит такую возможность в потенциальной доступности точки, занимаемой одним наблюдателем, для любого другого наблюдателя. Более того, возможное движение наблюдателя из одной точки в другую, хотя и влечет изменение светового строя, но позволяет ему извлекать инварианты (благодаря наличию относительно устойчивой компоновки поверхностей и сохранению пропорций проекций, возникающих при движении). Таким образом, потенциальная доступность любой точки наблюдения для различных субъектов, а также наличие инвариантов объемлющей среды обусловят возможность существования сходных зрительных восприятий одной и той же жизненной ситуации различными субъектами.
Кроме того, так как выводы теории Гибсона во многом справедливы для слуха, вкуса, обоняния, осязания, то каждая из этих способностей имеет в своей основе определенные особенности среды обитания, к условиям которой адаптирован человек: возможность слуха обусловлена проницаемостью среды для акустических волн, обоняния -возможностью диффузии молекул химических соединений, цветового зрения - химической инертностью в воздушной среде тех веществ, поверхности которых доступны восприятию человека, и, как следствие, относительной устойчивостью их состава.
Но поскольку все эти формы восприятия, очевидно, также базируются на вычленении инвариантов, задаваемых спецификой земной среды обитания человека, постольку и применительно к ним формируются сходные репрезентации у потенциальных "слушателей", "осязателей" и др. (также, как и у "зрителей").
Но если это так, тогда и складывающиеся на их основе интегральные прото-образы, базируясь на инвариантах объемлющего оптического (химического, акустического...) строя, будут у членов одной популяции сходными.
Итак, потенциальная возможность восприятия одних и тех же параметров окружающей среды, возможность вычленения сходных инвариантов объемлющего оптического (акустического, химического...) строя обусловят и сходство результирующих звуковых прото-образных репрезентаций близких жизненных ситуаций членами одного сообщества.
Но если это так, то возникает вопрос, почему же языки различаются между собой? Ведь если каждая точка потенциально доступна наблюдателю, и любой наблюдатель потенциально имеет возможность извлечь одинаковые инварианты объемлющего строя, то получается, что и форма спонтанных выражений подобным образом
складывающихся сходных восприятий не должна различаться. В действительности же существует множество различных языков, у которых одни и те же объекты и явления имеют различные наименования. Причем представители одной культуры именуют их сходным образом, а различных - по-разному. Может ли это обстоятельство быть объяснено в рамках предлагаемой гипотезы, а также теории Гибсона? Как нам кажется, да.
Известно, что популяции различаются по многим параметрам, в том числе и в зависимости от занимаемой территории. Иначе говоря, в пределах определенного ареала обитания ее члены могут осуществлять все формы жизнедеятельности - кормиться, отдыхать, заботиться о потомстве. Но за его пределами может находиться (и чаще всего находится) территория иной популяции, активно защищаемая от вторжения "чужаков".
Применительно к обсуждаемым вопросам существенным представляется то, что хотя по теории Гибсона любая точка наблюдения является потенциально доступной для любого наблюдателя, но на практике эта установка может быть реализована лишь с весьма существенными оговорками. А именно: потенциально доступна любая точка, находящаяся на территории, занимаемой данным сообществом. Это, в свою очередь, означает, что среда обитания и, соответственно, инварианты, которые служат источником формирования собственных восприятий, для представителей различных сообществ будут более или менее существенно различаться. В результате, инварианты, доступные членам одной популяции и характерные для местности их обитания, могут оказаться недоступными для членов других популяций и не столь характерными (или совсем не характерными) для их среды обитания. Например, "морские" цивилизации достаточно существенно отличаются от "сухопутных" (при такого рода сопоставлениях необходимо учитывать условия расселения соответствующих этносов - всегда ли они занимали эти территории, или, возможно, их культура, язык, обычаи сформировались в иных условиях и лишь затем были принесены в новые места).
Поэтому отличия в наименованиях, используемых для обозначения сходных жизненных ситуаций в рамках различных культур, могут объясняться также и отличиями в характере среды обитания: различные жизненные условия, отличия территорий, на которых протекает жизнь членов сообществ, обусловливают отличия в характере тех инвариантов, которые вычленяются ими в процессе восприятия.
Данное обстоятельство, в сочетании с ранее обсуждавшейся генетической обусловленностью изменчивости различных компонентов восприятия у представителей разных сообществ, - все это приведет к тому, что в рамках единой культуры спонтанно будут формироваться сходные звуковые репрезентации комплексов собственных впечатлений. И напротив, чем в большей степени различается та реальность, к восприятию которой адаптированы органы чувств человека (а также, чем больше отличия генотипов), тем более существенными будут отличия в результирующем целостном прото-образном представлении собственных впечатлений по поводу близких жизненных ситуаций.
Итак, мы надеемся, что проведенный анализ позволил показать, как, почему и за счет чего возможно спонтанное формирование сходных прото-образных звукокомплексных репрезентаций для выражения сходных содержаний.
Образ как символ
Следующий важный этап развития языковой и мыслительной способности - это начало более или менее систематического функционирования первичных индивидуальных звукокомплексов в коммуникативных актах.
Анализируя проблему формирования фундаментальной для человека способности обмениваться информацией, автор ранее упоминавшейся теории cinfo (культурно передаваемой экологической информации) Д.Смайлли пытается наметить некоторые стадии, через которые этот процесс прошел в филогенезе23.
