стр. 1
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Московский общественный научный Фонд
Институт США и Канады РАН
А.Д. Богатуров
СОВРЕМЕННЫЕ ТЕОРИИ СТАБИЛЬНОСТИ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ РОССИИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ в 1970-90-е гг.
Рецензенты:
член-корреспондент РАН, доктор исторических наук, профессор В.С. Мясников
доктор исторических наук Л.Ю. Рудницкий
кандидат исторических наук Н.Л. Косолапов

Оглавление
ВВЕДЕНИЕ
Раздел I. ТЕОРИЯ
ГЛАВА 1. КЛЮЧЕВЫЕ ПОНЯТИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ
Раздел II. КРИЗИС ЛИДЕРСТВА. КОНФРОНТАЦИОННАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ В РЕГИОНЕ И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ (1970-1991)
ГЛАВА 2. УПАДОК ТРАДИЦИОННОГО ЛИДЕРСТВА И ПОПЫТКИ ЕГО УКРЕПЛЕНИЯ
ГЛАВА 3. УПЛОТНЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА
Раздел III. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ СТРУКТУРЫ СТАБИЛЬНОСТИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ (1991-1995)
ГЛАВА 4. ВОСТОЧНОАЗИАТСКАЯ ПОДСИСТЕМА В УСЛОВИЯХ КРИЗИСА МИРОСИСТЕМНОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ
ГЛАВА 5. ИНТЕРЕСЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИИ
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
СНОСКИ И ПРИМЕЧАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ



ПАМЯТИ Сергея Шуйского и Дмитрия Васильевича Петрова, давших мне ремесло
Эта книга - первый опыт осмысления истории международных отношений в Восточной Азии с окончания второй мировой войны до наших дней с позиций структурного анализа и под углом зрения теории стабильности. Она не является исследованием по истории международных отношении в обычном смысле слова. Предметом исследования стала не столько конкретика отношений между тихоокеанскими государствами, сколько направление базисных тяготений между ними; не совокупность региональных тенденций, а лишь те из них, которые воплотились в длительно устойчиво воспроизводившиеся связи, определявшие внутреннюю структуру восточноазиатской подсистемы и ее внешнюю конфигурацию во взаимодействии с макросистемой мировой политики.
Важность исследования оттеняется потребностью выработать аналитически выверенную линию как в отношении дальневосточнотихоокеанской части России, так и в подходе к набирающей темп региональной хозяйственной интеграции, стихийное "излияние" которой на российский Дальний Восток в форме массированного китайского предпринимательского и демографического присутствия обнаружило неподготовленность Москвы к такому обороту событий.
Потребность переосмыслить историю восточноазиатской ситуации связана и с ростом значения этого региона. В 1960 г. экономики стран Восточной Азии производили всего 4% мирового
ВНП, а в 1991 г. - уже 25%, то есть примерно столько же, сколько США. Эксперты полагают, что к 2000 г. доля восточноазиатских государств в мировом производстве может возрасти даже до 33%. Семь ведущих стран региона (прежде всего Тайвань, Япония и Южная Корея) владеют 41% мировых банковских активов (17% - в 1980 г.). По сведениям Мирового банка, к 2000 г. около половины общемирового прироста ВНП и международной торговли будет обеспечиваться только за счет восточноазиатских стран, экономики которых сегодня считаются самыми быстрорастущими на планете1.
Есть основания ожидать, что и международно-политический центр глобальной системы может в перспективе сместиться из Атлантики в Пасифику, где и сегодня взаимодействуют военно-политические и торгово-хозяйственные интересы мировых лидеров США, Японии, Китая, стран Западной Европы. Отстоять свои интересы стремится и Россия, которой не удается приобрести в тихоокеанской Азии необходимо благоприятные позиции.
Регионально-интеграционный процесс и ограниченные возможности Москвы уравновесить центробежные экономические тяготения дальневосточных территорий эквивалентным приращивающем их связей с европейской частью страны; попытки местных администраций опереться в соперничестве с Центром на прямые связи с тихоокеанским зарубежьем и понимание федеральным правительством невозможности обойтись без иностранных инвестиций; новая расстановка межстрановых позиций в АТР и свертывание российского военного присутствия к востоку от Байкала - все это создает противоречия, без правильной ориентации в которых трудно устранить потенциальные угрозы национальной безопасности России. Политически эти угрозы ассоциируются с падением управляемости дальневосточной периферии, геополитически - с недонаселенностью региона на фоне демографического давления Китая, а стратегически - с отсутствием принимаемой большинством тихоокеанских стран "позитивной" военно-политической функции России в тихоокеанском раскладе.
Отправной точкой для анализа стала констатация: более 20 лет Восточная Азия развивается при отсутствии сколько-нибудь значительного конфликта. И это несмотря на то, что с 70-х годов исследователи были почти едины в утверждении о меньшей устойчивости положения в Восточной Азии по сравнению с Европой.

4

Аргументом для такого заключения была ссылка на наличие в регионе очагов противостояний (в Корее, Индокитае, между СССР и Японией, КНР и СССР, странами АСЕАН и Вьетнамом, самими странами АСЕАН и т.д.) и указание на отсутствие в АТР многосторонних структур безопасности, которые, подобно НАТО и Варшавскому договору в Европе, вводили бы региональные противоречия в рамки "конфронтации по правилам" или, аналогично договоренностям СБСЕ, создавали бы механизм переговорного "сбрасывания" перенапряжений, накапливающихся в региональных отношениях.
Между тем, общая дестабилизация положения в Европе после окончания биполярности подвигает к необходимости пересмотра как самих критериев стабильности, так и прежних "сравнительных" представлений о ее уровнях в тех или иных районах мира. Вопреки мнению о большей неустойчивости азиатско-тихоокеанской подсистемы по сравнению с европейской, отсутствие в регионе крупных вооруженных конфликтов с момента прекращения в 1973 г. войны во Вьетнаме является фактом. Опыт показывает, что региональные противоречия, оставаясь неурегулированными и периодически прорываясь на поверхность, вместе с тем не вылились в войны, сопоставимые с боснийской, армяно-азербайджанской или таджикской. Восточная Азия, постоянно находясь, казалось бы, "на пороге" большого конфликта, ни разу этого порога не перешла.
Столь необычная, по европейским критериям, ситуация дала основания экспертам не без сарказма говорить в 70-х - 80-х годах о "стабильной нестабильности" в АТР - то есть ситуации, при которой наличие множества неурегулированных проблем не дает автоматического перерастания в обширную региональную войну. Удивленно-иронические замечания в этом духе уступили место живому интересу в начале 90-х годов, когда преимущества этой модели избежания больших войн стали особенно резко контрастировать с распространением конфликтов в Западной и Центральной Евразии от Балкан и Молдовы до Закавказья и Средней Азии.
Целью работы было исследование вопросов стабильности в Восточной Азии во взаимоотношениях региональных лидеров СССР, США, КНР и Японии - между собой, а также с малыми и средними странами региона, которые на протяжении первых послевоенных десятилетий составляли только "пространственный фон" региональной политики, но в 80-х и 90-х годах превратились в
5

структурно значимый компонент региональных отношений, кумулятивная роль которого по ряду параметров превысила арифметическую сумму экономических, военных и иных потенциалов малых государств.
Действительность сориентировала на необходимость поставить вопрос о формировании в этой части мира своеобразной модели обеспечения стабильности, которая, действуя по иной логике, чем европейская, оказалась лучше ее приспособленной к гашению колебаний, которые стали результатом миросистемных трансформаций начала 90-х годов. Воплощенный в ней тип стабильности предлагается называть "динамической стабильностью" по контрасту со стабильностью "статической", на которой строились послевоенные межгосударственные отношения в Европе и" которая также служила базой "конфронтационной стабильности" в отношениях между СССР и США с карибского кризиса 1962 г. до начала в 1985 г. "перестройки" в СССР (подробнее см. гл.1).
Наряду с разработкой концепции "динамической стабильности" применительно к международным отношениям в регионе, было важно проследить политико-психологические, цивилизационные, природно-географические, историко-политические и иные предпосылки, позволившие именно этому типу стабильности "исподволь" возникнуть и утвердиться в Восточной Азии, тогда как в других частях мира стабильность, поскольку она вообще существовала, тяготела к самореализации преимущественно в "статической" форме.
В связи с постановкой этого круга проблем, необходимо пояснить термины "геополитика" и "геополитический", которые используются в работе. Отдавая должное определениям, предложенным русскими учеными Э.А. Поздняковым2, а затем К.В. Плешаковым3, автор не счел возможным ими удовлетвориться. Приходится учитывать, что геополитика, в том смысле, который стихийно закрепился в русском сознании и словоупотреблении в 80-х и 90-х годах, стала означать отрасль политологического знания о взаимосвязях между природно-географическими условиями, в которых существуют государства, с одной стороны, и их внешнеполитическим поведением и международными отношениями - с другой. В западной традиции это слово в таком значении не существует, как не употребляется в ней слово "geopolitics" в грамматической форме единственного числа. Можно предположить, что русское суще
6

