<< Предыдущая

стр. 5
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

8. Как мы наказываем детей? Эффективные и неэффективные наказания. Роль ярлыков. Когда наказывать детей?
Следующие темы для обсуждения складываются под влиянием материала, получаемого в параллельной детской группе.
9. На какие сигналы и стимулы реагируют дети? Вербальное и невербальное общение с детьми. Роль прикосновений.
10. Какими нас видят дети? Обсуждение рисунков «Родители в виде несуществующих животных».
11. Семья, как ее видят дети. Обсуждение игры "Семейный портрет".
Две последние темы заслуживают особого внимания. Одно из обязательных упражнений в детской группе — «рисунок моих родителей в виде неизвестного животного». Это крайне информативный прием, позволяющей получить сведения о том, как ребенок воспринимает своих родителей. Для примера рассмотрим следующей случай. Обратился папа по поводу навязчивых движений у сына 7 лет. Кроме того, он жаловался на то, что мальчик замкнут, не умеет играть с другими детьми. Папина версия заключалась в том, что сын Коля просто боится играть с ребятами, что он вообще труслив. Психологическое обследование Коли показало завышенный уровень тревожности и агрессивности, признаки психологического синдрома семейной дезадаптации, нарушенные взаимоотношения со сверстниками, а также симптомы невроза навязчивых состояний.
Родители Коли — люди очень тревожные, неуверенные и конфликтные. С Колей они общаются «по правилам». Мама никогда его не наказывает, очень старается держаться ровно и спокойно. По ее словам, она постоянно находится в напряжении, чтобы не показывать сыну свои эмоции. Папа также очень рационально подходит к воспитанию, читает много психологической и педагогической литературы, видит свою задачу как отца «в развитии отдельных психологических функций у сына», например храбрости. Для этого он боксирует с сыном. В семье не заведены ласки с ребенком. Мальчика никто не целует на ночь, никто не разговаривает
-143-
«по душам». Боксирование никогда не переходило просто в веселую возню.
Таким образом, мальчик живет в ситуации отчуждения и эмоционального напряжения. Он не видит проявления спонтанных и искренних чувств у родителей. В рисунке «мама и папа в виде неизвестных животных» он нарисовал двух черепах с большими плотными панцирями, практически не изобразил никаких органов чувств, только символические точечные глазки. Черепахи были нарисованы параллельно друг другу в профиль. Трактовка этого рисунка, которая проводилась в родительской группе, говорит о том, что Коля видит своих родителей замкнутыми, отгороженными от него, не чувствует возможности опереться на них. Черепахи лишены возможности увидеть и услышать его — нет ни глаз, ни ушей. Они не могут его ни наказать, ни обнять — нет лап-рук, одни ноги. Они так же одиноки, как и Коля, между собой никак не связаны.
Обсуждение этого рисунка в родительской группе позволило подробно проанализировать родительские установки Колиных родителей, особенности их взаимоотношений между собой. Удалось несколько прояснить и источник психологических проблем 'Коли. Семейная ситуация постоянно повышала уровень его тревожности, что способствовало возникновению невротических симптомов, лишало Колю уверенности и жизнерадостности, мешало ему найти общий язык со сверстниками.
К числу сходных, приемов принадлежит и игра «Семейный портрет». Каждый ребенок в группе по очереди рассаживает остальных ребят как бы для фотографирования семьи. Детям «фотограф» раздает семейные роли и рассказывает, в каких отношениях находятся члены построенной им семьи. Проведение этой методики в группе взрослых показывает, как «фотограф» видит взаимоотношения членов группы между собой, а в детской группе игра «Семейный портрет» отражает реальную семейную ситуацию ребенка, как он ее видит и понимает. Эти «семейные портреты» обсуждаются в родительской группе, что позволяет родителям увидеть свою семейную жизнь глазами ребенка, встать на его точку зрения, почувствовать то, что чувствует ребенок.
Метод групповой дискуссии дает определенный неспецифический эффект: снижает педагогическую и психологическую безграмотность, повышает общую сензитивность к ребенку, его проблемам, позволяет выявить
-144-
индивидуальные стереотипы воспитания. В некоторых случаях в ходе групповой дискуссии можно выйти на личную проблему родителя.
Например, обратилась мама с жалобами на сына 9 лет:
«Несобранный, рассеянный, вспыльчивый, занимается онанизмом, не знаю, как отучить». Более подробная психологическая диагностика взаимоотношений матери и сына выявила сильный элемент неприятия ребенка в родительской позиции матери. Мама с сыном живут вдвоем, с отцом в разводе уже несколько лет. Мама в группе вела себя активно, охотно высказывалась по любому поводу, много говорила о себе. Рефреном многие ее высказываний проходила мысль о том, что женщина все может, за все берется, «везет воз», а мужчины — «слабаки». Активно проводила мысль о том, что в воспитании ребенка отец не нужен, мать его полностью заменяет, даже в воспитании сына:
«На лыжах — пожалуйста, боксом — пожалуйста, самолет клеить — пожалуйста». Единственно, зачем нужен отец в семье,— для того, чтобы давать детям пример благородного, рыцарского отношения к женщине.
Таким образом, отвергая мужскую половину рода человеческого, она неизбежно отвергает своего сына. Источник этого отвержения — в женской неудовлетворенности. Так реализуется потребность в высокой женской самооценке — с помощью механизма психологической защиты «зелен виноград»: «Мужчины слишком ничтожны и плохи, чтобы страдать от недостатка и внимания». Психологическим анализом удалось выявить личную проблему мамы, которая искажала свое отношение к ребенку и провоцировала конфликтные взаимоотношения с сыном. У мальчика как реакция протеста развился «болезненный» интерес и потребность в мужчинах. Конечно, в курсе групповой коррекции родителей эту проблему нельзя было решить, но маме было четко показано, что в ее взаимоотношениях с сыном «идет от ее личной проблемы, как она искажает взаимопонимание с ребенком. В дальнейшем этой маме был предложен курс индивидуальной психологической коррекции.
Как отмечалось выше, по мере развертывания групповой дискуссии в нее вплетались элементы проигрывания. Родители проигрывали в группе свои способы обращения с детьми в разных конфликтных ситуациях. Часто родители жаловались на неэффективность своих воспитательных воздействий. В этом случае родителю предлагалось показать в ролевой игре, как именно ему не удается воздействовать, что у него не получается, Роль ребенка выполнял выбранный родителем партнеру из группы.
Например, мама жаловалась, что ее дочь неуправляема, никакими силами ее нельзя заставить слушаться. Мама рассказывала о случае непослушания, а затем разыграла его в паре с ведущим. В ходе разыгрывания стало ясно, что мама невольно провоцирует это непо-
-145-
слушание своей экзальтированно-тревожной манерой обращения с ребенком. В свете материнской тревоги дар предстает перед девочкой полным опасности. Энергичная, стеничная девочка сопротивляется этой навязчивой картине мира, хочет сама себе показать, что не так все страшно. Разыгранная сцена выглядела так.
Девочка (психолог) берет нож. (Обеденное время, семья сидит за столом.)
Мама (взволнованным голосом быстро говорит, не дожидаясь обратной связи от ребенка). Не бери нож, положи нож, сейчас же положи нож, ты порежешься.
Девочка. Не положу.
Мама. Ты себе пальцы отрежешь (срывается на крик), немедленно положи! (пытается отнять нож, девочка не дает).
Разыгрывая свои конфликты с ребенком, родители неизбежно показывают стереотипы воспитания. Обсуждение этих разыгрываний в группе позволяет родителю взглянуть на свое поведение со стороны. Процедура проигрывания предполагает смену ролей. Другим родителям из группы предлагалось проиграть рассказанный выше конфликт. В этих повторных проигрываниях мама выполняла роль девочки, а другие родители показывали свои стереотипы. Это расширяло арсенал средств воздействия всех участников группы.
Причины тревожности матери не анализируются глубоко в группе. Однако, столкнувшись с неадекватностью и неконтролируемостью ее трансляции, мать смогла ощутить, что локализация проблем отношения с ребенком в ней самой.
Сделать обсуждение родительских взаимоотношений с ребенком еще более конкретным позволяло включение в работу группы элементов видеокоррекции. На пленку видеомагнитофона записывалось взаимодействие ребенка ч родителя. Предлагалось взаимодействие трех типов.
1. Модификация игры «Архитектор и строитель». Строитель с завязанными глазами под руководством архитектора, которому запрещены какие-либо действия Руками, должен был расставить в определенном порядке картинки на большой карте — посадить птичку на Дерево, лейку поместить на клумбу и т. д. Архитектор и строитель сидели друг напротив друга. Родитель и ребенок менялись ролями.
По окончании игры родитель и ребенок обменивались впечатлениями.
2. Запись теплого, положительного взаимодействия.
-146-
Инструкция: «Вспомните и поговорите о чем-то приятном для вас обоих. Покажите, как это было».
3. Запись отрицательного, негативного взаимодействия. Инструкция: «Вспомните вашу последнюю ссору. Покажите, как это было».
Затем эти записи показывались группе и обсуждались.
Видеокоррекция позволяет не только увидеть реальный контакт родителя со своим ребенком, а не с условным партнером по группе, как это происходит при разыгрывании, но и вскрыть тонкие, невербальные элементы взаимодействия. Эти невербальные компоненты важны по двум причинам. Во-первых, они наименее контролируются родителем и поэтому более интимно связаны с неосознаваемой частью родительского отношения к ребенку. Во-вторых, ребенок в силу специфических особенностей восприятия мира больше всего ориентируется именно на невербальные компоненты поведения родителя. Именно поэтому для родителя очень важно получить адекватное представление об этих компонентах, чтобы эффективнее изменить неадекватные или неверные стили общения с ребенком.
Приведем два примера взаимоотношений, которые представляет видеопленка: хорошего контакта матери и ребенка и полного отсутствия контакта, отвергающей позиции мамы.

1. Игра «Архитектор и строитель». Мама — архитектор, Дима (10 лет) — строитель.
Общая характеристика деятельности: успешно провели игру, уложились в отпущенное время (2 мин).
Характеристика контакта: сидят лицом друг к другу, наклонившись друг к другу. У мамы повышенный эмоциональный тон выражает заинтересованность. Часто употребляет слово «мы»: «Сейчас мыс тобой сделаем...» Дима подчиняется, внимательно слушает указания. Мама замечает и комментирует эмоциональное состояние ребенка, успокаивает его: «Ну что ты так нервничаешь? Мы все успеем».
Смена ролей. Также успешно провели игру, уложились вовремя.