Он опирается на изучение языковой способности ребенка на ранних стадиях его развития (от 9 месяцев до двух лет). Смайлли соглашается с тем, что широко распространенное представление о повторяющихся в онтогенезе основных моментах филогенетического развития может быть принято лишь с известными оговорками. Тем не менее он полагает, что, когда старые структуры используются в эволюции для выполнения новых функций, виды сохраняют то, что работоспособно в старых паттернах24. Примерами такого рода наследования могут служить трансформации значения хватательного рефлекса у младенцев или оперения у птиц.
Так, например, данные свидетельствуют о том, что рептильный предок птиц культивировал оперение независимо от его "летательной" функции, просто как систему, способную обеспечить изоляцию
теплокровного животного от холода. И лишь позднее эта форма пре-адаптации была утилизирована потомками как составная часть системы, обеспечивающей возможность совершения полетов25.
То же и хватательный рефлекс у младенца. Известно, что в первые 2-3 месяца жизни ребенок крепко схватывает все, что прикасается к его пальцам. Эта форма поведения имела жизненно важное значение и была адаптивной у предковых видов, когда детеныш был вынужден крепко держаться за шерсть матери, чтобы не упасть. Со временем первоначальный смысл этой формы поведения утратился: тело матери не покрыто шерстью, да и для выживания ребенку больше не надо хвататься за мать. Но рефлекс сохранился. В нем зафиксирован реликт старой адаптивной системы, но теперь он служит реализации новой, чрезвычайно важной с точки зрения развития человека, активности -манипулированию предметами26.
В рамках этой общетеоретической установки о сохранении некоторых компонентов филогенетически более ранних структур в том случае, если они могут эффективно использоваться для выполнения новых, значимых для организма функций, Д.Смайлли рассматривает отношения языка и cinfo. Прежде всего он полагает, что способность к языку - эволюционно старая система с прочно заложенным биологическим фундаментом, как в мозгу, так и в голосовом аппарате человека27. Д.Смайлли стремится реконструировать процесс эволюции мышления, приведший к возможности передачи cinfo. При этом за основу, как уже отмечалось, принимаются определенные вехи в развитии языковой способности ребенка. Между 9 и 13 месяцами ребенок начинает использовать специфические жестовые и вокальные сигналы, имеющие идентифицируемое функциональное содержание. Их можно рассматривать как неязыковые, выполняющие некоторую коммуникативную функцию, но еще не являющиеся элементами истинной лингвистической системы. Существуют свидетельства, что эти сигналы распознаются не только собственными, но и чужими родителями, и даже взрослыми, принадлежащими к другим лингвистическим группам.
Изучение двух групп детей одного возраста - итальянцев и американцев - показало, что ими использовались четыре сигнала, которые условно могут быть названы "давание", "ритуальная просьба", "коммуникативное указание" и "показывание". При этом первые два опосредуют разделение ролей в ходе социального взаимодействия, а вторые два служат цели привлечения внимания взрослого.
В плане анализа эволюции коммуникативной системы этим функциям сигналов до-лингвистического поведения детей Смайлли
ставит в соответствие определенные формы жизнедеятельности человека на ранних стадиях филогенеза. Сигналы разделения социального взаимодействия он связывает с историческим формированием типичного лишь для человека разделения труда между мужчинами и женщинами, выразившегося в том, что первые могли больше времени и сил отдавать добыванию пищи (в том числе и на значительном удалении от дома), а вторые - больше внимания и заботы уделять потомству. Значимость этого обстоятельства с эволюционной точки зрения трудно переоценить, поскольку продление периода детства, повышение выживаемости за счет большего внимания и заботы со стороны родителей о потомстве (при прочих равных условиях) обеспечивают большую адаптивность28 вида.
Вторая функция, сыгравшая, по мнению Смайлли, фундаментальную роль в становлении человека как вида, - это функция показывания, которую следует отличать от имитации. Имитация развита у многих видов и выражается в воспроизведении одним некоторой последовательности действий другого. У человека же эта способность опосредована множеством формальных коммуникативных сигналов. Она получает дальнейшее развитие за счет формирования потребности сознательного, преднамеренного привлечения внимания партнера к собственным действиям, а также выработки определенных сигналов, опосредующих эту активность.
Следующий этап в формировании языковой способности ребенка (примерно с 13 месяцев) - использование отдельных слов, чтобы выразить и коммуницировать новые содержания. С эволюционной точки зрения при этом осуществляется переход от стадии, где коммуникативные сигналы использовались для опосредования социального взаимодействия, к стадии, где фокус перемещен на сами объекты.
В филогенетическом плане этой стадии, по мнению Смайлли, соответствует такое развитие человека как вида, когда им предпринимаются сложные коллективные действия, требующие от участников высокой согласованности поступков. При этом способность обозначать объекты и дифференцировать различные их виды могла придавать совместной деятельности совершенно новое качество и открывать новые перспективы. Но пока - это инструмент для оперирования перцептивно данным миром. Он еще не может быть использован для обмена информацией о том, что отсутствует или что неизвестно одному из коммуникантов.