ствительное "геополитика" стало новообразованием от прилагательного "геополитический", которое в свою очередь было более или менее точным переводом английского "geopolitical" или немецкого "geopolitisch".
Выстраивается логическая цепь, в соответствии с которой слово "геополитика" должно обозначать конкретную отрасль знания (как семиотика, кибернетика и т.п.), а в практическом анализе удобнее и корректнее пользоваться такими терминами, как "геополитическое положение", "геополитические возможности" и "геополитические интересы" (факторы, позиции, условия, обстоятельства, характеристики и т.п.).
Под геополитическими возможностями страны в этой книге понимается совокупность природно- и экономико-географических условий в широком смысле слова (конфигурация границ, климат, численность и размещение населения, уровень экономического развития, размеры территории и ее проницаемость для управления и т.д.), которые изначально, первично определяют положение ("исходные позиции") страны в системе международных отношений. Наличие этих возможностей определяет геополитическое положение страны в мирополитической системе. Сообразно тому, геополитические интересы - это интересы, которые наиболее прямо, непосредственно определяются геополитическими позициями страны или стремлением к преодолению их естественных слабостей. Очевидно, геополитические интересы - наиболее устойчивый, базисный, объективно заданный компонент национальных интересов. Его выявление во многих случаях и составляло смысл авторского анализа, результаты которого не претендуют на окончательность, но, скорее, могут послужить материалом для критики и грядущих обобщений.

7

Раздел I. ТЕОРИЯ
глава 1. ключевые понятия исследования
1.1. "Стабильность" и ее место в понятийном аппарате теории международных отношений
Стабильность - одно из наиболее часто и неточно употребляемых слов международно-политического словаря. В разных значениях им пользуются теоретики военной стратегии, политологи, историки, экономисты и т.д. В последнее десятилетие слово вошло в обыденный лексикон. Наконец, совсем недавно его стали осваивать экологи, работающие на грани мировой политики, военной стратегии и международного права. Этот процесс отражает объективную сторону происходящего. Расширение представлений о спектре вызовов благополучному человеческому существованию, с которым так или иначе связана стабильность, обусловило рост внимания к тем ее аспектам, которые веками не занимали ученых и политиков.
Как отмечает канадский исследователь Дэвид Дьюит, только в последние годы, во многом в связи с отступлением ядерной угрозы, подходы к обеспечению стабильности и безопасности стали пересматриваться с точки зрения "деградации окружающей среды и ее способности поглощать вредные последствия снабжения - стратегическими минеральными ресурсами, распространения наркотиков, неконтролируемого перемещения крупных масс капитала или населения, эпидемий, терроризма..."1. На Западе активно формируется целая подотрасль знаний, связанная с изучением международных отношений под экологическим углом зрения. Вышедшая в конце 1993 г. одновременно в Нью-Йорке и Лондоне книга под
8

привлекательным, но режущим глаз названием "Средоохранные основы политической стабильности"2 в этом смысле - лишь одна из возможных иллюстраций, прямо связанных с нашей темой.
В задачи работы не входит разбор всех аспектов стабильности как предмета изучения гуманитарных наук. Анализ будет ограничен международно-политическим углом зрения с минимальными экскурсами в сопредельные области военно-стратегических и экономико-политических исследований. Приходится констатировать, что ясности или единообразия в понимании "стабильности" нет. Дезориентирующее многоголосье продолжается в употреблении понятий "стабильность", "статус-кво", "силовое равновесие", "безопасность" и "порядок". Некоторые из этих терминов ("стабильность" - "силовое равновесие"; "стабильность" - "безопасность") используются как взаимозаменяемые вплоть до того, что одно полностью вытесняет другое3. Для целей дальнейшего изложения важно определить место "стабильности" в ряду сходных, но существенно иных явлений.
а) Стабильность, статус-кво и силовое равновесие
Взаимосвязь между первыми двумя понятиями существовала с тех пор, как человечество осознало, что внезапные изменения могут влечь за собой наибольшие потери из-за того, что к ним нельзя заранее подготовиться. Однако само понятие "стабильность" до XIX в. в политических рассуждениях, судя по литературе, употреблялось мало. Даже и в XIX в. оно не имело широкого распространения, поскольку в ходу было перекрещивающееся с ним по смыслу, хотя не тождественное выражение "статус-кво" ("существующее положение").
Показательно, что в книгах по истории международных отношений, опубликованных до второй мировой войны, слово "стабильность" встречается эпизодически. В более поздних работах, особенно в 50-е годы, оно стало употребляться чаще, причем применительно не только к послевоенному периоду, но и к более ранним. В то время началось активное "освоение" этого термина в контексте общемировой стратегической ситуации и авторы "опрокидывали" заново осмысливаемое понятие на события прошлого.

9

Одним из пионеров в этом смысле был британский историк Алан Джон Персивал Тэйлор, автор классического труда "Борьба за господство в Европе. 1848-1918 гг.", впервые опубликованного в 1954 г.4 и оказавшего глубокое влияние на несколько поколений специалистов. А. Тэйлор рассматривал понятие "стабильность" в политическом контексте - наряду с понятиями "статус-кво" и "силовое равновесие" (balance of power). Перевод его работы на русский язык в 1958 г. сыграл определяющую роль в популяризации этих терминов в советской историко-дипломатической литературе. Показательно, что "стабильность" как понятие, вводимое в аналитический оборот отчасти как бы заново, А. Тэйлор в основном употреблял в собственных рассуждениях, а более архаичные "статус-кво" и "силовое равновесие" - при описании образа действий государств и политиков предшествовавших периодов; тем большую ценность представляет собой этот труд с точки зрения уяснения семантической традиции употребления этих терминов.
Первое, в чем убеждает ее анализ, это в преобладании одностороннего восприятия стабильности. Сознание предпочитало фиксировать в основном ее "статическое" измерение. В стабильности видели и стремились видеть не то, чем ее можно было бы охарактеризовать в научном смысле, а "просто" антипод переменам5, или "ревизионизму", под которым понимались попытки изменить сложившиеся между государствами соотношения в самом широком смысле слова - территориальные, демографические, военно-силовые, экономические, идейно-политические и т.д.
Но антиподом "ревизионизму" виделось и поддержание статус-кво. В отличие от отвлеченно звучавшей "стабильности" это понятие было более привычным для дипломатов XIX и начала XX веков. Возникало ощущение, что статус-кво - это и есть воплощение стабильности в реальной жизни. С понятийной точки зрения такое мнение предстает упрощением. Но практики тонкостями дефиниций пренебрегали, а теория международных отношений стала развиваться в основном после 1945 г. До той поры "стабильность", в той мере, как она интуитивно ощущалась политиками, выступала обобщенным символом идеального состояния международной системы, в которой государства не имели оснований искать повода для войн, но периодически доверительно обсуждали бы спорные проблемы, а затем постепенно продвигались бы к их урегулированию.

10

При этом фактор силы не сбрасывался со счетов. Предполагалось, что для сохранения статус-кво необходимо, чтобы ревизионистское государство имело возможность заранее оценить размеры своих возможных потерь от нарушения мира. С этой точки зрения военные демонстрации (демонстрация флага у побережья, например) не только не осуждались морально (понятие "силовой шантаж" появилось позже), но казались нравственным средством удержать потенциального агрессора от выступления. Правда, хотя наличие или отсутствие военной силы проецировалось на дипломатические переговоры, главной для дипломатии статус-кво была не она. Основной задачей считалось не нанесение удара, а навязывание оппоненту "амортизирующих" согласований, в ходе которых имелось в виду подвести его к пониманию неприемлемости войны для него самого, с одной стороны, и возможности компромисса - с другой. Можно резюмировать: в XIX в. и первой половине XX в. со стабильностью связывалось представление об идеальной системе международных отношений, в которой основной целью считалось сохранение статус-кво, а главным условием ее реализации - сохранение силового равновесия. Необходимо сказать о последнем.
Одним из ключевых понятий дипломатии статус-кво - дипломатии Клемента Меттерниха, а в определенный период и Отто фон Бисмарка - был "balance of power". Традиционно это словосочетание переводилось как "баланс сил". Перевод представляется неправильным. Слово "баланс" в русском языке означает просто "соотношение", без определения того, каким именно это соотношение является. Значит, выражение "баланс сил" по-русски равнозначно словосочетанию "соотношение сил" - соотношение любое, равновесное или неравновесное. Между тем, главное значение английского слова "balance" - "равновесие". Следовательно, "balance of power" следовало бы переводить как "равновесие силы", что точнее лингвистически, или "силовое равновесие", что правильно по сути. Именно так "balance of power" интерпретируется в антологии современной теории международных отношений, изданной в 1987 г. Полом Виотти и Марком Кауппи, которые синонимически употребляют по отношению к "balance of power" слово "equilibrium", что буквально и означает "равновесие"6. Стоит иметь в виду, что для передачи того смысла, который порусски несет выражение "баланс сил", то есть их соотношение, в английском языке существует адекватное по смыслу выражение
11