Характеристика контакта. Зеркальные позы — лицом друг к другу. Мама легко подчиняется, старается тщательно выполнять указания Димы, его действия не комментирует. Дима действует в мамином стиле руководства — спокойно, заинтересованно. Интересный показатель хорошего контакта — избыточный текст. Поскольку между партнерами сохраняется только вербальный контакт, перегружен именно вербальный канал.
По ходу выполнения задания все время идет вербальное сопровождение, помимо необходимых указаний: «Давай, давай, вот, хорошо, еще чуть-чуть и т. п..». Между партнерами постоянно есть вербальная обратная связь: «Все?» — «Все». Еще один
-147-
показатель хорошего контакта — относительная громкость голоса: громче всегда говорит архитектор, а строитель — тише. Это сохраняется и при смене ролей. По окончании игры мама спонтанно хвалит Диму; хотя ведущие не просили оценивать друг Друга.
Два следующих задания также выполняются легко, сохраняются игровой стиль, зеркальные позы, контакт лицом к лицу. В проигрывании часто используются прикосновения. Не имея возможности подробнее остановиться на двух последних заданиях, хочется подчеркнуть общую позицию мамы и сына — близость и взаимопонимание, солидарность и поддержка — ее отличительные черты.
Вторая пара — мать и дочь — были примером взаимодействия при плохом контакте и отсутствии взаимопонимания.
2. Мама — архитектор. Валя — строитель. Валя сидит, лицом и корпусом повернута к матери — открыта для контакта. Мать сидит напротив нее, боком к ней. К Вале повернуто только лицо. Мама формально следует инструкции, тон сдержанный, неэмоциональный. Играющим приходится предпринимать специальные усилия для того, чтобы архитектор мог видеть и большую карту, и маленькие картинки. В предыдущей паре архитектор привставал со стула для того, чтобы увидеть картинки. В этой паре мама сидит неподвижно, а Валя с завязанными глазами по требованию матери каждую картинку ей протягивает и показывает, т. е. мама совсем не старается приспособиться к дочери, а требует этого от нее.
Мама никак не комментирует Валины действия, не ругает и не хвалит. Ее текст выглядит так: «Бери картинку, покажи, направо, налево, стоп. Бери следующую». Нет даже таких слов, как «так, хорошо», «вот», «получилось» и т. п. Валя все молча делает, вопросов не задает. Задание было выполнено в требуемое время. Далее произошла смена ролей. Маме пришлось повернуться лицом к Вале, но она сидит, откинувшись на спинку стула, на расстоянии вытянутой руки от стола. Валя, наоборот, навалилась грудью на стол, выражает заинтересованность.
Валя — увлеченный архитектор, она не просит, чтобы строитель показывал ей картинки, а смотрит сама, руководит активно, толково, вначале тон эмоционально-приподнятый, затем становится более безучастным, вялым. Мама выполняет все совершенно молча. Как только игра кончается, мама садится к Вале боком. Между ними нет никакой обратной связи. Следующие задания этой паре не удались. Мама не может вспомнить ничего хорошего: «Хорошее было давно», «Ты мне делаешь хорошее, когда не делаешь плохого». Валя вспоминает, как два месяца назад по дороге в консультацию мама купила ей у метро мороженое. Воспроизвести эту сцену они отказываются.
Конфликты мама припоминает охотно: «У нас каждый день Конфликты». Суть этих конфликтов одна и та же: мама требует от Вали, как она говорит, самостоятельности, чтобы Валя сама делала уроки, сама развлекалась, даже сама ела, а Валя все время пытается привлечь маму — просит помочь ей с уроками, Накормить и т. п. Разыгрывать это перед камерой они также отказываются. Интересно, что Валина мама никак не рефлексировала свою отвергающую позицию и не считала, что у нее с Валей нет контакта. Ее основные жалобы были такие: ребенок несамостоятельный, плохо учится. В группе мама проявлялась
-148-
как спокойная, рассудительная женщина, которой просто несколько не повезло с дочкой — какая-то она вялая, неспособная, а в общем-то все хорошо.

Все видеозаписи обсуждались в группе, и эти обсуждения были едва ли не самыми полезными для ее членов. Этими обсуждениями и заканчивался курс групповой коррекции родителей.
Предварительный анализ такого курса групповой коррекции позволяет обобщенно представить ее результаты в следующем виде:
1. Значительно снижается педагогическая и психологическая неграмотность родителей.
2. Выявляется система стереотипов воспитания. Удается увеличить арсенал средств общения с ребенком, и за счет этого система стереотипов становится менее жесткой.
3. Увеличивается общая «родительская» компетентность:
а) повышается сензитивность к ребенку;
б) нормализуется система требований и ожиданий;
в) повышается уверенность в себе как в родителе.
4. Обнаруживаются посторонние привнесения, мешающие родителю эффективно общаться с ребенком: личные проблемы родителя, особенности взаимоотношений с другими членами семьи.
4.4. Совместная психотерапия семьи
Среди методов психологической работы с семьей важных место занимает «conjoint family therapy» — совместная семейная терапия, характеризующаяся тем, что в работ! принимают участие одновременно все члены семьи.
Рассмотрим главные характеристики этого метода опираясь на работы наиболее известных его сторонни ков—Дж. Белла (J. Bell, 1961), В. Сатир (V. Satir: 1967, 1978), Р. Спека (R. Speck, см.: А. Вгу, 1972);
А. Ферейры (A. Ferreira, 1963), а также на собственны! опыт использования семейной терапии в Московское консультативном центре психологической помощи семье.
В основе совместной семейной терапии лежит допущение, что причины психологических проблем и пути из решения неразрывно связаны с характеристиками функционирования семьи как целостной структуры. Проблемы, приводящие семью в консультацию, естественны» образом следуют из логики развития отношений, непо-
-149-
средственно затрагивают каждого члена семейной группы, хотя и приобретают индивидуально-специфические черты, преломляясь через качества личности и стиль жизни мамы и папы, бабушки и дедушки, старшего и младшего детей.
Они, с одной стороны, как бы фиксируют семейные дисгармонии, а с другой — приводят к усилению личностной дезадаптации каждого члена семьи. Поэтому в ходе семейной терапии консультант работает на «всю семью в целом», а не на каждого отдельного ее представителя, укрепляет здоровые начала семьи как общности, помогает семье избавиться от неадекватных способов функционирования, сменить стиль взаимоотношений на более гармоничный и продуктивный.
Понятно, что совместная семейная терапия показана не для всех семей, она имеет свои серьезные ограничения. Наиболее эффективным этот метод оказывается для семей, члены которых объединены близкими, почти «симбиотическими» связями, основанными, однако, на искаженных эмоциональных и личностных предпосылках. Семьи, члены которых отчуждены друг от друга, чаще всего отказываются посещать консультацию вместе:
их тяготит ситуация искусственного объединения, вызывая сопротивление и негативизм.
Так как в совместной семейной терапии обязательно участвуют и взрослые, и дети, то возраст детей существенно ограничивает применение этого метода — им должно быть не менее 8—9 лет.
По нашим наблюдениям, наиболее продуктивно проходят занятия с семьями, в которых двое детей близкого возраста, лучше всего младшего подросткового. Ребята старше 14—15 лет стремятся не к восстановлению семейных отношений и связей, а, напротив, к психологической автономизации, отъединению от семьи. Поэтому нередко цели совместной семейной терапии воспринимаются ими как чуждые, вызывают сопротивление и демонстративный протест. Дети 11—13 лет испытывают выраженную потребность в семейной общности, поэтому их очень привлекает задача самоопределения в семье. В то же время они достаточны умны и рефлексивны, чтобы анализировать свои проблемы и проблемы своих близких; последнее доставляет им особое удовольствие.
И психологическая коррекция, и психологическая Диагностика нарушенных семейных отношений основаны на представлении о семье как о целостной структуре. Это
-150-
отражается в языке описания и анализа тех или иных феноменов, присущих семье как общности и наиболее ярко проявляющихся именно при психологической коррекции методом совместной семейной терапии.
Один из таких феноменов получил название «семейный миф» (A. Ferreira, 1963; J. Byng-Hal], 1973) — набор взаимно согласованных, но искаженных ролей, которые играют члены семьи. Он не подвергается внутри семьи никакому сомнению, служит хорошей программой для социальных контактов вне ее и в то же время уменьшает гибкость самой семейной системы. Функция его состоит в том, что он позволяет каждому члену семьи выстраивать собственную психологическую защиту с помощью других членов семьи, внутрисемейных отношений. До тех пор пока семья зиждется на семейном мифе, она является «больной» системой. В качестве иллюстрации приведем пример семейного мифа, с которым пришлось столкнуться в нашей практике.
Семейный миф семьи, состоявшей из папы, мамы и двоих детей, можно было сформулировать так: «У нас все равны, все имеют равные права, равные возможности, и нет никого, кто был бы выделен особо». (Как правило, семейные мифы звучат внешне привлекательно: «В нашей семье самое главное — дружба» или «Мы все заботимся друг о друге».)
За этим правильным и социально приемлемым звучанием скрывается обычно какая-то глубоко закамуфлированная проблема. В данной семье она проявилась в том, что равенство членов семьи носило довольно специфический характер: каждая вещь, предмет, кусочек еды были четко поделены между всеми. В холодильнике на тарелке лежали кусочки масла с бирочками, на которых было написано «Мама», «Папа», «Маша», «Слава». Равенство заключалось также в том, что папа имел строго регламентированное время, в течение которого он смотрел телевизор каждый вечер, сын тоже имел такое право? Совершенно четко распределялись денежные доходы, вне всякой зависимости от того, какие потребности у кого возникали: если, например, сын рвал ботинки, то до того момента, пока не наступала его очередь получать денежную поддержку, он ходил в рваных. Таковы были карикатурные, фальшивые проявления «равенства».
Если задуматься, чему служил этот миф в данном случае, можно найти много причин, но одна из них заключалась в полном отсутствии взаимной любви и тепла.
-151-
Все отношения регламентировались, формализовались для того, чтобы не стало ясно, что никто никого не любит и никто ни к кому не привязан.
Семья обратилась в консультацию потому, что миф стал ей тесен: все члены семьи чувствовали страшную взаимную обиду, поскольку каждый все-таки ждал от других любви, а не своего кусочка масла с бирочкой.
История возникновения этого мифа связана с нарушением супружеской верности, когда муж изменил своей йене, и это сильно переживалось обоими. Старшая дочка была достаточно взрослой и тоже сильно переживала. Когда после долгих страданий, самобичеваний и обвинений отец вернулся в семью, обида осталась, но говорить о ней в доме было не принято, а принято было закамуфлировать все под дружеские, ровные отношения.