После 18 месяцев ребенок начинает комбинировать слова и овладевает синтаксисом родного языка. С развитием этой новой способности он оказывается в состоянии передать то, что происходит
или происходило, и даже иметь дело с воображаемым в игре. Это один из смыслов того, что Пиаже назвал эгоцентричностью - вера в то, что все, известное ребенку, известно и его аудитории. (К вопросу о природе эгоцентрической речи мы еще вернемся, поскольку она действительно составляет важнейший этап когнитивного развития человека.)
И наконец, тот самый момент, когда у члена сообщества появляется осознанное стремление передать информацию о некоторой ситуации, которой он владеет, другому, кто не был непосредственным участником события и, следовательно, не может иметь собственного знания о нем. С этим этапом, по мнению Смайлли, и связано формирование и закрепление фундаментальной для человека и бесценной с точки зрения эволюции человечества способности передавать экологически значимую информацию, которая может быть использована для увеличения адаптивных возможностей человека. Так создается совершенно нового типа ресурс, именуемый одними адаптивной зоной, другими - новым экотопным пространством. Его эксплуатация позволяет человеку доминировать над средой.
Подобная реконструкция логики формирования коммуникативной системы, несмотря на возможную спорность отдельных ее положений, на наш взгляд, представляет значительный интерес, поскольку в ней предпринята попытка увязать такие формы современного знания, как развитие языковой способности в детстве, эволюция различных форм жизнедеятельности человека в филогенезе и стадии развития отдельных компонентов коммуникативной системы.
Хотелось бы также обратить внимание и еще на один момент. Как уже отмечалось, в основании приведенной реконструкции логики формирования коммуникативной системы лежит убеждение в том, что привычные для нас структуры (понимание роли которых устоялось в современной культуре и обусловлено анализом тех функций, которые они выполняют в сложившихся на сегодняшний день формах жизнедеятельности) могли формироваться как предназначенные для выполнения совершенно других функций. И лишь впоследствии, благодаря возможности их использования в рамках развития новых навыков, оказались включенными в функционирование позднее сложившихся структур.
Для нас подобные свидетельства очень важны, поскольку среди функций языка, давно ставших привычными для современной культуры, мы стремимся обнаружить те компоненты реликтового существования этой системы, которые формировались как предназначенные для решения совсем других задач.
В этом плане такие функции языка как коммуникативная, экспрессивная, номинативная представляются нам более поздними формами развития человеческой мыслительной и языковой способности. Исторически более ранней формой прото-лингвистической активности, на наш взгляд, было продуцирование первичных звукокомплексов, выступавших как форма спонтанной фонетической репрезентации определенной жизненной ситуации в виде некоторого интегрального целостного образа (вернее, прото-образа)29.
Вернемся теперь к обсуждению вопроса об особенностях трансформации первичных звукокомплексов в ходе расширения и углубления сферы коммуникативных актов. В каком направлении будут эволюционировать звукокомплексы, становясь частью коммуникативной системы, и какое влияние эти процессы окажут на эволюцию мыслительной способности человека?
Здесь, как нам представляется, необходимо принять во внимание два фактора. Первый - степень репрезентативности отдельных компонентов звукокомплексов (с точки зрения кодируемого в них содержания) в рамках коммуникативного акта. И второй - постепенно происходящую ритуализацию поведения.
Остановимся сначала на первой стороне проблемы. Несмотря на то что представители одного сообщества оказываются в состоянии продуцировать близкие по звучанию звукокомплексы, как выражающие совокупность собственных переживаний по поводу сходных ситуаций, тем не менее эти комплексы не могут быть полностью тождественными. Существование различий в них неизбежно. Оно обусловлено целым рядом обстоятельств: во-первых, генотип родичей (кроме случая однояйцевых близнецов) хотя и близок, но все же различается. Значит генетическая обусловленность различных компонентов восприятия, будет хотя и достаточно близкой, но не тождественной.
Во-вторых, несмотря на то что потенциально члену сообщества доступна вся территория, которую занимает данное сообщество, все же различные формы его жизнедеятельности протекают в некотором более ограниченном пространстве.
И в-третьих, различный жизненный и личностный опыт у различных субъектов также обусловит определенные отличия в восприятии сходных феноменов. Все эти обстоятельства (а возможно, и некоторые другие) приведут к тому, что результирующие первичные звукокомплексы хотя и будут у представителей одного сообщества в определенных компонентах сходными (что и предопределит
возможность коммуникации), но сохранят на себе печать "личности их творца", будут содержать компоненты, отражающие то особенное, неповторимое в восприятии, что присуще именно данному индивиду.
В каком направлении будут видоизменяться звукокомплексы в процессе коммуникации? По мере расширения и углубления коммуникативных актов будут стираться, нивелироваться, утрачиваться те компоненты звукокомплексов, которые представляют индивидуальное, неповторимое в нем и поэтому затрудняют коммуникацию, т.е. по меньшей мере не способствуют лучшему взаимопониманию. И напротив, те составляющие звукокомплексов, которые выражают общее в понимании, восприятии, видении исходного феномена и служат, по существу, основой коммуникации, будут закрепляться в сознании членов сообщества.
Еще один фактор, в том же направлении влияющий на изменение характера звукокомплексов, - это происходящая в процессе эволюции ритуализация поведения. О. и Д.Солбриг отмечают30, что первоначальная функция поведения может модифицироваться и приобретать коммуникативный характер. В ходе ритуализации первоначальное поведение обычно упрощается и одновременно усиливается, превращаясь тем самым в более эффективный сигнал. Иногда это сопровождается морфологическими изменениями, делающими сигнал еще более заметным.