"balance of forces". Ободряет, что один из "современных классиков" мышления категориями статус-кво Г. Киссинджер в своих поздних (но не ранних) работах проводит грань между понятиями "balance of power" (силовое равновесие) и "balance of forces" (что буквально соответствует русскому "баланс сил", "соотношение сил"). Он применяет первое к истории международных отношений до 1918 г., а второе - например, к нынешней ситуации неустоявшихся соотношений влияния между Германией и ее европейскими соседями7.
В таком же смысле пользуется термином "balance of forces" Пол Кеннеди, один из наиболее ярких современных исследователей международных отношений историко-системной школы. Ему следует в своей работе о теории "циклов силы" и понятиях абсолютной и относительной мощи великих держав известный западный политолог Чарльз Доран8. Показательно, что классик теории международных отношений Ганс Моргентау еще в своей основополагающей работе 40-х годов подсчитал, что выражение "balance of power" в современной ему литературе употреблялось в девяти (!) разных значениях, причем даже в его собственной работе - в четырех. И все же даже сам Г. Моргентау счел нужным пояснить, что наиболее точный смысл этого словосочетания передается термином "равновесие"9.
Для ясности важна определенность. Пытаясь приблизиться к ней, будем использовать в этой работе термин "силовое равновесие", не злоупотребляя броским и неточным "баланс сил". Приходится исходить из того, что выражение "баланс сил" в русском восприятии вызывает ассоциации с представлением о неких суммарных соотношениях - как если бы речь шла о совокупной мощи всех держав. "Силовое равновесие" от таких ассоциаций свободно. Между тем, в принципе "balance of power" не было идеи суммирующих сопоставлений. Напротив, он означал сравнения индивидуальные. Имелось в виду "равновесие один на один": каждое из наиболее сильных европейских государств должно было оставаться приблизительно равным по силовым возможностям любому другому, также взятому в отдельности. Только тогда коалиция заведомо должна была оказаться сильнее любой державы в отдельности. Значит, мог существовать и построенный на идее коалиций европейский концерт с присущим его эпохе "дисперсным" типом отношений между великими державами, при котором между всеми
12

ими сохранялась приблизительно равная дистанция, а постоянных, устойчивых предпочтений не было. Преобладала, как пишет А. Тэйлор, "линия мирной удаленности (pacific detachment): в дружбе со всеми и в союзе ни с кем"10. Были только некоторые правила игры, в которой самоцелью казалась игра, а индивидуальный выигрыш (который обычно бывал) формально считался как бы под запретом. Уловив эту "нормативную конкурентность", президент Вудро Вильсон не случайно в обращении к сенату конгресса США 27 января 1917 г. назвал политику "равновесия сил" "организованным соперничеством"11.
Покуда принцип силового равновесия tete-a-tete (индивидуального силового равновесия) удавалось сохранять, коалиции эффективно выполняли роль регуляторов международной системы. Их силами статус-кво поддерживался до последней четверти XIX в.12 Однако позднее дело пошло к формированию устойчивых, долгосрочных союзов (1879 г. - формирование союза Германии и АвстроВенгрии, впервые не связанного непосредственно с подготовкой войны), затем к тому же, многосторонних. "Дисперсный" тип отношений сменился относительно устойчивым избирательным партнерством. Формула исчисления силового равенства от этого усложнилась. Стало труднее оценить собственные потенциальные потери в войне и силы противника. Возросла непредсказуемость. Парадоксальным образом становление более устойчивых межгосударственных отношений между отдельными странами в рамках групп вылилось в рост общеевропейской нестабильности. Принцип силового равновесия, эффективный на индивидуально-страновом уровне, на межкоалиционном не сработал.
Возможно, морально он устаревал. Не оттого, что нельзя было обеспечить равенства сил коалиций, а как раз потому, что при ограниченности круга ведущих государств этого равенства было нельзя избежать; а значит, невозможно было гарантировать заведомое превосходство одной коалиции над другой - эффект, который был основой сдерживающего влияния на ревизионистскую страну в эпоху, когда коалиции существовали не постоянно, а создавались "по случаю" и действовали против отдельных держав, а не друг против друга. Возникновение коалиционной конфронтации и подорвало идею классического "силового равновесия" как противостояния преимущественно индивидуального.

13

Тем не менее, два межвоенных десятилетия были временем систематических попыток держав-победительниц вернуться к ситуации, когда статус-кво можно было удерживать при помощи силового равновесия. Попытки реализовать эту задачу во многом определили работу Лиги Наций13. И в той мере, как такие надежды были эмоционально привлекательными для поколений политиков, находившихся у власти в 20-е и 30-е годы, термины "статускво" и "balance of power" оставались в активе дипломатии и политического анализа, перекрещиваясь с понятием "стабильность".
б) Стабильность и безопасность
После второй мировой войны ситуация стала меняться. Термин "статус-кво" стал употребляться реже. Сузился спектр применения "balance of power" - поскольку с появлением ядерного оружия у США и СССР стало труднее определить, что под таковым должно пониматься. В политический лексикон с подачи Джорджа Кеннана вошло "сдерживание" (containment). Позднее хождение получило выражение "устрашение" (deterrence). Ядерный фактор и монополия на обладание атомным оружием сначала только у США, затем у США и СССР, оттеняли архаичность старых представлений и заставляли искать современные понятия для обозначения новых реалий.
В 50-е годы популярность "стабильности" среди аналитиков и политических писателей быстро возрастала. Причем, термин начал отрываться от историко-политического контекста и включаться в понятийный аппарат военно-стратегических исследований. В новом терминологическом поле "стабильность" утрачивала ассоциации с представлениями о международных конгрессах, договорах и организациях для контроля над их соблюдением и т. п. Военные эксперты придали "стабильности" роль технического термина, характеризующего состояние военно-стратегической обстановки в мире, когда скованные взаимным страхом сильнейшие державы (США и СССР) не решались напасть друг на друга и не позволяли этого сделать никому из жестко контролируемых ими сателлитов. Соответственно, под "укреплением стабильности" понималось консервирование принципиальных силовых соотношений между соперниками и, что возможно было важнее, разумно высокого (взаимосдерживающего) уровня опасений в отношении друг друга.

14

Истоки "военизации" понятия "стабильность" показаны в книге Марка Трахтенберга, современного американского специалиста в области военно-исторических и политических исследований. Как он подчеркивает, сращивание значений "стабильность" и "безопасность" было прямо инициировано появлением военнополитической доктрины "стратегической стабильности"14. Известная также под названием доктрины "взаимно гарантированного уничтожения", она была разработана во второй половине 50-х годов в Лос-Анджелесе, в исследовательском центре "РЭНД-корпорейшн"15. В сжатом виде ее смысл состоял в признании достигнутого потенциала ядерных арсеналов США и СССР достаточным для уничтожения друг друга при всех обстоятельствах - то есть независимо от того, с чьей стороны может исходить первый удар. В таком случае преимущество первого удара обессмысливалось. Соответственно, открывалась возможность прийти к пониманию необходимости проявлять взаимную сдержанность и отказаться от концепции превентивной войны.
Такое понимание неприемлемости первого удара могло существовать, пока стратегические силы США и СССР оставались уязвимыми для ядерных ударов друг друга. Следовательно, для упрочения мира обе державы должны были прийти к пониманию необходимости примириться с этой уязвимостью как своего рода залогом неприменения каждой из них ядерного оружия первой. Идея консервации этой принципиальной уязвимости, отказа от попыток (практически нереализуемых) стать неуязвимым и тем самым обрести решающее стратегическое преимущество и была воплощена в слове "стабильность", которое вошло в название доктрины.
Доктрина "стратегической стабильности" стала широко обсуждаться еще при второй администрации президента Д. Эйзенхауэра (1957-1961 гг.), а при администрации Дж. Кеннеди она стала теоретической основой американской политики в области национальной безопасности. Не удивительно, что само слово "стабильность" стало восприниматься почти как синоним термина "безопасность". Начало этому в 60-е годы прямо или косвенно положили ученые, непосредственно причастные к формулированию, а затем и популяризации доктрины - Альберт Уолстеттер (Albert Wohlstetter), Бернард Броди (Bernard Brodie), Фред Хофман (Fred Hofman), Томас Шеллинг (Thomas Shelling) и др.16