Кроме того, девочка была серьезно больна, и из-за этого маме приходилось уделять ей очень много внимания. С возрастом девочка выздоровела, но еще когда она была маленькой, все делили поровну, чтобы брат не снижался. Такова была форма семейной самозащиты, которая привела к некоторому гомеостазису, и этот гомеостазис поддерживался в течение долгого времени.
Обычно семейный миф формируется на почве какого-то неразрешенного кризиса — развода, чьей-то смерти, семейной тайны. Ферейра считает, что семейный миф возникает в тех семьях, для которых характерно расщепление и отвержение чего-то нежеланного, травмирующего, а потом для дальнейшей защиты вырабатывается какой-то «фантом». В семьях, с которыми мы проводили совместную семейную терапию, миф всегда оказывался реконструируемым и довольно поверхностным, например:
«Мы не можем расстаться, потому что наша дочь очень больна и слаба». Клиенты обратились потому, что миф дал трещину: родители чувствовали, что даже ради болезни девочки они не могут быть вместе, настолько они опротивели друг другу.
Сторонники подхода к семье с точки зрения семейного мифа считают, что все семьи имеют какие-то мифы, другое дело—хороший это миф или плохой. Дж. Бинд Холл и А. Ферейра сводят семейную терапию к разрушению того мифа, который уже и так дал трещину, и построению нового семейного мифа.
В совместной семейной терапии широко используется понятие идентифицированный (выявленный) пациент (identified patient). Это тот член семьи, на которого при
-152-
обращении жалуются больше всего, с кем связывают основные проблемы семьи его родные. Совсем необязательно, что он действительно самый неблагополучный. Как правило, в ходе работы оказывается, что семенные трудности лишь отчасти объясняются проблемами идентифицированного пациента. Чаще всего такая роль отводится ребенку.
Сходным с этим понятием является понятие «козел отпущения», которым пользуются, в частности, С. Минухин (S. Minuchin, 1974) и Р. Спек (R. Speck, см.: А. Вгу, 1972). На «козла отпущения» сваливаются все семейные грехи, его обвиняют во всех проблемах. Интересна точка зрения Р. Спека, который считает, что существование «козла отпущения» естественно для любой семьи, но каждый член семьи должен побывать в этой роли. Если она закрепляется за одним человеком надолго, семья заболевает. Поэтому Р. Спек в своей работе старается укрепить «козла отпущения», усилить его внутренние потенции, подвигнуть к борьбе за свои права и постепенно передать эту роль другому члену семьи.
Идентифицированному пациенту и «козлу отпущения» противоположно понятие здоровый член семьи. Это человек, на которого более всего может положиться психотерапевт, чья позиция в семье наиболее конструктивна, кто менее всего искажен дисгармоничными отношениями. Он как бы становится эмиссаром терапевта в повседневной жизни семьи, получает от него право и поддержку на это.
Очень важно для психотерапевта определить реального пациента — того члена семьи, кто более всего страдает от дисгармоничных отношений. В ряде случаев распознать реального пациента удается только через несколько встреч. В нашей практике мы обнаружили ряд любопытных закономерностей. Если инициатором обращения в консультацию выступает мама, которую забот т проблемы ребенка, при этом она активный и деятельный человек, то чаще всего реальным пациентом в семье называется отец. Если инициатива исходит от бабуши , обеспокоенной характером внука или внучки, то реальным пациентом на самом деле является мать, независимо от того, кем ей приходится бабушка — свекровью или родной мамой. Иногда заявляемый идентифицированный пациент бывает реальным, т. е. это то яйцо, о ком говорится при первой встрече.
-153-
В. Сатир (V. Salir, 1967) ввела в контекст семейной психотерапии еще одно понятие - боль семьи. Она считает, что проблемы, с которыми семья приходит к терапевту, например поведение ребенка в школе или его отметки,— это не проблемы ребенка, это боль семьи. Поэтому в ходе первой встречи с семьей она не спрашивает, в чем конкретно причины обращения, а обращается к каждому с вопросом: «В чем, по-вашему, боль семьи, от чего семья страдает?» Вводя это понятие, В. Сатир с самого начала расставляет акценты определенным образом: работа будет вестись со всеми, ответственность за происходящие события члены семьи в равной степени разделяют между собой.
Совместная семейная терапия строится по определенным принципам, впервые изложенным Дж. Беллом (J. Bell, 1961), впоследствии развитым и дополненным рядом авторов.
Первый и самый важный из них: с самого начала терапевт должен сконцентрировать свое внимание на семье в целом, хотя чаще всего обращения связаны с проблемами детей. Первоочередной задачей терапевта является модификация функционирования и структуры семьи как группы. Терапевтическое воздействие должно быть направлено на семью как на целое. Можно рассматривать семью без ее исторической подоплеки, работать по принципу «здесь и теперь», как это описывает Дж. Белл, можно дополнить актуальную картину взаимоотношений историческим анализом семьи, как предлагают Дж. Бинг-Холл и В. Сатир.
Второй принцип семейной терапии состоит в следующем. В ходе работы разные члены семьи могут пытаться порвать связь терапевта со всей семьей и установить: ним сепаратные отношения. Например, в какой-то момент родители просят: «Разрешите, я вам позвоню...» — или кто-то приходит на полчаса раньше других, кто-то настаивает на обсуждении неотложного вопроса с ним наедине. В подавляющем большинстве случаев это проявление сопротивления. Когда возникают подобные провокации со стороны членов семьи, их нужно игнорировать. Если человек настаивает на индивидуальной работе, ему предлагают другого терапевта. Иногда строгость этого принципа смягчается. Понятно, например, нежелание родителей обсуждать свои сексуальные проблемы в присутствии детей. И все же лучше, чтобы таких ситуаций не было. В ходе совместной семейной терапии члены семьи не могут и не должны иметь секретов друг от друга.
-154-
Третий принцип: любые внутрисемейные нарушения – это результат семейных отношений, а не чья-либо персональная вина. Неправильно, если, например, родители берут на себя вину за симптомы ребенка. Чувство вины вообще не должно фигурировать в ходе работы с семьей. Оно блокирует возможность самоанализа, самоизменения, снижает самооценку и эффективность работы в целом. Если родители говорят на очередной встрече:
«Я все понял, это я виноват во всем, что случилось с моим ребенком», то это серьезный промах терапевта, промах, который необходимо исправить. Важно подчеркивать, что любые события в семье являются общим результатом каких-то взаимоотношений, следствием истории семейной жизни, а не итогом чьего-то конкретно неправильного поведения.
Четвертый: работая с семьей, терапевт должен исходить из того, что любые семейные проблемы имеют не только негативные, но и позитивные причины. Ребенок плохо ест, не учится, родители не ладят друг с другом не только потому, что кто-то плохой, но и потому, что этим выражается нечто другое, некий позитивный смысл. Каждый симптом о чем-то сигнализирует и для чего-то служит.
В вопросе о целях совместной семейной терапии авторы также более или менее едины. Принято выделять следующие цели:
1. Увеличение спонтанности высказываний членов семьи о своих желаниях, чувствах, идеалах, ценностях, опасениях, т. е. увеличение открытости внутрисемейной коммуникаций.
2. Закрепление новых способов общения в семье, это означает осознание и свободное принятие новых ракообразных способов взаимодействия, возможности контроля своего поведения и свободный выбор разных способов коммуникации.
3. Разрушение внутрисемейных стереотипов. Одним из камней преткновения семейного психотерапевта являются стереотипы поведения и общения, которые обнаруживаются у семьи, как только она садится в кружок Разрушение стереотипов — чрезвычайно важное дело, без него невозможна дальнейшая работа. Иногда, чтобы разрушить привычный стиль, терапевт вынужден
-155-
эпатировать семью. Так, Р. Спек рассказывает об одной чопорной английской семье, которая пришла к нему и была крайне удивлена, когда он лег на пол и закурил. Это повергло клиентов в состояние прострации, но моментально изменило ситуацию на занятии. В другой раз, работая с семьей, где был замкнутый, аутичный мальчик-шизофреник, он в какой-то момент стал вести себя так же, как этот ребенок. Р. Спек видит свою задачу в разрушении флёра благополучия, который семья приносит с собой на встречу, поэтому средства избирает самые неожиданные.
Как правило, семейная терапия проводится в комнате, где стоят стулья — на один стул больше, чем нужно. Терапевт может «играть» этим пространством и стульями, по-разному пересаживая людей, пересаживаясь сам. Различные манипуляции с пространством помогают поддерживать ощущение «вибрирующей атмосферы», не дают застыть сложившимся отношениям. Внимательно посмотрев, кто куда сел в начале встречи, терапевт многое понимает о структуре семьи, старается видоизменить ее в ходе встречи.
4. Осознание членами семьи тех ролей, которые играет каждый из них. Возможно, но не обязательно, что в дальнейшем необходимо будет эти роли сменить. Может оказаться, что семья сознательно стремится сохранить существующие роли, так как они обеспечивают ее гомеостазис, и терапевт не должен навязывать семье своего ценностного представления о ролях, а только выступать как интерпретатор семейных интеракций. Эти роли надо, прежде всего, осознать, а затем либо сознательно закрепить, либо также сознательно от них отказываться. Такова точка зрения Дж. Белла, с которой не согласны А. Ферейра и Дж. Бинг-Холл: они требуют уничтожения старых ролей и выработки новых.
5. Понимание семьей своего единства, взаимозависимости всех членов друг от друга.
6. Возможность членов семьи выразить всю гамму чувств, которые у них накопились в отношении друг друга. До тех пор пока не высказаны отрицательные переживания, негативные чувства, пока не излиты давние обиды, невозможно говорить об истинных связях и добрых чувствах. Если подчеркиваются только положительные связи при сохранении «постыдной» тайны, увеличивается тревожность семьи, усиливается симптоматика, возрастает скрытое взаимное раздражение. Эту цель можно выразить как "эмоциональное отреагирование".
-156-
Уже из перечисления целей видно, что семейная терапия — это не глубинная терапия, а, скорее, «взаимоотношенческая». Совершенно не исключено, что какие-то роли, занимаемые членами семьи, какие-то их эмоции рождены личностной историей того или иного человека. Однако все это остается за пределами психотерапевтической работы.
Кроме того, совместная семейная терапия должна быть короткой, не более 10—20 занятий. Если за это время эффект не достигается, надо переходить на индивидуальную или супружескую терапию. Встречи происходят, как правило, раз в неделю, хотя это не строгое правило: иногда проводятся «марафоны», чуть ли не по 50 ч. Часового занятия обычно недостаточно, лучше работать 1,5—2 ч. В вопросе о времени окончания занятия существуют разные точки зрения. Дж. Белл считает, что занятие нужно заканчивать точно по часам, независимо от того, что успели сделать. В. Сатир заканчивает занятие лишь тогда, когда видит, что члены семьи воодушевлены надеждой на последующие встречи,— вне зависимости от продолжительности занятия.