Эта закономерность так же реализуется применительно к интересующему нас вопросу. И в частности, спонтанное продуцирование членами сообщества звукокомплексов, первоначально являвшихся средством прото-образной репрезентации комплексов собственных впечатлений по поводу тех или иных жизненных ситуаций, в процессе эволюции будет приобретать коммуникативный характер. В результате, звукокомплексы будут изменяться в направлении постепенного их упрощения (в целом) и, вместе с тем, усиления отдельных их компонентов. Упрощение, вероятно, выразится в том, что элементы звукосочетаний, являющиеся менее репрезентативными в отношении предмета коммуникативного акта, будут постепенно элиминироваться. И, напротив, те, что наиболее однозначно воспринимаются и интерпретируются членами сообщества, будут закрепляться.
Все это приведет к тому, что видоизмененные первичные звукокомплексы, в большей мере приобретая характер коммуникативных сигналов, начинают функционировать в сообществе как образы-символы: образы, поскольку они производны от определенных форм образной комплексной репрезентации картины
мира; символы - поскольку они приобретают черты совершенно иного типа информации, который и функционирует по-иному, и по-иному связан с обусловившей его возникновение реальностью. С развитием и расширением сферы коммуницируемых содержаний субъекту уже нет необходимости оживлять в своем сознании всю целостную, яркую картину, которая послужила первоисточником восприятия ситуации. Минуя ее, образ-символ оказывается достаточно непосредственно связанным с зафиксированным в нем содержанием.
Но здесь начинает действовать и принципиально новый фактор, обусловливающий эволюцию человеческого мышления. Те компоненты звукокомплексов, которые функционируют в сообществе в качестве образов-символов, косвенно начинают влиять на характер восприятия индивида. И в частности, совокупности собственных переживаний (впечатлений) субъекта, которые первоначально выступали как целостные, нерасчленимые сущности, становятся для него неравноценными: то содержание собственных впечатлений, которое послужило источником формирования компонентов звукокомплексов, зафиксированных в образах-символах, начинает восприниматься как более значимое (и потому, что оно наличествует и в комплексах восприятий других членов сообщества, и потому, что оно служит основой взаимопонимания в коммуникативных актах). И напротив, компоненты восприятия, на которых базировались элементы звукокомплексов, затрудняющие взаимопонимание и не закрепившиеся в символах-образах, оказываются для субъекта в некотором смысле менее значимыми.
Формирование такой способности расчленения, оценки по степени значимости своих восприятий, на наш взгляд, служило источником становления более сложной мыслительной способности представления определенной ситуации как совокупности ее признаков, иначе говоря, процедуры интенсионализации.
С чем могло быть связано формирование такой способности? Компоненты звукокомплексов, в процессе коммуникации закрепившиеся как наиболее репрезентативные (для членов данного сообщества) в отношении некоторой ситуации, уже не были выражением индивидуальных, спонтанных, целостных ее переживаний. Все личностное, неповторяющееся отсеялось. Зафиксировалось то, что наиболее однозначно воспринималось членами данного сообщества, как указывающее на некоторую данную ситуацию.
Закрепление такого "ярлыка", "репрезентата", заменившего исходные индивидуальные формы звукового выражения личностных
переживаний по поводу ситуации, в силу наличия обратной зависимости, постепенно изменило и характер индивидуального восприятия соответствующих ситуаций. Комплексное, нерасчлененное, целостное, непосредственное восприятие и выражение постепенно уступало место "выжимке", "абстракту" исходной ситуации, т.е. такому восприятию, где некоторые ранее присутствовавшие его компоненты оказывались стертыми, другие же начинали акцентироваться. Но и это не все. Акцентированные параметры уже не были в собственном смысле слова компонентами тех исходных личностных восприятий, которые послужили источником формирования образов-символов. Хотя в их основе и лежали все те же компоненты чувственного восприятия и представления информации, но после формирования образа-символа, как репрезентата ситуации, и его обратного воздействия на характер восприятия изменились и сами исходные компоненты комплексного восприятия индивидом ситуации. Они были уже не столь непосредственными, как первоначально: имели более сложную историю формирования. В их генезисе уже участвовали образы-символы, закрепленные в данном сообществе как наиболее репрезентативные в отношении исходной ситуации.
Вероятно, этот процесс видоизменения характера восприятия на основе обратного воздействия на него формы репрезентации и лежал в основе формирования тех прото-форм восприятия информации, которые мы теперь именуем признаками (предметов, объектов, явлений). Эти признаки были двойственными по своей природе. С одной стороны, они базировались на индивидуальных комплексных спонтанных переживаниях членами данного сообщества некоторой исходной ситуации (т.е. содержали момент субъективного). С другой -они несли на себе отпечаток зафиксированного в процессе коммуникации и видоизмененного (по отношению к множеству исходных репрезентаций) образа-символа, начавшего выполнять функции обозначающего (и в этом смысле содержали элемент интерсубъективного в восприятии исходной ситуации). В любом случае, эти видоизмененные комплексы восприятий, которые содержали в себе знание о репрезентативности соответствующего образа-символа, не были теми же самыми, что лежали в основе формирования прото-образов и представляли собой сугубо индивидуальные конструкты.