15

Эти исследователи не чувствовали себя связанными традицией употребления слова "стабильность" и применяли его в отрыве от смысла и контекста, характерного для школы историко-дипломатических исследований.17 Понятие "стабильность" стало сливаться с понятиями "устрашение" и "безопасность" - в той мере, как безопасность ассоциировалась с избежанием войны, а "устрашение" рассматривалось как средство достижения этой цели. Процесс этот протекал так энергично, что к 70-м годам основная масса специалистов по военной стратегии и политико-военным проблемам уже не сомневалась, что эти понятия вполне тождественны. Возникла целая литература, написанная в подобном понятийном ключе18. В 80-х преимущественное право на оперирование понятием "стабильность" настолько прочно утвердилось за экспертами военно-политического профиля, что употребление этого термина в общеполитическом контексте уже требовало оговорок.
Отождествление стабильности с безопасностью характерно для исследований и общего, и регионального профилей. Аналитические модели первых просто переносятся в последние. А поскольку труды по регионоведению культурой мышления пишущих редко превосходят общеполитологические, то в первых дело доходит до курьезных упрощений. Авторы одной из книг, претендующих на исследование структурных отношений в Восточной Азии (издана в 1987 г. в Нью-Йорке), вообще не увидели разницы между "стабильностью" и "безопасностью". В главе, которой открывается их работа, в качестве ключевого фигурирует термин "стабильность - безопасность"19. Тем важнее определиться с терминами нам.
в) Определение стабильности
Взаимосвязь стабильности с безопасностью, справедливо отмечаемая всеми исследователями, не дает оснований упрощать характер этой связи или допускать возможность полного отождествления этих понятий. В литературе предпринимались попытки объяснить содержание понятия "стабильность". За "отправную" можно взять точку зрения известных американских ученых Карла Дойтча и Дэвида Сингера, по мнению которых "стабильность - это вероятность того, что система сохраняет все свои основные характеристики; что ни одна из наций не получает преобладания; что большин
16

ство членов системы продолжают выживать; и отсутствует крупномасштабная война"20. Поясняя свое видение, авторы добавляют: "Стабильность стоило бы связывать с вероятностью продолжения государствами своего политически независимого существования при сохранении их территориальной целостности и в условиях отсутствия высокой вероятности втягивания в "войну за выживание""21.
Иначе, но логически и методологически сходно решает задачу молодой британский теоретик Николас Ренгер. По его мнению, "определение стабильности должно было бы подразумевать международную систему, которая не склонна к насильственным спорам, по крайней мере между великими державами"22.
Оба эти варианта объяснения можно считать приемлемыми, когда и если речь идет о прикладных задачах - анализе конкретных ситуаций или лекции в студенческой аудитории. Вместе с тем, трудно не видеть, что и К. Дойтч с Д. Сингером, и Н. Ренгер описывают стабильность, но не дают ее определения - и поэтому с теоретической точки зрения их ответы неадекватны.
Но были и попытки дать определение стабильности, уйдя от описательности. Американский ученый Л.Ф. Ричардсон предложил понимать под стабильностью набор условий, при которых система международных отношений сохраняет способность восстанавливать свое равновесие, оставаться равновесной. Под нестабильностью он понимал отсутствие таковых условий и нарастание в системе изменений до какой-то критической точки, в момент достижения которой происходит распад23. Эта точка зрения вызывала критику рецензентов своей неконкретностью, хотя, как представляется, требуемый уровень абстракции - как раз ее достоинство.
В американской политологической традиции есть еще более обобщенный вариант определения стабильности, принадлежащий крупнейшему теоретику-структуралисту Кеннету Уольтцу. Он полагает, что стабильность - это состояние, при котором система просто способна продолжать свое существование, не разрушаясь24.
Несмотря на отвлеченность определений Л. Ричардсона и К. Уольтца, оба они соответствуют своему наименованию. Ценными в них представляются как минимум три момента: видение межгосударственных отношений как саморегулирующейся системы (1), восприятие стабильности как системного состояния, а не набора конкретных условий [отсутствие доминирующего государства - по К. Дойтчу и Д. Сингеру, или отсутствие войны между великими
2-1064 17

державами - по Н. Ренгеру] (2), указание на наличие подлежащей формализации связи между выживаемостью системы и ее способностью адаптироваться к переменам (3).
Вместе с тем, представляется, что акцент на динамическом характере стабильности стоило бы усилить. Думается, что от зафиксированной определениями Л. Ричардсона и К. Уольтца констатации "стабильность - состояние", было бы правильно сделать шаг к постановке вопроса в плоскость "стабильность - движение". В российской научно-политической печати эта наша точка зрения уже излагалась. Как отмечалось в публикациях, предшествовавших этой работе25, под стабильностью уместно понимать определенный тип движения системы межгосударственных отношений; движение относительно плавное, равномерное и предсказуемое, при котором система оказывается в состоянии существовать, воспроизводиться и изменяться, не утрачивая при этом своих базисных характеристик. Стабильность характеризует способность системы обеспечивать назревшие, необходимые для ее самосохранения перемены, компенсируя их таким образом, чтобы утрата отдельных элементов или характеристик не создавала угрозы для выживания системы в целом. По всей видимости, в понятии "стабильность" присутствуют и консервирующее, и трансформирующее начала26.
Очевидно, стабильность не равнозначна статус-кво. Она характеризует вид движения системы, а статус-кво представляет собой один из моментов этого движения27. Статус-кво - это стабильность при условии, что скорость движения системы стремится к нулю. Но в этом случае системе угрожает гибель, она не может перестать развиваться. Таково одно из структурных объяснений неуспеха политики статус-кво в ретроспективе двух мировых войн за первую половину XX в.: на определенном этапе самоорганизации системы (переход от "дисперсного" типа отношений к коалиционному) статус-кво стал вести к накапливанию внутренне конфликтного потенциала изменчивости системы; межстрановые противоречия не разрешались, а откладывались; отложенный конфликт закономерно результировался во взрыв умноженной мощности.
Приняв определение стабильности как типа движения, а не состояния, можно охарактеризовать ее соотношение с безопасностью. Эксперты не раз указывали на изменение смысла понятия "безопасность". Оно стало включать в себя не только гарантии суверенитета, территориальной целостности, защиты населения, но и
18

обеспечение благоприятной природной среды, доступности ресурсов, защиту от стихийных бедствий и даже поддержание материального благополучия28. Связывают с безопасностью и содействие распространению демократических ценностей29. Очевидно, что такого рода рассуждения относятся не столько к понятию "безопасность", сколько к описанию угроз безопасному существованию. Для целей исследования требуется иной угол зрения - безопасность как таковая. В литературе распространены два ее понимания: безопасность как неугрожаемое состояние и безопасность как совокупность мер для его обеспечения.
Если безопасность подразумевает искомое состояние государства или системы, то стабильность - тип смены их реальных состояний, которые могут характеризоваться большей или меньшей безопасностью. Или по-другому: безопасность воплощает отсутствие угроз для выживания, а стабильность - способность компенсировать такие угрозы в случае их возникновения за счет внутренних адаптационных возможностей системы. Наконец, третий вариант: стабильность - это равномерно отклоняющийся тип движения, средней линией которого можно считать отсутствие угрозы выживанию системы, с которым и отождествляется безопасность.
Вернувшись теперь к определениям стабильности (от К. Дойтча и Д. Сингера до К. Уольтца), заметим, что все они тяготеют к "прикладному" видению стабильности - к ее пониманию в качестве условия безопасности. Оттого, вероятно, описание стабильности по Дойтчу и Сингеру напоминает попытку перечисления условий, при которых государство будет чувствовать себя безопасно. В этой главе сделана попытка увидеть ситуацию с "противоположного угла"; проанализировать "стабильность" как относительно самостоятельный, объективный феномен, который не является только рукотворным плодом политиков, а органически присущ системе. Стабильность не всегда может доминировать в международных отношениях и в этом смысле, конечно, зависит от политиков, которые могут либо способствовать, либо препятствовать стабилизации мировой системы. Но они вряд ли могут "играть к такую игру" долго без опасности для своего существования, потому что государства зависят от системы больше, чем ее выживаемость - от каждого из них.
Дальнейший анализ уместно развернуть к взаимосвязи глобальных и страновых аспектов стабильности и безопасности. Тождественность безопасности и стабильности в тенденции действи
19