Можно выделить ряд стадий, или фаз, совместной семейной терапии. Остановимся на фазах, описанных в работах Дж. Белла.
Первая встреча, как правило, малосодержательна, однако важно, чтобы в ходе ее не возникло сепаратных отношений между терапевтом и тем человеком, который обратился с жалобой. В консультации чаще всего с клиентами договариваются по телефону. Поскольку обычно звонит мама, необходимо с самого начала определить и подчеркнуть роль отца в последующей работе.
Вторая встреча проводится с обоими родителями вместе, дети еще не приглашаются. Дж. Белл называет эти две встречи фазой ориентации. Во время второй встречи выясняются организационные моменты, проблематика семьи, собирается информация; родителей знакомят с некоторыми аспектами семейной терапии.
Существуют также разные представления о том, кто должен входить в семейную группу. Наиболее распространенный вариант — это нуклеарная семья (мама, папа и ребенок), хотя в некоторых случаях включают всех родственников.
-157-
Благодаря первой встрече с родителями возникает возможность сравнить то, что родители говорят в отсутствие ребенка, с тем, что они впоследствии будут говорить при нем. Следует обращать внимание, прежде всего, на такие моменты: кто за кого говорит, кто определяет семейные правила и планы, кто кем руководит, кто наиболее четко планы излагает, -кто больше говорит, кто меньше, каковы интонации, что скрывается, как семья реагирует на кризисы, как в поведении проявляется симптом, какие обстоятельства связаны с этим симптомом, каковы могут быть скрытые мотивы возникновения этого симптома, на кого сваливается возникновение симптома, какие задачи этот симптом решает для данной семьи. После первой встречи составляется некоторое представление о данной семье, которое потом дополняется и корректируется.
Психотерапевт рассказывает родителям, что им предстоит в ходе занятий, в чем будет заключаться работа. Дж. Белл говорит примерно следующее:
«Я достаточно много работал с семьями, в которых все или кто-то один были неблагополучны,— со всей семьей одновременно. На таких занятиях родители и дети могли начистоту поговорить друг с другом, и подчас выяснялось, что семья не самое счастливое, не самое лучшее место для маленькой девочки или мальчика. Подобный способ работы наиболее эффективен для того, чтобы внести какие-то изменения в ситуацию ребенка. Я должен вам рассказать о том, как мы будем работать вместе.
В следующий раз вы придете с детьми, и сначала, я думаю, будет лучше, если вы дадите ребятам возможность высказаться о том, как они понимают трудности и проблемы. Дети должны хорошо чувствовать, что они — члены семьи, поэтому мы должны дать им высказаться о том, что им не нравится в семье. Насколько я знаю других детей, ваш сын или дочь начнут жаловаться на все ограничения и правила, которые у вас существуют. Это нормальный способ, с помощью которого все дети хотят проверить, насколько свободно они себя могут чувствовать и насколько открыто высказываться. Нужно дать детям почувствовать, что все, что они говорят о семье, воспринимается всерьез.
В течение следующих нескольких встреч мы дадим им возможность полностью раскрепоститься, чтобы они смогли заговорить о вещах, которые действительно их глубоко волнуют. А лучший способ показать, что они имеют право голоса,— это принимать во внимание все замечания и недовольства, реагировать на них, учитывать в повседневной жизни. Например, ребенок может хотеть не ложиться спать до поздней ночи, но это отразится на его здоровье, и он сам поймет, что это нежелательно. Пусть все уступки вас не беспокоят, потому что они будут временными, ведь самое важное — продемонстрировать ребенку, чтo мы действительно выполняем то, о чем говорим. Потом мы приемся к этим уступкам и можем их пересмотреть, если будет нужно.
Думаю, что, выслушав то, что ваши дети скажут вам, и внеся некоторые изменения в их жизнь в семье, мы скоро услышим, что все стало хорошо. И хотя не все будет хорошо, но дета будут так считать, потому что им пошли навстречу. Как только они скажут, что все хорошо, это будет означать, что теперь вы вправе сказать им о том, что вас не устраивает. А с самого начала об этом говорить не надо — надо выслушать, что вам скажут дети. Тогда они смогут объяснить нам, почему поступают так а не иначе, и мы сможем их понять.
Сколько это будет длиться, я не могу вам сказать. Я буду рядом с вами, но не буду принимать за вас никаких решений, Семья — ваша, и решения должны быть ваши. Но я буду чем-то вроде рефери, и я буду помогать детям, особенно вначале, говорить о том, что их волнует. Я буду говорить не о проблемах, которые порождают ваши дети, а о том, почему семья не самое счастливое место для них. По каким-то причинам это так, и мы должны понять почему.
Кое-что из того, что они скажут, будет для вас новым, что-то вполне ожидаемым. Я слышал, как дети говорили своим родителям совершенно ужасные слова о своих чувствах и желаниях, слова, которые они никогда не произносили до этого. Некоторые из них будут очень глубокими, и их нелегко будет услышать от своих детей, особенно в присутствии постороннего человека. Могут быть моменты, когда вам будет очень тяжело, но вы должны пройти через это: это — часть процесса, нужного, чтобы понять своих детей» (J. Bell, 1961, р. 22).
В. Сатир более лаконична во время этой встречи. Первое, что она делает, это избавляет родителей от чувства вины:
«Все, что вы делали, было лучшим из того, что вы могли сделать. Естественно, что ваши неудачи вас расстроили. Но все мы — люди, и мы понимаем, что далеко не любые наши попытки всегда успешны. Вы делали все, что могли. Семьи регулируются определенными правилами, и я хочу, чтобы вы узнали о тех правилах, которыми регулируется ваша семья. Каждый член семьи что-то делает, когда чувствует, что другой испытывает боль. Я хочу, чтобы вы показали это друг другу. Ни один из вас не может себе представить целостную картину того, что происходит в вашей семье, потому что каждый ограничен возможностями собственного восприятия. Но когда мы собираемся вместе, мы все сможем построить общую картину, и каждый из вас внесет уникальный вклад, который никем другим не может бить заменен» (V. Satir, 1967, р. 117).
После этой встречи с родителями, когда их так или иначе подготовили к дальнейшей работе, приглашается ребенок. Существуют определенные требования к формальной стороне дела. Так, терапия может проводиться только в том случае, когда присутствует вся семья и психотерапевт. Если кто-то не пришел, терапевт говорит: «До свидания, мы сегодня с вами расстаемся, в следующий раз встретимся вместе».
-159-
Второе, на чем следует остановиться подробнее. Терапевт всегда должен занимать позицию стороннего наблюдателя, выполнять роль рефери.
Однако нередко, работая с семьей, он незаметно для себя становится ее членом. Семья обладает способностью затягивать терапевта и приписывать ему какие-то внутрисемейные роли. Именно поэтому семейные терапевты все чаще работают парой или даже бригадой. Как правило, происходит это так. Терапевт работает с сотерапевтом, и впоследствии они могут обсудить, кто в какую роль по отношению к семье «впал» и какую функциональную «нишу» в этой семье занял. Удержаться от этого чрезвычайно трудно, терапевта захватывает волна взаимодействия.
Информация, поступающая во время одной встречи с семьей, очень разнообразна и разнопланова. Один человек с большим трудом может ее переварить и зафиксировать. Поэтому там, где стоят зеркала односторонней проницаемости, за ними сидит небольшая группа, которая очень внимательно за всем наблюдает. Б. Холл считает, что супервидение и семейная терапия — это почти что одно и то же, без супервидения семейной терапии быть не может. При этом супервизор не только имеет свое восприятие и не только высказывает свою точку зрения терапевту после работы, но и может вмешиваться в процесс как угодно. Он может позвонить по телефону терапевту и сказать: «А сейчас сделай то-то», может постучаться в дверь и войти: «Здравствуйте, я хочу с вами познакомиться. Меня зовут так-то, я ваш супервизор. Пока я наблюдал за вами, у меня возникло несколько вопросов». Семья, естественно, с самого начала наблюдения знает о нем.
Терапевт может также прервать занятия в середине, сказав: «Я нуждаюсь в десятиминутном перерыве, чтобы пойти и обсудить с коллегами создавшуюся ситуацию». Он может действительно что-то обсуждать, а может это сделать только для того, чтобы прервать нежелательную Дискуссию. Еще одно требование, выдвигаемое, в частности, Дж. Беллом, заключается в том, что терапевт должен соблюдать баланс высказываний, т. е. не давать какому-то одному человеку долго монополизировать общее внимание. Наша практика, однако, показывает, что правило «равенства вкладов» не всегда оправдано.
Если диалог с кем-то одним затягивается, а другие члены семьи включены в него и слушают, они оказываются в состоянии напряжения.
-160-
Иногда очень полезно, чтобы кто-то побыл в состоянии напряжения 10 или даже 20 мин, пока идет разговор с одним членом семьи. Другой человек приходит в состояние «сжатой пружины» и неожиданно говорит: «Я хочу сказать! Почему меня никто не спрашивает?» В этом случае он поведет себя более спонтанно. Поверхностный обмен мнениями на какую-то тему, обмен репликами производят только впечатление равенства и баланса, а нагнетание напряжения у кого-то из членов семьи может быть более эффективным, чем «равенство вкладов».
Итак, вернемся к фазам совместной семейной терапии, выделенным Дж. Беллом. Первая фаза, которая начинается с того момента, как семья в полном составе пришла к психологу-терапевту,— фаза «центрации на ребенке». На этой фазе терапевт должен установить максимальный контакт с ребенком, чтобы ребенок мог почувствовать себя сильным, чтобы он понял, что вот этот чужой взрослый — это его взрослый, его поддержка. Это очень важно потому, что следующая фаза — фаза «родительско-детских отношении» , когда родители высказывают ребенку свои претензии.
Для того чтобы ребенок мог их выслушать, не скандаля и не запираясь, он должен почувствовать себя защищенным. В начале этой фазы терапевт повторяет то, что он уже говорил, но с большим вниманием к ребенку, ориентируясь на его возможности понимания. Он говорит, что родители рассказали ему, что их семья не такая счастливая, какой бы они хотели ее видеть; и для того, чтобы каждый мог высказать свои соображения по этому поводу и попытаться улучшить положение, все собрались вместе. Терапевт говорит, что, по опыту его работы, большинство детей не имеют в семье права голоса. Поэтому, продолжает он, «мы начнем сегодня нашу совместную работу с того, что дадим тебе возможность высказать все, что ты думаешь по поводу происходящего у вас в семье. Твои родители будут тебя слушать, не перебьют и не накажут, что бы ты ни сказал». Родители это обещают. «Вы обещаете?»—«Обещаем!» «Итак, как ты думаешь, что привело вас всех сюда?»