В прогрессировании такого влияния мы видим основу формирования и эволюции операции интенсионализации информации (представления ситуации в виде совокупности признаков, характеристичных для нее). Это открывало пути для складывания
совершенно новых навыков оперирования информацией. И прежде всего, сопоставления объектов, выявления некоторых классов, отнесения объектов к классу и др.
Неверно думать, что в зачаточной форме эти процедуры не существовали ранее. И сопоставление ситуаций, и их отнесение к некоторому классу событий может осуществляться и в до-символических формах. Однако оно отличается по ряду параметров. Во-первых, осуществляется спонтанно, не является объектом сознательно направляемых усилий. Во-вторых, ситуации сопоставляются как целостные сущности, причем сравнение в значительной степени базируется на уподоблении собственных впечатлений по поводу этих ситуаций. Переход к формированию средств символического оперирования информацией, и в частности складывание способности интенсионализации информации, создал предпосылки для более широкого использования операции соотнесения. И вот почему. Вряд ли имеет смысл отрицать, что жизненные ситуации достаточно разнообразны, и их буквальное и точное во всех деталях повторение - относительно редкий случай. К тому же внутренний мир человека также подвержен многообразным влияниям и вследствие этого весьма изменчив. Поэтому как комплексы собственных впечатлений по поводу жизненных ситуаций, так и результаты их сопоставления будут различными в различных ситуациях. В этой связи класс прототипов, который может быть сформирован на основе подобного типа восприятия и оценки, будет достаточно ограниченным.
Напротив, в том случае, если сформировался иной тип восприятия, базирующийся на сопоставлении по отдельным параметрам сравниваемых ситуаций, появляется возможность соотносить достаточно отдаленные фрагменты жизненного опыта, в целом не воспринимающиеся как сходные и не вызывающие близких комплексов восприятий. Иначе говоря, появляется возможность сопоставлять ситуации не только в целом, но и по отдельным параметрам, что, безусловно, расширит как сферу использования этой мыслительной операции, так и класс выделяемых на этой основе прототипов. Одна и та же ситуация может соотноситься с множеством других, достаточно от нее отличных, по самым разным параметрам. При этом изменяется сама основа соотнесения - не целостные комплексы собственных впечатлений по поводу целостно воспринимаемых ситуаций, а отдельные свойства самих этих ситуаций.
Именно на этой основе, на наш взгляд, становится возможной реализация тенденции к выявлению регулярностей, которая (в качестве
необходимого условия) предполагает возможность отвлечения от множества параметров сравниваемых ситуаций, что само по себе является достаточно сложной мыслительной процедурой, которая становится возможной лишь с момента формирования способности к акцентированию отдельных компонентов восприятия как более репрезентативных по отношению к ситуации. Сформировавшись, подобная тенденция, очевидно, получает генетическое закрепление, поскольку (как основа развития прогностических способностей) обеспечивает существенно большие адаптивные возможности для особей, преуспевших в плане ее развития31.
Очевидно, можно утверждать, что способность к эффективному вычленению регулярностей в потоке восприятия становится адаптивным признаком32.
Так в сфере мыслительной активности человека наряду с ранее существовавшими комплексами целостных, нерасчлененных восприятий начинают функционировать психические содержания, имеющие несколько иные характеристики. Во-первых, как было показано, они содержат элемент интерсубъективности. Во-вторых, в ходе регулярного употребления в коммуникативных актах их связь со сферой обусловивших их феноменов настолько упрочивается, что соответствующий звукокомплекс начинает выступать как достаточно непосредственный заместитель некоторой исходной ситуации. Понятно, что следующим (хотя и довольно отдаленным) шагом на этом пути станет оперирование символами и относительно независимо от обозначаемого содержания (что нередко осуществляется в разного рода символических построениях).
Итак, все рассмотренные формы оперирования информацией - и интенсионализация (задание объекта через совокупность его признаков), и структурирование (выделение более и менее существенных свойств, связей, отношений), и сравнение информации по выделенным признакам, и выявление регулярностей в потоке восприятия - все эти мыслительные процедуры принципиально отличаются от форм оперирования информацией, базирующихся на образных репрезентациях. Как возможно их формирование? Ведь если изначальное восприятие нерасчлененно, целостно, то откуда же берется расчленение, выражение в совокупности признаков, выявление регулярностей?
Как мы стремились показать - из двойственной природы образов-символов, возникающих вследствие трансформации исходных прото-образов в процессе коммуникации. Именно отсюда - вычленение из всего комплекса личностных восприятий некоторых параметров
ситуации, как более существенных. И далее - через систему обратных связей - влияние такой дивергенции на характер исходного восприятия. В этом смысле, действительно, первоосновой всей собственно человеческой культуры стало слово. (Вспомним Евангелие от Иоанна: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог... 3. Все чрез Него начало быть, и без Него ничего не начало быть, что начало быть. 4. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; 5. и свет во тьме светит, и тьма не объяла его"33.)
Когда первичный звукокомплекс в процессе коммуникации превращается в Слово, возникают и развиваются и все формы представления и оперирования информацией, которые создали современную культуру, которые обусловили развитие символического мышления (и не только его, но и современные формы образного мышления, которые существенно отличаются от реликтовых форм прото-образного восприятия). Формируются новые типы осмысливаемой реальности - символическая и - что не менее важно -субъективная. А именно, то, что раньше не вычленялось как более или менее самостоятельная, достойная внимания и специального рассмотрения область, выступало лишь как составная часть, продолжение общемировых процессов, с формированием образов-символов начинает постепенно становиться объектом рассмотрения, оценки.