тельно может существовать, во всяком случае теоретически. В той мере, как цель безопасности - выживание системы, она сближается со стабильностью, воплощающей оптимальный для обеспечения этой выживаемости тип движения. Поэтому допустимо полагать, что смысл безопасности состоит в обеспечении стабильности. С оговорками можно сформулировать и обратное: стабильность представляет собой вид саморегулирующегося (самокомпенсирующегося) движения как оптимального с точки зрения выживаемости системы. И значит, безопасность системы может считаться если не целью, то полюсом тяготения стабильности.
Однако важно подчеркнуть, что эта достаточно условная связь существует лишь на общесистемном уровне. С долей погрешности допускать отождествление стабильности и безопасности можно, если речь идет о глобальной системе международных отношений. На страновом же уровне подобное допущение выглядит некорректно.
В самом деле, для выживаемости системы может быть безразлична гибель отдельных государств. Возможны ситуации, когда их разрушение способно работать на сохранение системы в целом. Распад СССР был абсолютно несовместим с его безопасностью. Но глобального кризиса стабильности не последовало30, и даже гипотетически угроза разрушения мировой системы не рассматривалась. С точки зрения безопасности Германии ее расчленение на пять частей (ФРГ, ГДР, Западный Берлин, Померания-Силезия и Восточная Пруссия) в 1945 г. означало полный крах. Но признание раскола как реальности послевоенного мира в конце 60-х - начале 70-х годов привело к стабилизации обстановки в мире. В Южной Азии в 70-х годах разрушение политического единства Западного и Восточного Пакистана тоже привело к стабилизации обстановки в северо-восточной части этого региона.
Сказанное выше не означает, разумеется, что предлагаемое видение соотношений безопасности и стабильности претендует на нормативность. Задача этого раздела - обозначить болевые точки российской теории международных отношений в той мере, как она относится к проблеме стабильности, и предложить единый для всей работы вариант истолкования соотнесенных между собой понятий, без которых дальнейший анализ может вылиться в двусмысленные или просто непонятные рассуждения.

20

1.2. Основные виды стабильности в мирополитической системе
а) Статический аспект: стабильность и порядок
Стабильность, как она понимается в этой работе, включает в себя статическое и динамическое начала международных отношений. Исторически, как уже говорилось, преобладало первое. Отмечалось, что в 60-е и 70-е годы такое восприятие формировалось под сильным давлением военно-политических исследований с их ориентацией на стратегическую стабильность. Вместе с тем, старая школа историко-дипломатической науки продолжала развиваться. Сохранялась и линия политико-исторического осмысления феномена стабильности. В этой области самой яркой фигурой был Г. Киссинджер. Его взгляды особенно интересны по двум причинам: во-первых, он сам испытывал горячий теоретический интерес к классической дипломатии статус-кво и силового равновесия31; во-вторых, вряд ли кто еще имел такие возможности проецировать ее стратегию и тактику на живую ткань международных отношений 60-х и 70-х годов, как сам Г. Киссинджер, остававшийся с 1969 по 1976 гг. ключевой в интеллектуальном отношении фигурой "первой разрядки".
В понятийном аппарате его и его коллег "стабильность" занимала гораздо более важное место, чем в обиходе его предшественников, работавших в XIX в. и первой половине XX в. Наполнение этого понятия определялось взаимодействием образного ряда классики и ассоциациями с доктриной "стратегической стабильности", хорошо знакомой и созвучной самому Г. Киссинджеру. Поскольку и в старом дипломатическом, и новом военно-стратегическом истолкованиях акцент делался на консервирующем моменте, то и в восприятии Г. Киссинджера стабильность виделась преимущественно в "статическом ключе". Она уже не приравнивалась "просто" ко статус-кво. Динамика ситуации в лихорадочно самоопределявшемся третьем мире оттеняла недостаточность терминов времен К. Меттерниха или Д. Ллойд-Джорджа. Но идея упорядочения международных отношений была актуальна. Стабильность стала связываться не столько со "статус-кво", сколько с "порядком".

21

В литературе высказываются разные взгляды о содержании понятия "международный порядок". Из современных наибольшую известность приобрела в западном академическом мире концепция американского исследователя Линна Миллера. Он считает главным признаком порядка присутствие в мировой системе некоторого основополагающего принципа, которым сознательно или стихийно руководствовались бы государства. В книге "Глобальный порядок" он трактует этот принцип предельно отвлеченно. Утверждается, что с середины XVII в. до первой мировой войны в мире существовал всего один порядок - автор называет его вестфальским (по Вестфальскому миру, положившему конец Тридцатилетней войне в Европе и послужившему, как утверждает Л. Миллер, началом нового порядка). Основанием для такого обобщения автор считает то обстоятельство, что в основе международных отношений всего этого периода лежал принцип "разрешительности" (laisse - faire = "позволять делать") или "невмешательства"32. Как отмечает Л. Миллер, "в самом широком смысле концепция разрешительности предполагает, что для общего блага лучше всего предоставить наибольшую меру свободы и возможности индивидуальным лицам в обществе служить своим собственным интересам"33. Применительно к международным отношениям этот принцип предполагал отказ одного государства от постоянных внешнеполитических обязательств и одновременно от попыток помешать другому государству в осуществлении его задач во всех случаях, когда это не касается жизненных интересов первого. Антиподом этой политики Л. Миллер считает "вильсонианский" принцип международного регулирования, впервые представленный Вудро Вильсоном в 1918 г. Этот принцип воплотился в потенциально "интервенционистской" политике Лиги Наций, затем - ООН, а в последние годы - США и НАТО.
Стоит отдать должное оригинальности такой интерпретации. Тем более что Л. Миллер справедливо сделал акцент на динамическом компоненте международных отношений, необходимости присутствия в них наряду с консервирующими, упорядочивающими устремлениями одновременно также и инициирующих импульсов, противоречий и конфликтов. Но принять такую концепцию за основу дальнейшего развития нашей темы вряд ли можно.
Во-первых, Л. Миллер абсолютизирует "разрешительное" начало, растворяя в основанном на нем и три века длившемся вест
22

фальском порядке несколько периодов преобладания не "разрешительности", а скорее "запретительности" в международных отношениях (1815-1823 гг., десятилетие после Крымской войны, последние 25 лет XIX в.). Британия, например, с конца XVIII в. так широко трактовала свои жизненные интересы, что около 150 лет она практически непрерывно занималась созданием коалиций, с тем чтобы помешать то одной, то другой европейской державе в реализации ее целей. В этом ей периодически помогали Франция и Австрия.
Во-вторых, что кажется более существенным, искусственно помещая три века международных отношений в рамки единого порядка, автор делает упор на принципиальной однородности всего этого огромного периода. С аналитической точки зрения это вряд ли целесообразно, потому что при таком подходе невозможно проследить тенденции, в частности ту, что важна для нашего исследования - тенденцию смены моделей стабильности в мировой системе.
В-третьих, Л. Миллер вообще понимает "порядок" не как "устройство", а как "образ действия". Это снимает все возможные дальнейшие претензии к его действительно талантливой работе с точки зрения интересов нашего исследования, сфокусированного на анализе роли международных структур. Но одновременно это же и вынуждает решительно отказаться от следования в ее русле.
В отличие от концепции Л. Миллера, большинство авторов склоняются к более конкретному видению порядка как воплощения разумно ограничительного начала во внешней политике государств и их взаимоотношениях, связывая с функцией такого ограничения упрочение стабильности мировой системы. Британский исследователь Роберт Купер, например, предложил несколько возможных интерпретаций "порядка". Во-первых, таковым может считаться преобладающий тип внешнеполитического поведения государств (pattern of actions), независимо от того, служит ли оно упорядочению или дезорганизации системы [здесь Р. Купер близок Л. Миллеру]; во-вторых, порядок может означать определенную степень стабильности и целостности системы [исторически такое видение преобладало]; в-третьих, порядок можно понимать как "правила, которые управляют системой и поддерживают ее в состоянии стабильности; моральное содержание, воплощающее идеи справедливости и свободы"34.