Как правило, дети редко начинают сами говорить, долго упираются и молчат. Чем младше ребенок, тем больше он «за родителей», и даже если он подвергается жестоким наказаниям, то при постороннем человеке не станет выступать против них.
-161-
Более старшие дети могут сказать о проблемах взаимоотношений, хотя и в обтекаемых, чаще всего неопределенных фразах.
Если ребенок упирается и не хочет говорить, психолог старается его как-то стимулировать: подбадривает, говорит о том, что ситуация действительно необычная и кто угодно в ней растерялся бы, но надо же, чтобы кто-то начал. Иногда терапевт прибегает к смене роли: если ребенок уж совсем уперся, то он выбирает того из членов семьи, кто ему кажется наиболее гибким в этой ситуации, и говорит: «Вы знаете, мне бы хотелось, чтобы начал Питер, но ему, видно, очень неловко, потому что мы впервые собрались. Как вы думаете, что думает Питер по этому поводу, что бы он мог сказать?» Когда выбранный человек говорит, терапевт спрашивает: «Ну как, Питер, правильно говорит мама (или папа, или кто-то еще)?» Мальчик отвечает: «Правильно». Или наоборот: «Неправильно». Во всяком случае, для Белла принципиально важно, чтобы все началось с ребенка, а для этого надо его как-то расшевелить. Наш опыт показывает, что обычно детей все-таки удается расшевелить. (Дж. Бинг-Холл начинает работу с того участника, который кажется в данный момент наиболее неблагополучным, вне зависимости от того, на кого жалоба. Он смотрит, как сели члены семьи, выбирает самого «изолированного», задает ему вопросы. Например, просит представить всю остальную семью, т. е. обращается к нему как бы за помощью.)
После того как ребенок заговорил, терапевт старается направить его на какие-то конкретные проблемы. Это важно, потому что проблемы должны быть такие, которые могут быть разрешены родителями. Если ребенок говорит: «Мама меня не любит» — эту проблему сразу не решишь. А если ребенок жалуется на то, что его каждый вечер слишком рано укладывают спать, его пожелания могут быть выполнены. Если ребенок начинает жаловаться на людей «со стороны» (учителей, других детей), то психолог обращает его к семье, которая присутствует здесь в отличие от этих «внешних» людей. Задача первой фазы заключается в том, чтобы найти какие-то компромиссы, на которые родители готовы были бы пойти, исполняя требования ребенка. Желательно, чтобы уже на вторую совместную встречу ребенок шел сознанием того, что что-то изменилось, что от разговоров с семьей есть какой-то практический результат. Нередко родители не выполняют своих обещаний, что
-162-
является формой сопротивления. Тогда терапевт говорит, что он, конечно, понимает все сложности и не вмешивается, но, если родители хотят, чтобы работа была эффективной, они должны понимать, что каждому нужно внести свой вклад. Им объясняются отрицательные последствия их поведения: ребенок с недоверием относится ко всему, что происходит, или вообще не пришел. В последнем случае занятие состояться не может. Если pодители сопротивляются, не хотят идти ни на какие изьяснения, им надо напомнить о первой встрече. Возможны вариант, когда родители по-разному относятся к пpeдлагаемым «уступкам». На данном этапе между родителями не должно возникать вражды, открытого противоречия, иначе все кончится тем, что мама купит то, просит ребенок, а папа это выбросит или произойдет, нечто подобное. А это еще большая травма для ребенка Последняя формула, предлагаемая терапевтом родителям, для того, чтобы они приняли требования детей, такой «Конечно, вы сами принимаете решения. Но вы бы очень помогли всей нашей дальнейшей работе, если бы рискнули проверить, способны ли вы удовлетворить требование ребенка».
На первой фазе важно не давать родителям лидировать в разговоре, т. к. это подавляет ребенка. Если родители продолжают высказываться, то по возможности надо их игнорировать: смотреть на ребенка, придвигаться к нему, давать понять, что он в центре внимания, несмотря ни на что. Если родитель хочет дополнить слова ребенка, ему надо дать эту возможность, но, если терапевт чувствует что-то не то в этом дополнении, надо свериться с мнением самого ребенка.
Конец фазы определяют дети, говоря о том, что они довольны. Удовлетворенные своей жизнью и получением желаемых поблажек, - они могут говорить открыто о своих негативных чувствах по отношению к родителям.
Когда ребенок говорит, что все хорошо, начинается вторая фаза — фаза «родительско-детской интеракции». Обычно к этому времени родители достаточно раздражены и напряжены и легко начинают жаловаться, объединяясь в своих жалобах и требованиях против детей. Основной прием на этой стадии — создание равных возможностей для высказывания у родителей и детей, причем не по времени, а по эмоциональному накалу. Важно стремиться конструктивно переформулировать любые
-163-
враждебные, разрушительные высказывания. Каждый член семьи, который хочет, но не может высказаться, должен быть поддержан терапевтом. При этом неизбежны какие-то моменты ревности: родители могут ревновать терапевта, ребенка. Обо всех этих моментах надо говорить вслух.
Результативность этой фазы сильно зависит от того, насколько члены семьи раскрыли свои негативные переживания и при этом не оказались во власти собственной неуправляемой агрессии.
Язык терапевта должен быть простым и ясным, что крайне необходимо для взаимопонимания. Психолог должен говорить так, чтобы любой ребенок его понял. Кстати, нужно отметить, что замутнение языка терминологией часто бывает способом сопротивления в трудных ситуациях, когда родители начинают говорить слова, непонятные для детей, и делать вид, что «мы-то, взрослые, понимаем что к чему».
В качестве одного из технических приемов семейной терапии может быть использование метафор. Терапевту полезно придумывать сказки, басни, образы и широко использовать их в работе. Кроме словесных метафор используются и другие средства. Простая палочка может помочь выразить мысль. Ребенку, например, трудно сказать, что старший брат его подавляет. Терапевт спрашивает: «Вот представь себе, что это качели. Где ты и твой брат?» Учитывается также и наклон «качелей» — это как бы сила репрессии. Или задает такой вопрос:
«Как изменилось положение у вас дома за эти три дня? Ты сидел на этих качелях там, а твой брат — там, а теперь как?»—«А вот так...»
Членов семьи также можно просить придумывать сказки, истории, притчи и в аллегорической форме рассказывать о себе, своих переживаниях, семье в целом. Но все же самым главным на этой фазе является высвобождение отрицательных эмоций, чтобы и родители и дети излили все, что у них накопилось. В результате возникает взаимное уничтожение отрицательных эмоций при сохранении поддержки, равенства, любви.
Следует особо остановиться на формах сопротивления. семьи, поскольку именно анализ сопротивления терапии может дать много информации. Например, на одном занятии с семьей (мама, папа и двое детей) девочка сказала следующее: «У меня тяжелое чувство, что все, что я говорила до этого,— ложь». Чтобы поддержать дочь, мать решила прервать неприятный разговор и попросила терапевта: «Можно, муж и сын выйдут — я вам должна что-то сказать».
-164-
Мать стала на сторону дочери, потому что дочь отказалась выразить какие-то отрицательные эмоции в ее адрес, заняла позицию самобичевания. Произошло это вот почему: накануне у них был разговор дома, дочь призналась матери, что очень много ей врет. Теперь мать как бы покрывает дочь, чтобы отец и брат не узнали, какая она лгунья. Дочь эту игру поддерживает, возникает альянс. Но в основе этого альянса может быть и другая цель: изолировать отца и брата и подчеркнуть интимность диады мать—дочь.
Терапевта долго просили, чтобы мужчины вышли, но он не согласился, и тогда обе женщины отказались говорить о том, о чем собирались. Интересна в этом случае реакция отца: " почувствовав, что его пытаются устранить, он по окончании препирательств взял дальнейший разговор на себя, о чем-то рассказывал, и никто не заметил, как закончилось занятие. Несостоявшийся сепаратный сговор матери с дочерью был позабыт.
Создание подобных группировок представляет собой нормальное явление в повседневной жизни, но в терапии оно указывает на сопротивление, прежде всего, каким-то новым отношениям.
Очень важно обращать внимание на невербальное поведение членов семьи во время встречи, так как невербальное общение между ними может быть коммуникацией, выборочно предназначенной кому-то одному. Иногда бывает необходимо обратить на это внимание и поговорить о смысле и назначении таких аспектов поведения.
Следует еще раз подчеркнуть, что при всей буре взаимной критики терапевт каждый раз делает акцент на позитивной стороне, позитивном начале любых претензий, упреков, самых жестоких слов, а также поведения (родителей или детей). Когда «прочищены» каналы коммуникации, наступает третья фаза, причем она возникает спонтанно — когда родители начинают выяснять отношения между собой. Это, действительно, происходит всегда, с какой бы семьей ни работал терапевт. Важно, чтобы эта фаза не наступила преждевременно. Если она возникла тогда, когда взаимные негативные эмоции еще не высказаны до конца,, то просто-напросто начинается перепалка между родителями. Терапевт должен сдерживать семью, если чувствует, что еще есть негативные
-165-
эмоции, невысказанные претензии между родителями и детьми. Он должен откладывать, переносить в будущее те вопросы и проблемы, которые рано обсуждать.
Третья фаза — родительских интеракций. Это фаза переломная во всем ходе совместной семейной терапии, и часто родительские интеракции становятся фундаментом всей семейной терапии. Дж. Белл подводит семью к этой фазе постепенно, как бы щадя чувства родителей, идя на поводу их запроса. Запрос родителей формулируется как жалоба на ребенка, и поэтому совместная семейная терапия начинается с выяснения проблемы ребенка. Затем постепенно разговор переходит на отношения между родителями, потому что в основе особенностей и нарушений поведения ребенка лежат, безусловно, особенности супружеских отношений: не негативные особенности родителей, не конфликты между ними, а весь комплекс их взаимоотношений. Это подчеркивается и в беседах с родителями, и в совместных сеансах для избежания у родителей чувства вины, которое непродуктивно с точки зрения терапии.
Каким образом супружеские отношения могут приводить к возникновению проблем детей? Существует несколько объяснений. Например, Дж. Бинг-Холл считает, что семейный миф порождается супругами, а ребенок, появляясь в семье, уже вплетается в структуру мифа. Он выделяет две формы подключения ребенка к семейному мифу. Семейный миф — это согласованная защита, которую вырабатывают для себя оба супруга, чтобы вытеснить какие-то травмирующие переживания. Сначала каждый из будущих супругов вытесняет эти переживания индивидуально, а потом, соединив свою жизнь с другим человеком,— еще и с помощью этого другого.