Подобное изменение восприятия значимости мира собственных переживаний формирует предпосылки для целого класса новых отношений. Во-первых, в рамках прежнего отношения к природе, строившегося по типу "я - ты", начинает вызревать отношение по типу "я - оно". Это приводит к тому, что то, что раньше рассматривалось как одушевленное, действенное, активное начало, постепенно начинает восприниматься как пассивное, подчиненное, зависимое34.
Во-вторых, благодаря изменению статуса собственных восприятий трансформируется понимание человеком своего места в природе: от полной слитости, растворенности в ней начинается постепенный переход к осознанию относительной независимости и самостоятельности своего "я". Это приводит к тому, что человек начинает вычленять себя из окружающего мира. Ему открывается совершенно новый тип реальности - субъективная реальность, которая оказывается столь же безграничной и неисчерпаемой, как и объективная.
Очевидно, с этим этапом эволюции мыслительной способности связано формирование аутистического мышления35. Это чрезвычайно важный момент: именно внимание к своему внутреннему миру, к его порождениям и конструктам, к продуктам его активности, на наш
взгляд, станет основой формирования воображения, фантазии, интуиции и, в конечном счете, творческой способности человека.
Известно, что продуктивная деятельность мышления осуществляется с опорой на невербальные средства оперирования информацией. Однако, как представляется, первичные нерасчлененные и не выделявшиеся субъектом комплексы впечатлений вряд ли могли бы служить основой такой активности. И дело не только в том, что в процессе творческой деятельности параллельно функционируют средства левополушарного и правополушарного восприятия и переработки информации36, и не только в том, что без этапов осознанного осмысления информации (анализ исходных данных, выявление возможных связей и отношений поступающей информации с хранящейся, оценка различных компонентов информации с точки зрения существующих в обществе культурных традиций, функционирующей картины мира, устоявшихся представлений различной природы и др.) творческий результат не мог бы быть сформулирован, осознан и включен в существующую систему знания. Дело в том, что прото-образные репрезентации, продуцировавшиеся на ранних этапах эволюции мышления, вообще не выступали для человека как потенциальный объект рассмотрения. Его внутренние переживания, ощущения, впечатления до определенного момента воспринимались им как продолжение и составная часть непрерывно совершающихся вокруг него изменений.
Все это становится особенно отчетливо видным, если принять во внимание необыкновенную остроту, яркость, сверхъестественную (с точки зрения современной культуры) чуткость к восприятию окружающего представителей ранних культур. Так, бушмены способны чувствовать приближение какого-либо человека, животного или наступление некоторого события задолго до того, как это становится доступным представителю "технократической цивилизации".
При этом основанием такого узнавания служит эмпатия, удивительное уподобление (и даже слияние, идентификация) своего "я" с существованием другого - будь то человек или животное. Например, о приближении своего отца один бушмен узнал, ощутив на своем теле его старую рану, о приближении жены - почувствовав на своих плечах ремни, на которых она несла за спиной ребенка. О близости антилопы они догадываются, почувствовав на своих ребрах полосы черной шерсти или ощутив в глазах появление черных крапинок. Иногда бушмену представляется, что это его ноги шуршат в траве37.
Таким образом, налицо фантастическая, необыкновенная слитость, отождествление Себя и другого. Волей-неволей на память приходит знаменитый Киплинговский закон джунглей, которому маленького Маугли учили Багира и Балу: - "Мы все одной крови".
Очевидно, такое видение и восприятие окружающего мира и своего места в нем характерно для ранних этапов эволюции человеческой мыслительной способности: чувства до предела обострены. Внутренние ощущения вмещают не только собственный мир, но как бы и мир других. Человек предстает как открытое, целостное, резонирующее всему окружающему "чувствилище". Переживание полос на шкуре антилопы или шороха ее ног в сухой траве для него такая же реальность, как собственный мир: это на его ребрах полосы черной шерсти, это в его глазах появляются темные крапинки, это его спина покрывается струйками крови, стекающими вниз и собирающимися во впадинках под коленками.
Безусловно, природа такого феномена, предпосылки подобного "вчувствования" в мир другого, требуют изучения. Необходимо ответить на вопрос, как возможно столь полное отождествление себя с другим? Олеся А.И.Куприна, заставлявшая барина спотыкаться и падать на ровном месте, тоже вживалась в его образ и копировала его движения, воображая при этом натянутую на его пути проволоку. Вероятно, она совершала ту же процедуру отождествления себя с другими, но делала это сознательно. У бушмена же, похоже, соответствующие ощущения возникают спонтанно.
Разумеется, подобная способность перевоплощения не может быть объяснена простой ссылкой на отождествление себя и другого. Вопрос в том, как и почему возможно такое отождествление и за счет чего оно совершается.
Однако в данном случае существенно иное: и в настоящее время сохранились эти "реликтовые" формы восприятия, столь радикально отличающиеся от обычных для современной "технократической" культуры, что в них и поверить трудно, а объяснить их еще труднее. И тем не менее они так же реальны, как и современные нам, привычные для нас формы.