23

Уже упоминавшийся Н. Ренгер, независимо от Р. Купера, в сущности развивает его второй тезис, предлагая отделять понятия мирового порядка от международного. Первый, по его мнению, воплощает модели человеческой деятельности, которые обеспечивают элементарные или главные цели общественной жизни человечества в целом. Второй - модели поведения, связанные с реализацией главных задач сообщества государств или международного общества35.
Признавая значимость постановки вопроса о моделях внешнеполитического поведения государств, трудно все же согласиться с мнением, что сами эти модели воплощают международный порядок. Такое понимание кажется слишком абстрактным и излишне сориентированным на бихевиористский анализ внешней политики. История же международных отношений начиная с 70-х годов подвигает к заключению о преобладании на практике видения порядка, промежуточного между "поведенческим" (по Л. Миллеру, Р. Куперу и Н. Ренгеру) и структурным. Таковым, например, оно было у Г. Киссинджера. В воспоминаниях о годах дипломатической активности он подчеркивал, что не видит возможности обеспечить мир без равновесия (структурное понимание) и справедливости без самоограничения (поведенческое)36.
Под порядком в дальнейшем изложении будет пониматься система межгосударственных отношений, регулируемых совокупностью принципов внешнеполитического поведения (1); согласованных на их основе конкретных установлений (2); набора признаваемых моральными и допустимыми санкций против их нарушения (3); потенциала уполномоченных стран или институтов эти санкции осуществить (4); политической воли стран-участниц этим потенциалом воспользоваться (5).
Определение порядка как некоторой структуры отношений подразумевает, что он, как правило, должен опираться на формальную юридическую базу - договор или комплекс (систему) взаимосвязанных соглашений, устав международной организации и т.п., если только, конечно, не имеется в виду порядок в условиях однополярного мира - Pax Romana в пределах Римской империи. Присутствие всех пяти названных элементов порядка в чистом виде - ситуация редкая. Возможно, поэтому идеально прочными известные варианты международного порядка не были. Тем не менее, с большей или меньшей долей уверенности можно говорить
24

о существовании венского порядка (в чистом виде 1815-1825 гг., а с учетом систематически возобновлявшихся и иногда успешных попыток его восстановить - до создания Германской империи в 1871 г.)37, версальского (1918-1938 гг.), ялтинско-потсдамского (1945-1991 гг.).
Но значит, в конце 60-х заново ничего принципиального создавать было не нужно. Сверхзадачей "первой разрядки" была стабилизация международных отношений через укрепление уже сложившейся биполярной структуры посредством внедрения в нее дополнительного элемента - новых принципов отношении между СССР и США в условиях стратегического паритета, под которым понимается заведомое превышение военными потенциалами СССР и США уровня, после которого их столкновение при всех обстоятельствах гарантировало их взаимное уничтожение.
Да и сам Г. Киссинджер, теоретик и практик разрядки, насколько можно судить, видел себя скорее "спасителем" международной стабильности, чем ее "отцом". Во всяком случае, в качестве темы единственного своего крупного труда по истории международных отношений он выбрал не дипломатию позднего Ш. Талейрана и Александра I, стоявших буквально у истоков установлений 1815 г., а политику Меттерниха и Кесльри, которые не столько создавали венский порядок, сколько работали над его сохранением. По-видимому, с ними, более чем с кем-то еще из своих предшественников, мысленно отождествлял себя тот, кто в 70-х годах стал первым дипломатом Соединенных Штатов38.
Как бы то ни было, политика разрядки была выдержана в духе ограничивающей функции порядка. "Порядок" выступал как выражение консервирующей и ограничивающей функции стабильности. Логика состояла в стремлении развести потенциально конфликтные интересы СССР США39. Если же вероятность случайного противостояния возникала, предмет намечающегося спора предполагалось заранее обсудить и найти компромисс в духе более или менее симметричной взаимной сдержанности. Иными словами, политика первой разрядки строилась на принципе изоляции конфликтных устремлений.
Это был статический вариант стабильности, который предполагал, что все внимание СССР и США будет сосредоточено на сохранении сложившихся между ними соотношений в силовом (паритет) и географическом смысле (сферы влияния). В его основе
25

лежало стратегическое сдерживание и конфронтация - но конфронтация сознательно управляемая и регулируемая. Под конфронтацией при этом понималось систематическое и более или менее симметричное противопоставление сторонами своих действий друг другу.
Взаимный страх и реальное осознание своей уязвимости, которое впервые возникло в Москве и Вашингтоне в дни карибского кризиса октября 1962 г., были дополнены комплексом формальных договоренностей об укреплении механизмов кризисного управления в чрезвычайных ситуациях, некоторых принципиальных основах взаимоотношений между двумя сверхдержавами. Обобщенным выражением и символом стабилизации международных отношений была подготовка Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинкский акт 1975 г.). После него, условно говоря, в мире и формально утвердилась "конфронтационная стабильность"40 как вид статической. Она определяла структуру международных отношений приблизительно с 1962 по 1991 г.
б) Стабильность и конфигурация международной структуры: "плюралистическая однополярность"
Идея "конфронтационной стабильности", неполным аналогом которой в западном интеллектуальном обиходе можно считать выражение "длинный мир", предложенное Джоном Льюисом Гэддисом41, была, строго говоря, порочна, так как эта модель была основана на симметрии страха перед взаимным уничтожением. Но в реальности она содействовала укреплению мира, снижая шансы прямого столкновения СССР и США. Стабилизация мировой системы с конца 60-х до конца 70-х годов была столь зримой и непривычной после почти четырех десятилетий напряженности, что она вызвала энергичную интеллектуальную реакцию со стороны политологов. В центре внимания была взаимосвязь стабильности с той или иной конфигурацией международной структуры. Речь шла о том, можно ли было ожидать в условиях "биполярно зарегулированной" структуры мира в 70-х годах тех же результатов, каких удавалось достичь в удачные периоды классической многополярности XIX в.
26

Под многополярностью в этой работе понимается структура международных отношений, при которой в мире существует несколько ведущих держав, сопоставимых по совокупности своих военно-силовых, экономических, политических возможностей и потенциалу идейно-политического влияния. Биполярностью уместно считать ситуацию, при которой существует значительный отрыв только двух государств от всех остальных членов международного сообщества по совокупности возможностей, которые перечислены выше42.
Инициаторами полемики стали американские ученые Карл Дойтч и Дэвид Сингер, весной 1964 г. опубликовавшие свой труд "Многополярные системы государств и международная стабильность"43, в котором стабильность увязывалась с наличием многополярности. Их идеи вызвали критику со стороны тех, вето не только допускал стабильность возможной в условиях биполярности, но и считал двуполярную структуру лучше приспособленной для сохранения мира. Самым ярким выразителем последней точки зрения был К. Уольтц, вступивший в полемику с К. Дойтчем и Д. Сингером сразу же после выхода в свет их статьи собственной публикацией в 1964 г., и к 1979 г. обобщивший свои аргументы в крупной работе "Теория международной политики"44.
Этот труд, ставший классикой международно-политической теории, задал высокий профессиональный уровень продолжающейся до настоящего времени дискуссии вокруг проблемы обеспечения стабильности, но одновременно и ограничил ее проблемные рамки. Полемике с ним, и в то же время развитию, уточнению и проверке сомнениями его построений посвящен длинный рад книг, десятки статей и других публикаций последующих авторов45. Со второй половины 80-х годов среди оппонентов К. Уольтца более других известность приобрел американский историк Дж.Л. Гэддис.
Дискуссия сконцентрировалась на двух положениях. Во-первых (здесь тон задавал Дж.Л. Гэддис), К. Уольтца обвиняли в абсолютизации роли международной структуры. Под структурными факторами он понимал биполярность и высокую степень независимости противостоящих центров друг от друга. Фактор ядерного оружия Уольтц учитывал, но долгое время (до конца 80-х годов) не придавал ему решающего значения46. Он стремился показать, что структура межгосударственных отношений наделена определенной мерой функциональности сама по себе, обладает некоторой
27

автономной стабилизирующей функцией, то есть органической способностью тяготеть к равновесию. В этом смысле, по его логике, естественным тяготением к равновесию-стабильности наделены и многополярные, и двуполярная структуры. Но это присуще им в разной степени, и биполярность с точки зрения стабильности надежнее. П. Виотти и М. Кауппи, достаточно нейтральные комментаторы теории Уольтца, отмечали, что по его мнению, государства подобны биллиардным шарам на столе, которые сколько бы они ни катались, в конце-концов все равно замрут в состоянии покоя по крайней мере до тех пор, пока их снова из него не выведут47.
Дж.Л. Гэддис, напротив, акцентировал внимание на определяющем влиянии, которое на международную стабильность оказывает внешнеполитическое поведение отдельных государств. Он признавал стабильность биполярного мира, но считал ее производной не от самой двуполюсной структуры, а от особенностей поведения сверхдержав в условиях ядерного противостояния. Фокус его анализа смещался к исследованию традиционных политикоформирующих факторов - влиянию материальных интересов, представлений о безопасности, роли личности в политическом процессе. Гэддис не отрицал стабилизирующей роли биполярности, но отмечал, что наряду с чисто структурными факторами, такими как силовой отрыв двух сверхдержав от остальных государств и высокая степень независимости противостоящих центров друг от друга, стабильность мира определялась преимущественно "поведенческими" характеристиками межгосударственных отношений осознанием разрушительной силы ядерного оружия и качественного рывка в прогрессе средств разведки и слежения, постепенным отказом СССР и США от наиболее острых форм идеологического противостояния48.
Во-вторых, как уже говорилось, несогласия вызывала точка зрения К. Уольтца на биполярность. Обосновывая свою точку зрения, он указывал, что в условиях ядерного противостояния решающую роль приобретает такой фактор, как уверенность каждой из сторон в отсутствии у гипотетического противника намерения нанести первый удар. При биполярности, когда число участников конфронтации минимально, наименьшей является и неопределенность. Значит, фактор неуверенности легче всего поддается контролю49. Наоборот, расширение числа участников противостояния повышает вероятность общего конфликта. "Многополюсный мир
28