Можно рассмотреть два типа брака, основанные на разных семейных мифах. Первый тип брака—это брак людей, имеющих сходный характер психологической защиты. Каждый вытесняет какие-то свои индивидуальные особенности и подбирает в качестве брачного партнера человека, очень похожего на себя. При этом образуется некое фальшивое общее «Я»: оба партнера выделяют, подчеркивают, усиливают, идеализируют друг в друге то, что признают у себя, и вытесняют друг в друге то, что вытесняют у самих себя. В итоге они как бы Усиливают и дублируют свою защиту. Например, супружеская пара состоит из людей, имеющих серьезные сексуальные
-166-
проблемы или психологические трудности, связанные с сексом. Общий семейный миф, который формулирует эта пара, может звучать так: «Мы счастливы тем, что нашли друг друга. Потому что оба считаем, что в основе счастливой семьи лежит не секс. Сексуальные проблемы нас не беспокоят так, как они беспокоят других. Единство нашей семьи — в том, что мы дружим друг с другом, понимаем друг друга и помогаем друг Другу. Сексуальные проблемы нас не волнуют». Приблизительно таким же был миф у каждого из партнеров до супружества. А когда они объединились, то он структурировался в миф семьи.
Когда в такой семье рождается ребенок, он должен (по глубокому убеждению родителей) идентифицироваться с хорошим, признаваемым началом. А если у ребенка проявляется вытесняемый комплекс черт, то семейный миф трещит по швам, и родители прилагают максимум усилий, чтобы его сохранить. Если ребенок не соответствует ожиданиям, то семья либо отторгает его как чужака, либо проецирует на него вытесняемое обоими супругами. Во втором случае весь негативный багаж семьи целиком и полностью проецируется на ребенка, и он становится носителем всего самого ужасного и самого безобразного, «козлом отпущения», корнем, зла. Если же ребенок не дезавуирует проблем родителей, то тогда миф, который в качестве знамени поднимает над собой семья, состоящая уже из трех человек, звучит так: «Мы все — счастливая, дружная, мирная., интеллигентная семья. В нашей семье главное — взаимовыручка, взаимопомощь и дружба».
Второй тип брака основан на то, что супруги выбирают друг друга потому, что каждый из них бессознательно символизирует для другого его потерянное, вытесненное, отвергнутое «Я». «Я выхожу замуж за человека, который является как бы моей противоположностью». На самом деле, он может и не быть ею. Но «я проецирую на него свое отторгнутое «Я» и постоянно жду от него того, что он восполнит меня до гармонического целого». Составляя брачный союз, оба партнера комплиментарно дополняют вытесненные части друг друга.
Наличие в каждом из партнеров вытесняемого начала маскируется идеализацией. Как правило, такие браки ранние; их внешние причины часто бывают сексуальными. Брачный союз основан на очень сильной взаимной симпатии, очень сильной любви и привязанности, когда
-167-
люди говорят: «Мы нашли друг друга, как две половинки яблока». Первоначальным толчком к формированию брака является идеализация вытесняемого в себе начала. Но если супруги — личности невротические, то по истечении некоторого времени на смену идеализации приходит вытеснение, сопротивление, протест.
Брак переходит в свою следующую фазу, которая становится уже хронической: постоянные скандалы, борьба и недовольство друг другом, ощущение того, что живешь рядом с чужим человеком. При этом брак редко разваливается. Ребенок, родившийся в такой семье, вплетается в родительские взаимоотношения, становится поочередно объектом идентификации то одного, то другого родителя. Его постоянно таскают из лагеря в лагерь. Те папины черты, которые подмечает у него мама и которые отражают подавляемое мамино «Я», становятся для нее источником раздражения, злобы и неприятия ребенке. Точно так же реагирует и папа, только на абсолютно противоположные черты. Поэтому в целом ребенок не принимается ни одним из родителей. Они перепасовывают ребенка друг другу, и единственное, что их очень сильно сближает,— это то, что их ребенок плох. Ребенок изначально страдает сильным расщеплением, потому что он усваивает одновременно и сценарий от одного из родителей, и контрсценарий от другого. И оба родителя требуют, чтобы ребенок выражал и воплощал только его, этого родителя, сценарий.
Столь сильная связь родительских проблем и детских особенностей, конечно, выявляется в процессе семейной терапии. Важно, однако, не позволить семье слишком рано перейти в фазу родительских интеракций. Для продуктивной работы необходимо предварительное извлечение наружу всех негативных эмоций. И только после этого возможны конструктивные отношения, выражение позитивных чувств, принятие друг друга. Родительско-детские интеракции должны себя исчерпать. Это происходит, когда семья упирается в тупик: дети в общем-то удовлетворены сложившимся в семье положением, а претензии родителей к детям идут по второму или по третьему кругу, все время формулируются одинаково. В этот момент (что происходит, как правило, на шестом занятии) можно приступить к выяснению родительских отношений.
-168-
В начале этой фазы психотерапевт избегает давать какие бы то ни было интерпретации. Он лишь разными способами поощряет разговор. Постепенно увеличивается открытость высказываний, и в море негативных эмоций вливается все больше и больше переживаний, связанных с самоанализом, с пережитыми родителями инсайтами относительно друг друга и своих собственных позиции. Чем чаще это происходит, тем больше терапевт позволяет себе интерпретировать происходящее. Дж. Белл выделяет четыре типа интерпретаций, которые он использует в процессе семейной терапии.
Первый тип — рефлективные, аналитические интерпретации. Они связаны с психогенезом того, что происходит. Когда в семье нет нужной близости, открытости, взаимной поддержки, эти интерпретации нежелательны. К ним следует прибегать лишь тогда, когда семья уже достаточно хорошо сплотилась.
Второй тип — связующие интерпретации. Они позволяют соединить события и слова, объяснить чувства, роли, их происхождение, природу переживаний. Не следует пользоваться этими интерпретациями до тех пор, пока терапевт не будет уверен в готовности семьи принять и понять их. Этим типом интерпретаций широко пользуется В. Сатир, считая, что связующие интерпретации — это один из основных инструментов, который семья должна вынести из семейной терапии,— уметь связывать между собой переживания и события, чувства и семейные роли.
Третий вид — реконструктивные интерпретации. Они направлены на то, чтобы вывести настоящее из прошлого. Их используют в тех случаях, когда настоящее существенно волнует семью и члены семьи хотят объяснить его.
Четвертый тип — нормативные интерпретации. Это суждения, позволяющие провести параллели между данной семьей и другими семьями, помогающие членам семьи осознать, что многие семьи имеют подобные проблемы. Это помогает им избавляться от страха и тревоги. Например, говорится: «Да, такого рода ситуация уже встречалась неоднократно в моей работе. И тогда механизм ее возникновения был такой. Конечно, ваша семья особая. Но я думаю, что возможны какие-то общие места. Когда-то нам помогло то-то и то-то».
По мере того как супруги все более открыто общаются между собой, количество интерпретаций возрастает. Признаками окончания фазы родительских интерпретаций может стать признание обоими супругами друг за
-169-
другом прав на самостоятельную позицию, разрушение симбиотических связей, осознание возможности компромиссных решений и признание ценности мирного сосуществования — в противовес проведению в жизнь какой-то своей индивидуальной доктрины. Например, супруги приходят на встречу и говорят: «Мы поняли, что принципиальная и бескомпромиссная борьба за какие-то свои позиции — это ничто по сравнению с общим миром, который царит в семье. Ради этого мира можно пойти на уступки».
Одна из серьезных проблем, с которыми часто сталкиваются семейные терапевты, заключается в том, что родители боятся обсуждать в присутствии детей свои супружеские проблемы. Мнение, единодушно высказываемое авторами работ в области семейной терапии, состоит в том, что даже самые интимные проблемы — вплоть до нюансов сексуального поведения — могут обсуждаться на языке чувств, переживаний — это вполне возможно в присутствии детей. Не обязательно апеллировать к сугубо сексологическим терминам и понятиям. Говорить на интимные темы при детях важно, так как дети чувствуют семейное неблагополучие очень хорошо, гораздо лучше, чем родители это подозревают. Дети эмоциональны, и эмоциональная атмосфера семьи очень легко ими постигается. Ребенку трудно жить в состоянии тревожной неопределенности.
Роль терапевта на фазе супружеских интеракций заключается в установлении баланса между высказываниями родителей. Он также делает различные интерпретации суждений родителей по поводу их взаимоотношений; иногда такие интерпретации терапевт делает с позиции ребенка сам либо поощряя ребенка к тому, чтобы тот сделал свою собственную интерпретацию того, т.) говорят родители друг о друге. Он как бы высвечивает Для родителей детское восприятие происходящего.
На смену фазе супружеских интеракций в тех семьях, где детей несколько, приходит фаза интеракций между детьми. В семьях с одним ребенком, имеющим много проблем во взаимоотношениях со сверстниками, все члены семьи совместно обсуждают этот вопрос. Если в семье двое детей, то фаза интеракции между детьми возникает в двух случаях. Во-первых, когда на первой фазе — фазе центрации на ребенке — основную враждебность и негативные переживания дети высказывают не в адрес родителей, а в адрес своих братьев и сестер.
-170-
Если такая враждебность существует, то после фазы супружеских интеракций можно перейти к ее обсуждению. Во-вторых, к фазе интеракций между детьми переходят в том случае, когда одна из жалоб родителей — это жалоба на отношения между детьми.
Есть еще один момент, подводящий к этой фазе,— он связан с тем, что родители, уже сблизившись друг с другом, начинают вспоминать о своем детстве и о своих детских проблемах. Довольно часто бывает так, что кто-то из них начинает говорить: «Да, у вас тоже были трудности в общении с ребятами. Я теперь понимаю, почему наша дочка такая. Я понимаю, что с ней происходит».
Фаза детских интеракций предпоследняя, и терапевт становится на ней все более и более пассивным. Центр — дискуссии отношения между детьми. Родители и дети уже сами соблюдают баланс между высказываниями, сами друг друга не перебивают, и все это свидетельствует о том, что терапия подошла к концу. Наступает, наконец, последняя, конечная фаза.
Признаки перехода к этой фазе следующие.
Первый признак. Многие симптомы, с которыми обратилась семья, исчезают. Некоторые не исчезают, но переосмысливаются и теряют свою травматическую значимость.
Второй признак. Все чаще и чаще на встречах члены семьи начинают смеяться. Особенно показательно, если родители начинают посмеиваться над собой, подшучивать в свой адрес. Все оживлены, всем приятно — это признак того, что пора заканчивать терапию.