Представляется, что образы, продуцировавшиеся на основе подобного восприятия, не могли служить непосредственным источником творческого мышления, интуиции, фантазии. Во-первых, все эти способности в качестве своего условия предполагают множество сложных мыслительных навыков. И, на наш взгляд, прежде всего - способность воспринимать собственный внутренний мир как
нечто, отграниченное от мира природы, наделенное самостоятельной ценностью и существованием.
Во-вторых, интерес к продуктам собственной мыслительной деятельности, эманациям своего "я". Даже если не принимать во внимание существование когнитивных процедур, левополушарных по своей природе, без такого изменения отношения к собственному миру и его порождениям невозможно сколько-нибудь отвлеченное оперирование ими. Только после того, как эта сфера реальности приобретает для человека самостоятельную ценность, а функционирующие в ней конструкты становятся объектом внимания и интереса - только тогда создаются предпосылки для развития на основе первичных образных репрезентаций более или менее сложных когнитивных конструкций, используемых для решения нетривиальных (нестандартных) задач. Только тогда создаются условия для пополнения сферы личностных смыслов компонентами знания, полученными в результате сознательно направляемых усилий.
Итак, в результате начинающегося функционирования звукокомплексов в качестве образов-символов происходят существенные изменения как мыслительной способности человека, так и сферы осмысливаемой им реальности.
К.Леви-Стросс, сравнивая мышление современной и архаичной культур, приходит к выводу38, что нет плохого и хорошего, развитого и неразвитого мышления. Есть различные типы осмысливаемой реальности. Действительно, анализируя характерные особенности (в том числе язык и мышление) существенно отличающихся по своему характеру культур, человек невольно склонен к перенесению стандартов восприятия и осмысления своего времени на оценки достаточно отдаленных эпох. Так, например, эта тенденция экстраполяции собственного видения мира на интерпретацию результатов жизнедеятельности представителей иных культур реализовалась в широко распространенном ранее представлении о примитивности мышления ранних культур, его наивности, "отсталости" и т.п. С этой позиции собственное мышление выступает как своего рода вершина гигантской пирамиды, этажами которой являются иные культуры. Отчасти, может быть, это и верно. Но только отчасти. Достижения предшествовавших цивилизаций действительно создают предпосылки для более полного развития потомков. Но будут ли эти предпосылки реализованы и в какой мере - определяется таким множеством факторов самой различной природы, что о подобной зависимости можно говорить лишь как о тенденции.
К оценке феноменов иной культуры следует подходить лишь с критериями, которые могли бы рассматриваться как допустимые в рамках самой этой культуры.
Поэтому вывод о том, что нет "плохого" и "хорошего" мышления, а есть разные типы осмысливаемой реальности, представляется принципиально значимым.
Рассмотренная под таким углом зрения логика эволюции человеческого мышления, на наш взгляд, свидетельствует о том, что начало функционирования звукокомплексов как образов-символов было также и потому чрезвычайно важным, что в ходе этого процесса (как мы стремились показать) формировались, условно говоря, два новых типа реальности - субъективная реальность, ранее не вычленявшаяся и не выступавшая объектом рассмотрения, и символическая, в рамках которой функционировали психические содержания, устойчиво обозначавшие разные фрагменты реальности.
Такое изменение (а по существу, беспримерное расширение) сферы осмысливаемой реальности не могло не повлечь очень значительных изменений и в характере мышления. Они происходили по нескольким направлениям. Во-первых, чрезвычайно расширилась сфера личностных смыслов, которыми оперировал индивид. Если раньше она по преимуществу состояла из разнообразных комплексов собственных впечатлений, возникавших в связи с восприятием определенных жизненных ситуаций, то теперь она включала психические содержания, устойчиво функционирующие в данном сообществе как обозначения этих ситуаций, а также определенные варианты видоизменений, упорядочений комплексов исходных впечатлений, начинавших восприниматься как возможный самостоятельный объект оперирования.
Такое произвольное оперирование комплексами собственных впечатлений на определенном этапе не могло не привести к формированию сферы смыслов, не имевших непосредственных коррелятов в окружающей действительности, а являвшихся плодом фантазии человека.
Так на базе естественной эволюции мышления начинается расслоение ранних форм восприятия, репрезентации, оперирования информацией и происходит формирование таких сфер системы личностных смыслов, которые ныне представлены в виде знаний (а не только навыков и умений), мнений, верований человека, его иллюзий, продуктов фантазии и др.
Еще один фактор, повлиявший на расширение сферы личностных смыслов, - это развитие и распространение коммуникативных актов,
увеличение области коммуницируемых содержаний за счет включения компонентов cinfo.
Фактически появился новый, очень важный источник получения информации. Если раньше основой осмысления могли служить лишь собственные впечатления субъекта по некоторому поводу, приниматься во внимание могли лишь те события, непосредственным участником которых был сам субъект, то теперь сфера осмысливаемой реальности радикально расширилась за счет включения информации о тех событиях, ситуациях, происшествиях, участником которых сам человек не был, но узнал о них от других членов сообщества. При этом его достоянием стала не только чисто информативная сторона событий, но и те осмысления, оценки, эмоциональные реакции, которые эти события вызывали у других членов сообщества. Так субъект получил возможность сравнивать и усваивать существующие в сообществе (и в этом смысле наиболее традиционные) формы восприятия и оценки различных жизненных ситуаций.