был очень стабильным, но одновременно, к несчастью, и слишком предрасположенным к войнам", - указывал он в конце 1993 г. в своей новой работе, написанной уже после распада СССР и во многом подводящей итог многолетним размышлениям об эволюции международной структуры50.
Сторонники противоположного мнения, начиная с К. Дойтча и Д. Сингера, тоже указывали на важность фактора неуверенности в условиях конфронтационной стабильности. Соглашались они и с тем, что при многополярности уровень неопределенности в международных отношениях существенно выше. Но, по их мнению, возросшая неуверенность и должна оказывать сдерживающее влияния на всех участников противостояния, удерживая каждого из них от применения силы51. В поддержку этой аргументации П. Хьюс, Л. Гелпи и Д.С. Беннет в своем новом исследовании о закономерностях эскалации военных противостояний между великими державами утверждают, что считать многополярность фактором, повышающим вероятность кризисов, можно лишь в том случае, если в системе международных отношений "число государственных лидеров, готовых к риску, значительно превысит число лидеров, от него уклоняющихся"52.
Вклад в дискуссию внесли и специалисты в области политической экономии. Их влияние стало ощущаться начиная с 70-х годов, когда в их среде была сформулирована получившая широкую известность в начале 80-х годов теория "гегемонической стабильности". В законченном виде (в прочтении известного американского политолога Джозефа Ная) она оказалась сплавом политико-экономических обобщений с прикладным анализом под углом зрения национальной безопасности и соотношения сил в мире.
Автором термина "гегемоническая стабильность" принято считать профессора Гарвардского университета Роберта Кохейна, впервые "запустившего" его в 1980 г. Он предложил его как общее название для разработок нескольких не связанных между собой исследователей в области мировой экономики, которые под разными углами зрения анализировали роль лидерства в мировых связях. Одновременно с Р. Кохейном по сути дела идентичный взгляд высказал профессор Принстонского университета Роберт Гилпин, специалист по политической экономии, хотя он первоначально предпочитал пользоваться в своих рассуждениях словом "лидерство" вместо "гегемония". Оба профессора были заинтере
29

сованно, но вполне критически настроены к самой идее "гегемонической стабильности". Однако оказалось, что они, дополняя и разбирая работы друг друга, своими публикациями, во-первых, обозначили понятийный круг анализа, а во-вторых, способствовали широкой популяризации самой идеи "гегемонической стабильности" в академическом сообществе.
Изначально концепция адресовалась сфере мирохозяйственных связей. Однако Дж. Най вывел разговор за рамки экономполитических обсуждений, устранил несообразности узко экономического подхода и выстроил цельную политико-военно-экономическую теорию, которая была приложена им к реалиям рубежа 80-х и 90-х годов.
В основе концепций гегемонической стабильности лежало допущение относительно того, что для стабильного развития (мировой экономики - по Р. Кохейну и Р. Гилпину, или мира в целом - по Дж. Наю) требуется явное ("гегемоническое") преобладание в международных отношениях какой-то одной державы. По определению, совместно данному Р. Кохейном и Дж. Наем в 1977 г., под гегемонией понималась международная ситуация, в которой "одно государство является достаточно сильным, чтобы утверждать основные правила, регулирующие межгосударственные отношения, и обладает волей поступать таким образом"53. По мнению Р. Кохейна, государство может стать гегемоном, если его положение будет обеспечивать ему контроль над сырьевыми ресурсами (1); источниками капитала (2); рынками (3); и конкурентные преимущества в производстве наиболее высокоценных товаров (4)54.
Феномен гегемонии при этом рассматривался с безоценочных позиций - он не восхвалялся, но и не осуждался, только фиксировался". В восприятии авторов теории, гегемоническое доминирование не обязательно должно было навязываться силой. Оно могло сложиться в силу объективных обстоятельств - наличие передовой экономики, отстраненность от вызванной войной разрухи и т.д. Более того, Р. Гилпин подчеркивал, что для утверждения гегемонической стабильности требуется "значительная степень идеологического согласия". "Если другие страны начнут считать действия гегемона эгоистичными и противоречащими их собственным политическим и экономическим интересам, гегемоническая система сильно ослабнет", - писал он55. В качестве примера "чисто" гегемонической стабильности большая часть авторов называла
30

период с 1815 г. по начало XX в., когда мировым гегемоном была Британия. Многие исследователи считали, что аналогичная ситуация сложилась и в первые два десятилетия после второй мировой войны, когда роль "стабилизирующего" гегемона выполняли США.
Однако в таком виде эту теорию можно было воспринимать всерьез, ограничившись анализом экономических реалий XIX в. Применимость ее к послевоенному времени вызывала сомнения, так как приходилось абстрагироваться от факта существования не только СССР и зависимых от него стран, но и Китая. Не удивительно, что у Дж. Ная возникло желание скорректировать концепцию.
Насколько можно судить, ему импонировала сама идея стабильности в условиях преобладания одной державы - преобладания, к тому же (не будем забывать тезис Р. Гилпина), существующего с согласия "ведомых". Пафос его опубликованной в 1990 г. книги56 о мировом лидерстве воплощен в стремлении спрогнозировать контуры будущей мировой структуры, в которой, как можно было предположить через пять лет после начала "перестройки" в СССР, биполярности в ее классическом виде могло и не быть. Тем важнее было проработать варианты единоличного лидерства США - и теория гегемонической стабильности в этом смысле давала необходимый концептуальный каркас.
В духе здорового скептицизма Дж. Най оспорил тезис о двадцатилетнем гегемоническом преобладании США после второй мировой войны (1945-1965 гг.), также как и об упадке США в 1973-1990 гг. Его собственный анализ показывал, что упадок США происходил с 1950 по 1973 гг., а после 1980 г. практически приостановился - что противоречило утверждениям экономической школы гегемонической стабильности57. Более того, конечный вывод Дж. Ная состоял в том, что в военном отношении Соединенные Штаты вообще не были гегемоном за обозреваемый период ни разу, поскольку их всегда уравновешивала мощь СССР58.
Теория гегемонической стабильности, содержавшая рациональное зерно, не могла не вызвать возражений прежде всего со стороны сторонников видения мира как эволюционирующего к многополярности. В качестве указания на наступление таковой в экономической области обычно ссылались на ослабление позиций США в мировом хозяйстве, символом чего стала отмена американской администрацией в 1971 г. золотого стандарта. В политике
31

воплощением многополярности, как утверждалось, была независимая линия Китая. Дж. Най не уклонялся от учета этих обстоятельств, но его точка зрения состояла в том, что ни то, ни другое не могло изменить базисной структуры послевоенных межгосударственных отношений, хотя и внесли в нее новые элементы59.
Распад СССР вызвал оживление сторонников интерпретации мира 90-х годов как многополярной системы. Теперь в основе этой аргументации лежал весомый факт разрушения одной из двух основ биполярности в том виде, как она существовала в 19451991 гг. Но, как представляется, случившееся само по себе не содержит никаких указаний на контуры будущей мировой структуры, оно лишь с определенностью свидетельствует о достаточно радикальном сдвиге в прежней. В самом деле, экономическая и политическая ситуация в России и сопредельных с ней государствах бывшего СССР настолько сложна, что говорить о ней или СНГ как о полноценном глобальном "полюсе", очевидно, не приходится. Но одновременно сохраняется по-прежнему огромный силовой отрыв всего только двух стран мира - США и России - от всех остальных членов международного сообщества по совокупности своих военных возможностей. Между тем, наличие такого отрыва как антипода сопоставимости возможностей сразу нескольких государств и является основанием для различения биполярности от многополярности, как об этом уже говорилось выше. Поэтому нынешнюю реально существующую мировую структуру можно обозначить не вполне корректным словом "полутораполярность", под которой подразумевается наличие все же двух основных полюсов, из которых один (американский) значительно превосходит второй.
Сдержанно-скептические мнения по поводу многополярности в теоретико-аналитической литературе встречаются часто - в отличие от историко-публицистической ветви политической науки. Даже Н. Ренгер, представляющий британскую школу политологии, традиционно критически настроенный к существованию биполярного мира, в ходе своих рассуждений приходит к выводу о том, что разрушение порядка "холодной войны", как он его называет, "не автоматически означает возвращение в многополярность, если под ней понимать традиционное равновесие сил, как оно существовало между великим державами в XIX веке"60.
32