Третий признак. Все чаще, когда терапевт в начале очередной встречи спрашивает о том, как семья жила в течение недели, какие события произошли, члены семьи начинают рассказывать, что собирались все вместе, что-то обсуждали. Терапевт каждый раз подчеркивает: «Вот видите, как хорошо: вы уже можете сами, я уже вам больше не нужен».
Четвертый признак. Члены семьи начинают признавать и принимать независимость каждого друг от друга,
Еще один признак косвенный, но проявляющийся довольно часто дети начинают помогать по дому: «То ничего не делал, а тут посуду моет, пол метет, без всяких уговоров и упреков». Дети сами начинают включаться в семейную жизнь.
Последний, пятый признак — наиболее очевидный — семья начинает говорить, что все наладилось, вроде, больше и не надо встречаться.
-171-
Часто инициатором конца встреч является терапевт, который видит, что все признаки благополучия налицо и надо заканчивать занятия. Это можно делать двумя способами. Первый — начать обобщать то, что было на встречах, подчеркивать самостоятельность семьи, ее способность все решать без терапевта. Второй способ окончания занятий — это обсуждение дальнейшей жизни семьи: что будут делать члены семьи, как они будут дальше все сами решать.
Какова же роль терапевта в семейной терапии? Во-первых, вербальная и невербальная поддержка говорящего, будь то ребенок — а дети в этой форме терапии являются чрезвычайно важными участниками — или взрослый. Во-вторых, всяческое поощрение выражения чувств в ходе занятий, в особенности чувств негативных. Если членам семьи не хватает слов, чтобы выразить эти чувства, можно использовать боксерскую перчатку, мячик, игрушечную рапиру. В-третьих, терапевт внимательно следит за динамикой процесса терапии и направляет ее. В-четвертых, он постоянно поддерживает взаимосвязь между членами семьи, в то же время подчеркивая уникальность каждого и его право на свою позицию.
Что же происходит во время терапевтической работы? Что нового узнают для себя члены семьи? Первое, что определяется,— это природа и причины нарушений у «идентифицированного пациента». Если им является ребенок, возможно, у родителей уже есть какие-то идеи о причинах его проблем. На встречах они могут сравнить свои идеи с тем, что думает ребенок, поскольку он сам приобретает возможность сказать, что считает причиной своих трудностей.
Второе, что происходит,— это равномерное распределение ответственности за семейную боль, семейную проблему между всеми членами семьи. Терапевт демонстрирует им наличие взаимосвязей, никак их не оценивая.
Третье, что дает такая терапия,— это возможность каждому почувствовать, что он может отвечать за изменения в семье. Что он — важный член, который своим сведением и, отношением может изменить семью целиком.
Следующее — это чувство, связанное просто с осознанием возможности изменений. Многие семьи приходят на встречу уже полностью разочарованными в возможности изменений.
-172-
Терапевтические встречи приводят к тому, что у людей возникает чувство: мы еще не безнадежны. С этим часто приходится сталкиваться, когда в конце занятия кто-то восклицает: «Никогда в жизни мы так не говорили! Вот уже 20 лет живем, а тут к вам пришли — и вдруг поговорили!»
Занятия позволяют прояснить актуальное состояние семьи: у людей, которые приходят к терапевту, в жизни мало хорошего. Терапевт позволяет им увидеть эту «малость», увеличивая ее в сознании пациентов.
Очень важно, что в ходе занятий члены семьи начинают осмыслять ценности особенности каждого в отдельности. И, расшатывая симбиотические связи, терапевт позволяет членам семьи увидеть в каждом какие-то индивидуальные черты и устремления. И конечно, самое важное — это то, что терапевт помогает каждому родителю и каждому ребенку понять, что он является значимой частью центра его жизни — его семьи.
Иногда в семейной терапии может быть использован несколько иной подход. Так, В. Сатир после организационного этапа первых двух встреч начинает сбор семейной хронологии.
На третьем занятии, собрав всю семью вместе, В. Сатир говорит: «Теперь мы познакомимся с вашей семьей подробнее. Расскажите мне, пожалуйста, с чего все началось. Как началась ваша семья? Как вы познакомились? Где? В какое время? Как вы отнеслись друг к другу с первого взгляда?» Семейная история реконструируется В. Сатир как бы в двух направлениях. Начало, старт,— это момент знакомства двух взрослых людей — супругов. Ход назад — это ход в детство этих супругов. Ход вперед — это ход в развитии семьи уже как целого, он связан с рождением ребенка.
На этом этапе в разговор включается ребенок. Он начинает рассказывать, как помнит себя, с какого возраста, какими он помнит родителей. Но начальной точкой является момент знакомства супругов. Предшествующие браки, предшествующие дети— это все уже застартовая точка. Терапия проводится в 3 этапа: первый — история знакомства и история семьи до появления ребенка; второй—ход в прошлое супругов, когда они рассказывают о своих детских переживаниях, о моделях отношений в их родительских семьях, о своих предыдущих семейных и сексуальных опытах; и третий—ход вперед — от появления ребенка. Данные этапы затем обсуждаются, и все подробно записывается на магнитофон или бумагу.
-173-
Какие задачи этим решаются?
Первая задача: начав такого рода работу, терапевт сразу ставит себя в позицию стороннего наблюдателя, хроникера семейной жизни.
Вторая задача — получение информации о жизни семьи. По мнению В. Сатир, это очень важно, потому что есть много моментов, проясняющих причины актуального состояния семьи. Например, семья приходит на встречу в составе мамы, папы и ребенка. Обязательно надо спросить, есть ли еще члены семьи, а не довольствоваться теми, кто сидит в кабинете. Может оказаться, что существует еще один ребенок, который 10 лет лежит р больнице. А это очень важная информация. Или, например, есть бабушка, которая управляет всей семейной обстановкой, или обнаруживается родственник, который экономически поддерживает семью. Необходимо подробно выяснить все, что позволит составить некоторую концепцию семьи.
Следующая задача, которую можно решить сбором семейной хроники,— это снять чувство тревоги у членов семьи. Вопросы задаются очень простые: «Расскажите, кто вы, что вы, когда познакомились, когда родились, столько лет вместе». Как правило, семьи приходят к терапевту в состоянии сильной тревоги. Люди пришли Е момент кризиса — не знают, что будет, и их успокаивает то, что с ними говорят на простом человеческом языка. Кроме того, такой разговор позволяет выяснить, что члены семьи все-таки делали нечто для решения своих проблем. Такими простыми вопросами терапевт создает у них впечатление о своей компетентности.
Кроме того, решается важная задача — перенос акцента на супружеские отношения: поскольку прямо начинать с супружеских отношений нельзя, к ним подходят косвенным путем. Рассказ о супружеских отношениях до появления ребенка—это и есть мягкий перенос акцента на супругов.
Собирая информацию об истории жизни семьи, терапевт помогает ей приобрести некоторые представления о том, как можно анализировать свою жизнь. Он задает Вопросы о причинах событий. Очень много внимания уделяет вопросу о выборе партнера: «Почему именно он? Какие планы семейной жизни вы с ним связывали? Какими вы представляли своего супруга и своего ребенка в семье?»
-174-
Затем он выясняет все о прародителях. Вначале речь идет о сегодняшнем дне. Кто родители супругов, где живут, как участвуют в жизни семьи? Затем переходит к детству супругов. Очень важно задавать вопросы относительно того, как пациенты видят проблемы родителей и их супружеских отношений: «Есть ли в семье ваших родителей какая-то проблема? Если есть, то какая?» Сбор семейной хронологии построен с использованием хитроумных ловушек, которые облегчают осознание проблем.
Наконец, на последнем этапе сбора хронологии дело доходит до ребенка. Ребенок к этому моменту уже страшно заинтересован, потому что узнал для себя массу нового и интересного, ему хочется внести свой собственный вклад в семейную историю. Ребенок почувствовал: я он в семье, и он тоже главный. Родители, сами того не подозревая, выступают для него в новом качестве — как люди со своим особым миром. Любое воспоминание ребенка — какими он помнит первый раз маму, папу, бабушку, свои собственные ощущения — оказывается также ценным. Терапевт реагирует: «Да! Потрясающе!! Неужели это было так?!»—«Да, да,—говорит ребенок,— я помню, когда мне было еще только 2 года; я помню себя в это время». И терапевт снова восхищается.
И вот в конце концов семейная история написана. Тогда терапевт говорит: «Все, что мы тут вместе создали с вами, во многом проясняет картину, которая сложилась в вашей семье к настоящему времени. Теперь, когда все прошлое вашей семьи нам известно, мы можем перейти к настоящему». Говоря об актуальных проблемах, В. Сатир апеллирует к созданной в течение первых трех-четырех встреч истории. Это облегчает ход терапии, снижает сопротивление. По мере того как выясняются актуальные проблемы и взаимоотношения становятся более открытыми, семейная история утрачивает свою нужность, работа все больше переходит в план «здесь и теперь».
Другой характерный момент терапии В. Сатир: она постоянно обращается к чувствам членов семьи: «Что вы почувствовали, когда он это сказал?» На подобные вопросы можно отвечать и на языке прошлого. Например, мама говорит: «Когда сын сейчас сказал, что чувствует себя совершенно потерянным, если мы с отцом по нескольку
-175-
дней не разговариваем друг с другом, я вдруг вспомнила такое же чувство. Я его часто испытывала, когда была в возрасте сына. Теперь я понимаю, как это ужасно. Хорошо, что мы вспомнили эти мои детские переживания».
В отличие от Дж. Белла В. Сатир не старается уравновесить высказывания всех членов семьи — она, скорее, использует прием «пружины»: очень долго разговаривает только с одним членом семьи, стараясь, чтобы этот разговор вызвал напряжение у другого или других. В конце концов напряжение вырвется в эмоциональной реплике, и общая беседа станет более насыщенной.
Излюбленная техника В. Сатир — построение «семейной скульптуры». Под руководством терапевта все члены семьи с помощью поз изображают характер внутрисемейных отношений. «Скульптуры», как правило, динамичны, в них фиксируются не только актуальные отношения, но и их история, динамика, возможная перспектива. Терапевт активно вмешивается в процесс создания «скульптуры», дает членам семьи специальные задания: «А теперь покажите, как бы вы хотели общаться с мужем...» или «Покажи, где было бы место дедушки, живи он с вами». «Скульптурные композиции» настолько выразительны, что они сами по себе о многом говорят клиентам. Их динамичность позволяет разрушить стереотипы и подчеркивает возможность перемен. Наконец, благодаря эмоциональной заряженности процедура создания «скульптур» дает выход сдерживаемым переживаниям, способствует отреагированию.