Вторым направлением эволюции мышления - наряду с формированием новых сфер личностных смыслов - было становление новых форм оперирования информацией, о чем говорилось ранее. В их числе могут быть названы процедуры интенсионализации, сравнения на основе совпадения (сходства, контраста, подобия,...) ряда признаков, классификации, структурирования, выявления регулярностей в потоке восприятия и др.
Специально хотелось бы коснуться вопроса о соотношении исходных форм прото-образной репрезентации с некоторыми особенностями образного восприятия, характерными для современной, так называемой "технократической", культуры (поскольку до сих пор акцент делался на рассмотрении предпосылок формирования средств символической репрезентации и переработки информации в ходе эволюции мышления на этапе функционирования образов-символов).
Прежде всего хотелось бы отметить, что филогенетически ранние формы репрезентации - мы назвали их прото-образами - базировались на особом типе восприятия - остром и наполненном ощущении своей слитости с окружающим. Правильнее сказать, вопрос о соотношении "я" и мира вообще не возникал, так как не было сознания своей отчлененности, относительной независимости от окружающего. Иллюстрацией подобного отношения человека с миром, как представляется, могут служить приводившиеся выше особенности мироощущения бушменов.
Что же касается современных форм образной репрезентации, то они, в некотором смысле, могут рассматриваться как порождение
символического видения мира. Имеется в виду следующее. Когда в процессе коммуникации используемые звукокомплексы начинают функционировать как образы-символы, изменения прото-мыслительной активности осуществляются не только в направлении формирования способности символической репрезентации и оперирования информацией, но и в направлении модификации первоначального типа восприятия. Оно утрачивает ту степень остроты, непосредственности, полноты и, может быть, спонтанности, которой было наделено изначально. На характер формирующихся образных репрезентаций уже начинает влиять "знание" о том, какие компоненты исходных ситуаций являются более существенными (членами сообщества воспринимаются как более значимые), а какие - менее существенны. Память человека уже хранит устоявшиеся способы оперирования информацией, классы возможных прототипов ситуации, варианты отклонений и др.
Иначе говоря, средства образной репрезентации информации, которые формируются вследствие расширения сферы функционирования образов-символов, утрачивают (по сравнению с филогенетически более ранними формами) значительную степень своей наглядности, непосредственности восприятия, открытости внешним впечатлениям. Человек больше начинает "прислушиваться" к своему внутреннему миру. Его восприятие окружающего оказывается опосредованным тем интерсубъективным, что оказалось выкристаллизованным в процессе функционирования звукокомплексов как образов-символов. Все более редкой становится та полная растворенность в окружающем, когда оказывается возможным отождествление себя и другого.
Еще один характерный момент - все в меньшей степени образы одних модальностей выступают как средство выражения других (явление синестезии39). Осуществляется более жесткая специализация: зрительные образы репрезентируют только то, что мы видим, а не слышим или обоняем; тактильные - только то, что осязаем, а не чувствуем на вкус или видим.
Наряду со спонтанностью образного восприятия формируется дополнительная способность - к произвольному оперированию образной информацией (подобно той, которая складывается применительно к средствам символической репрезентации).
1 Sociobiology and Epistemology. Dordrecht, 1985. P 81.
2 Разумеется, если сообщение не сопровождалось более понятными и достаточно выразительными жестами. Но и в этом случае предпосылка адекватного усвоения информации - наличие примерно одного и того же значения жеста у "собеседников". Так, отрицательное (для ряда культур) покачивание головой для болгарина означает утверждение. И напротив, утвердительный наклон для него равнозначен отрицанию. Совершенно очевидно, что если представители различных культур не будут осведомлены о значении жеста, понимания в ходе общения вряд ли удастся достичь.
3 Еще раз напомним, что сложности возникают в том случае, если мы хотим объяснить это явление на его собственной основе и рассматриваем лишь те содержания, которые не являются по своей природе звукоподражательными, не даны по соглашению, не являются формой спонтанных эмоциональных реакций.
4 Соответствующие данные можно найти, например, в книге: Донских О А. Происхождение языка как философская проблема. Новосибирск, 1984
5 Фрэзер Дж.Дж. Золотая ветвь. М.,1984. С 235.
6 Баиндурашвили А Т. Некоторые характерные особенности речевого знака в аспекте проблемы реальности бессознательного психичес-кого//Бессознательное. Тбилиси, 1978. Т.
7 Игнатович А Н. "Десять ступеней бодхисаттвы" (на материале сутры "Цзиньгуанмин цзюйшэ ванцзун")//Психологические аспекты буддизма. Новосибирск, 1991. С 68.
8 Понятие личностного смысла выражает отношение субъекта к усваиваемой им безличной информации о мире как "значение-для-меня". Это понятие исторически связано с представлениями Л С Выготского о динамических смысловых системах, выражающих единство аффективных и интеллектуальных процессов. (Анализ различных аспектов проблемы личностных смыслов см. в главе 3 )
9 Подобная постановка вопроса содержится, например, в труде Монбоддо, который в XVIII в. в Эдинбурге опубликовал 6-томное фундаментальное исследование "О происхождении языка".
10 Все последующие определения даются по книге: Солбриг О. , Солбриг Д. Популяционная биология и эволюция. М.,1982.

стр. 1
(из 4 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>