В терапевтической работе В. Сатир трудно выделить какие-то фазы, за исключением, пожалуй, фазы реконструкции истории семьи, которая как бы исподволь подготавливает семью к феерическому и очень динамическому этапу работы с актуальными проблемами. Этот этап можно уподобить мощному взрыву, цель которого расшатать привычные стереотипы семейных отношений, подвергнуть всех членов семьи без исключения потрясающим переживаниям, заставить их глубоко пережить чувство близости, общности друг с другом. По мнению В. Сатир, такой взрыв выталкивает семейную систему из болота, придает ей импульс к конструктивному изменению.
Итак, если Дж. Белл кропотливо «высиживает» процесс изменений в семье, создавая для него подходящие условия и внимательно следя за тем, чтобы он протекал плавно, не декомпенсируя никого из членов семьи, то
-176-
В. Сатир как бы запускает этот процесс, играя роль катализатора и вручая членам семьи три принципиальных знания: «Наше сегодня — результат нашей предыстории, мы неразрывно связаны друге другом, мы способны измениться к лучшему».
Если бы объем раздела позволил нам описать стратегию работы Р. Спека или Дж. Бинг-Холла,С. Минухина или X. Рихтера, мы смогли бы убедиться в том, что все эти авторы работают по-своему и добиваются прекрасных результатов. Совместная семейная терапия может быть реализована самыми разными приемами и средствами. Эффективность ее, по-видимому, зависит не от конкретных техник, а от принципов и позиций терапевта, изложенных нами в начале раздела, его веры в эту форму терапии и особенностей его личности.

4.5. Психологическое консультирование и коррекция взаимоотношений
родителей с подростками и юношами
Старший подростковый и юношеский возраст, пожалуй, самый трудный и для родителей, и для учителей, и для психолога-консультанта. Это тот возраст, когда начинается внутреннее психологическое отделение ребенка от семьи, появляется независимость самооценки от оценки родителей, обостряются все скрытые и явные конфликты между членами семьи.
Трудности в психологической работе связаны с хроническими нарушениями семейных взаимоотношений, которые к моменту обращения в консультацию уже привели к стойким внутриличностным дисгармониям у подростка, вызвали устойчивую негативную установку по отношению к взрослым вообще. В этом возрасте родители гораздо чаще жалуются на поведение своих детей. Недовольство успеваемостью иногда сочетается с жалобами на поведение, но учеба чаще стоит на втором месте, поскольку родителям гораздо труднее выдержать период подросткового самоутверждения. В возрасте 15—17 лет совсем непросто привести ребенка на консультацию к психологу. Также трудно психотерапевту выбрать тактику работы: со всей семьей вместе или отдельно с подростком и отдельно с родителями, поскольку неверно избранная тактика может привести к тому, что подросток откажется приходить в консультацию. Даже индивидуальный контакт с подростком построить очень нелегко.
-177-
Консультанту приходится опираться на содержание первого приема, которое весьма диагностично. Обращения в консультацию клиентов с психиатрическими заболеваниями не рассматриваются, поскольку в таких случаях клиентов направляют в психоневрологические учреждения.
Как правило, на первичный прием приглашается родитель, обратившийся в консультацию по телефону. Это несколько облегчает задачу консультанта, он имеет время выслушать клиента, не торопясь, принять решение о дальнейшей тактике работы во время ближайших встреч. Кроме типичного анализа жалобы (субъектный локус, объектный локус, самодиагноз, запрос, эмоционально-ценностное отношение к ребенку) для консультанта важно: во-первых, придет ли второй родитель, если он есть; во-вторых, придет ли сам ребенок.
Чаще всего в случаях обращения в консультацию второй родитель отсутствует по причине развода, поэтому субъективная и объективная трудность воспитания подростка очень высока. Для одиноких родителей показано участие в родительских группах, повышающих их компетентность и сензитивность и снижающих тревожность. Если второй родитель существует, но отказывается прийти в консультацию, то это говорит, скорее всего, не только о наличии серьезных разногласий по вопросам воспитания, но и о нарушениях супружеских отношений.
Более страдающий родитель вынужден искать помощи и поддержки на стороне. В этом случае помимо работы с ребенком хорошо провести индивидуальную работу с клиентом с выходом на обсуждение супружеских тем, возможно разработать прием привлечения второго супруга и в дальнейшем работать со всей семьей в целом. Совершенно очевидно, что легче справиться с проблемами воспитания подростка при заинтересованности в этом вопросе всех членов семьи. Если .второй родитель согласен прийти на консультацию или приходит сразу вместе с первым, целесообразно работать со всей семьей, если нет возражений со стороны подростка, который остается самым важным лицом для консультанта и которого не хотелось бы потерять. Особенности этого возраста требуют получения согласия у подростка на совместную работу с родителями.
1. В том случае, если оба родителя и подросток готовы прийти на консультацию, если родители говорят о трудностях отношений, понимания взрослеющего ребен-
-178-
ка, при этом в прошлом у них были теплые отношения с ним, можно сразу начинать проводить совместное семейное консультирование с гарантией хотя бы некоторого улучшения взаимоотношений и понимания. Успешность работы будет зависеть не только от квалификации консультанта, но и от личностных ресурсов самих клиентов.
Так, например, в консультацию обратились родители — филологи по образованию, приехавшие из другого города в связи с нарушениями в поведении их 17-летнего сына. Они жаловались, что сын приходит домой очень поздно, иногда утром, его друзья стоят на учете в милиции, он курит, поддерживает открытые интимные отношения с девушкой, целыми днями слушает музыку, не хочет учиться. В местной больнице ему поставили диагноз «шизофрения». С самого детства сын был любимцем отца, на него возлагались огромные надежды, от был рожден, по мнению отца, чтобы стать если не гением, то «большим» человеком, творческим. Детская непосредственность, творчество и фантазия приводили отца в восторг и умиление. Сын хорошо учился, учителя его хвалили. Друзей не было, отец заменил ему всех. После VI класса ситуация коренным образом переменилась.
В настоящий момент сын хочет, чтобы ему помогли снять диагноз. Было принято решение сразу работать методом совместной семейной терапии.
Все встречи, кроме первой, проходили в присутствии всех членов семьи и 2 психологов-консультантов.
Отец — очень уверенный в себе человек, с громким голосом, привыкший читать лекции, темпераментный, доминантный, скрытный, демагог, абсолютно не сензитивен, эгоцентричен, демонстративен, «сын — это моя диссертация».
Мать робкая, неуверенная в себе, боязливая, несколько пассивная, невзрачная, сына скорее жалеет, чем любит.
Сын сначала несколько насторожен, затем контактен, откровенен, интеллектуально развит, выглядит несколько старше своих лет.
Первоначальная жалоба, объединяющая всю семью,— «снимите диагноз» — очень быстро в безопасной, доверительной атмосфере уступила место взаимным обвинениям в непонимании, неуважении и неприятии. Один из самых сложных моментов в семейной терапии удержать всех членов семьи, особенно ребенка, несмотря на непрекращающийся поток обвинении, ведь за 4 года их накопилось очень много.
Благодаря слаженной работе 2 психологов, постоянно поддерживающих доброжелательную атмосферу, несмотря на острые, конфликтные темы, члены семьи объединились с ними в особую психотерапевтическую группу под лозунгом «ничего страшного, будем разбираться». Консультантам необходимо было следить за равными эмоциональными вкладами каждого из участников в общий процесс и, эмпатически слушая каждого, переводить его слова «на язык чувств» для остальных. После взаимного сведения счетов на этапе осознания семейного мифа («наш сын психически болен») была использована техника «семейной скульптуры», где каждый член семьи мог показать другим, как он видит ситуацию в семье, и прочувствовать свое место глазами
-179-
ругих. Использовались также психодраматические игры с обменами ролей, позволяющие почувствовать себя на месте другого человека и отреагировать собственные обиды.
В результате работы родители смогли убедиться в абсолютной нормальности поведения собственного сына. То, что раньше называлось ими ненормальным,— агрессия, нежелание общаться — оказалось обычной защитной реакцией подросткового возраста на давление родителей. Стиль воспитания ребенка с раннего возраста характеризовался неустойчивостью постоянного контроля и повышенной опеки. Возникавшие в школе трудности часто приписывались вине учителей, «бездарных и нетворческих». При затруднениях в общении с ребятами у сына появлялись истерические жалобы на здоровье. Много лечился, но врачи ничего не находили. Во всем «подражал отцу», «видел мир его глазами», дружбы со сверстниками не получалось. С наступлением пубертатного возраста «решил выяснить, кто же он такой, сам по себе». Стал подражать «трудным» ребятам, чтобы с ним дружили, забросил учебу: «отличников не любят», стал много гулять, влюбился.
Родители не понимали произошедшей перемены, поскольку были ориентированы не на чувства, а на нормативное поведение, see разговоры сводились к образцам прекрасного поведения. Отец в общении с сыном слишком много внимания уделял литературным источникам, их общение сводилось к демагогическим монологам отца, насыщенным цитатами о великих людях. В беседах с сыном личный опыт игнорировался, темы интимных отношений со стороны отца вызывали возмущение, разговоры ) реальной жизни часто заменялись примерами из классики. Поэтому у сына постепенно развилось отвращение к литературе, страх безумия, инспирированный отцом, постоянно подогреваемый разговорами о безумии великих творческих людей, желание жить попроще и своей жизнью, не так, как живет отец, не становиться творческим и уж тем более великим. Чем больше росло непонимание, тем ожесточеннее были назидание и осуждение сына со стороны родителей. Сын вообще замкнулся, стал грубить. Первую любовь сильно переживал, поделиться было не с кем. Демонстрировал перед родителями суицидальные намерения без объяснения причин, но эмоциональной поддержки, которой ему не хватало, так и не получил, а только напугал родителей. Тут всплыли и мысли о безумии великих людей. Сам попросился в психиатрическую больницу, родители помогли, много рассказали о сыне «ненормального», но от поставленного диагноза всем стало нехорошо.
После выхода из больницы все еще больше запуталось. Мать, не принимая сына таким, каков он есть, и находясь под сильным влиянием отца, все больше лишает сына эмоциональной поддержки. Образовался блок — родители против сына, они по-прежнему считают его маленьким, «ты же еще ничего не умеешь». Их поведение можно выразить словами: «Если ты будешь жить, как мы говорим, мы будем тебя любить и баловать, а если не будешь — будем преследовать и донимать». Для усиления собственной позиции сын был вынужден прибегнуть к помощи друзей, разделяющих его взгляды, и девушки, играющей роль матери (она старше его по возрасту). Мать не разрешает ничего, а девушка — все. Матери все не нравится в том, как живет сын, а девушке — наоборот. Находится и «новый отец» — приятель,
-180-

<< Предыдущая

стр. 5
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>