Осторожен в оценках и приобретающий известность японский теоретик Акихико Танака (подобно европейской, японская политология не проявляла особого энтузиазма по поводу американосоветского двудержавного доминирования). Он считает, что в военном отношении после войны в Персидском заливе (1990-1991 гг.) мир стал однополярным (единственный полюс - США); в экономическом - трехполярным (США, Германия, Япония); в организационно-политическом - пятиполярным (США, Британия, Франция, Россия, Китай). Под организационно-политическим потенциалом при этом А. Танака понимает накопленный политико-дипломатический опыт и способность государства к эффективному политическому реагированию на события в мире через механизм Совета Безопасности ООН и иными способами. Структура мира по А. Танака предстает в виде сложной формулы 1-3-561.
Число цитат можно умножить. И все же некоторые обобщения необходимы. Во-первых, "энтузиасты" и "скептики" многополярности в сущности сходятся в том, что разрушение Советского Союза повлекло за собой достаточно радикальную трансформацию мирополитической структуры и означало распад биполярности в чистом виде. Во-вторых, и в этом тоже существует консенсус, США остались единственной "комплексной" сверхдержавой, которая, несмотря на относительное снижение уровня ее преобладания в отдельных областях международных отношений, сохраняет огромный отрыв от всех государств мира по совокупности своих возможностей.
Следовательно, размышлять и структуре будущего мира уместно в русле понимания скорее роли США в международном сообществе, чем сообщества как такового. Соединенные Штаты, не взирая на заявления политиков, не смотрят и не готовятся смотреть на себя как на рядового члена даже западного мира, не говоря о мире вообще. Пересмотр американских взглядов на международную систему определяется стремлением сократить бремя прямой зарубежной ответственности через его рационально-критическое переосмысление. Магистральная линия в этом смысле - отказ от непосредственного контроля в пользу опосредованного, но эффективного) влияния. Даже самые сильные партнеры и конкуренты США, включая Россию и Китай, не в состоянии блокировать это влияние, а значит они вряд ли могут повлиять на базисный факт: США заняли центральное место в мирополитической структуре.

3-1064 33

Эта констатация не равнозначна указанию на главенствующее положение США в мировой иерархии. В той мере, как и сама иерархия, иерархичность, предполагающая жесткую ориентацию на главенство и подчинение, утрачивает смысл в мире, который ушел от одного типа глобального противостояния и не пришел к другому. С распадом СССР старая "вздыбленная" структура биполярного противостояния "распласталась" - реорганизовалась в более нейтральную центро-периферийную форму62. Однако под центром в ней вряд ли можно понимать только США. Скорее таковым является плотно окружающая их группа шести из семи имеющихся передовых индустриальных и демократических стран мира. И в той мере, как эта группа является так или иначе сообществом, можно говорить не о наступлении многополярности, а скорее об изменении природы, размягчении, дозированной "плюрализации" однополярного лидерства США в мире, при том, что в самом лидерстве сомневаться преждевременно. Рассуждение, следовательно, уместно повернуть к оценке тенденции к "плюралистической однополярности" с точки зрения международной стабильности.
в) Динамическая стабильность: "согласие на перемены"
"Плюралистическая однополярность", очевидно, перекликается с идеей гегемонической стабильности по крайней мере в том смысле, что обе исходят из допущения о доминировании одной державы. Но между ними, как представляется, есть существенные различия. Теория гегемонической стабильности вырастала практически исключительно на базе представлений и опыта статических форм стабильности, связанных с представлениями о жесткой иерархичности международной системы, где подвижность и колебания безоговорочно приносились в жертву постоянству и неизменности.
В мирное время после 1945 г. в такой системе межстрановые противоречия либо загонялись вглубь (вариант взаимодействия сильного партнера со слабым даже в рамках союзнических отношений [США - Тайвань, США - Япония 50-х и 60-х годов, СССРПольша и т.д.]); либо изолировались друг от друга, если оба партнера были сильными (разрядка по Г. Киссинджеру). И в том, и в другом случае мир удавалось сохранить, хотя была противоесте
34

ственность своего рода в том, каким образом это достигалось. Но статическая стабильность оказалась не единственной формой обеспечения устойчивого развития международных отношений.
Не решаясь сформулировать вопрос так определенно, профессор Университета Восточной Англии Ричард Крокэт довольно близко к тому подходит. Справедливо критикуя известные по литературе описания-определения стабильности, он замечает: "Очевидно, стабильность не равнозначна статике. В понятие стабильности входит идея адаптации к изменениям, хотя, предположительно, к изменениям в неких пределах. Определить, каковы эти пределы, задача теоретиков стабильности"63.
Столь же справедливым кажется и его упрек мэтрам теории тяготеющему к бихевиоризму (но не признающему себя его сторонником) Дж.Л. Гэддису и структуралисту К. Уольтцу, - которым в их анализе в равной мере "явно трудно принять в расчет возможные изменения в системе"64. И это притом, что в последние годы, например, сам Дж.Л. Гэддис стал (правда, больше порицая своего неизменного оппонента К. Уольтца, чем критикуя себя) ссылаться на "статический характер выводов структуралистов неспособность принимать в расчет изменения", что, по его признанию, "сделало их подход не намного лучше подготовленным к предвидению быстрых драматических перемен, которые привели к концу холодной войны, чем тот, что свойствен бихевиористам"65. Как бы то ни было, теоретики международных отношений все еще не вполне осознали и оттого, вероятно, не признали значимость того обстоятельства, что за 70-е - 80-е годы в мире возникла новая модель стабильности - иная, чем статическая в ее конфронтационном варианте.
Различие между статической стабильностью по Г. Киссинджеру и этой новой, динамической, состояла в самом принципе отношения к межгосударственным противоречиям. В статической модели, как уже говорилось, все определял принцип изоляции потенциально конфликтных устремлений, в динамической - логика умножения совпадающих66. В таком случае противоречия не обязательно нужно было изолировать друг от друга, они могли соприкасаться и взаимодействовать, будучи уравновешенными общими интересами, привязывающими державы друг к другу. Соответственно, задача стабилизирующих усилий во многом оказывалась
3* 35

связанной с формированием и расширением этой сферы совпадающих устремлений67.
Классическим примером динамической стабильности являются отношения США с Японией в 80-х и 90-х годах. Между двумя странами систематически воспроизводятся острые противоречия в ряде важнейших областей двусторонних связей68. Печать, аналитики и политические деятели обеих стран начинают всерьез размышлять об опасности разрушения их союза. Тем не менее, американо-японские связи сегодня - наиболее мощный, динамически развивающийся комплекс отношений в мире, поскольку сфера совпадающих интересов и устремлений обеих стран в военной, политической и хозяйственной областях делает разрыв между США и Японией невозможным без того, чтобы национальным интересам каждой из двух стран не был нанесен невосполнимый ущерб. При таком уровне взаимопроникновения присутствие противоречий в перспективе работает на укрепление партнерства, так как при совпадении принципиальных взглядов на невозможность разрыва стороны вынуждены работать над преодолением разногласий, накапливая опыт и совершенствуя механизм адаптации к периодически возникающим потрясениям.
Определяющим условием формирования динамической модели стабильности была тенденция к взаимозависимости как общемировое явление. Момент ее острого осознания связан с "нефтяными шоками" и структурно-экономическими катаклизмами с начала 70-х по начало 80-х годов. В этот период американо-японские отношения и начали продвигаться к взаимному сращиванию экономических структур, достигшему к концу 80-х годов степени необратимости.
Американо-японские отношения - наиболее впечатляющий пример динамической стабильности.
К воспроизводству их модели (с соответствующими поправками) продвигались США и СССР, когда в годы "перестройки" (1985-1991 гг.) М.С. Горбачев и президенты Р. Рейган и Дж. Буш пытались преобразовать советско-американскую конфронтацию в партнерство - трансформировать конфронтационный вариант биполярности в кооперационный. Достигнуть этого мыслилось не через изоляцию конфликтных, а через расширение сферы совпадающих интересов держав - в чем и состояло функциональное отличие второй разрядки от первой.

36

Наконец, к динамическому типу стабильности тяготеют связи в рамках некоторых обширных фрагментов постсоветского пространства - например, между Россией и Украиной, в отношениях между которыми потенциальная острота проблемы Крыма гасится осознаваемой обеими сторонами неприемлемостью конфликта. Этот пример в нашем тексте менее случаен, чем может показаться. Он интересен не своей замысловатой этнопсихологической и политикоправовой спецификой. Динамическая стабильность между Россией и Украиной позволяет установить связь между общетеоретическими дискурсами и спецификой восточноазиатского региона. Связь эта определяется присущим российско-украинским связям сочетанием динамического типа стабильности с относительно невысоким уровнем их структурной организации (неразвитость договорно-правовой основы отношений, превалирование неформальных и полуофициальных форм урегулирования трений, преобладание практического сотрудничества над его концептуализацией и т.п.). Случайно или нет, но именно такое сочетание, с поправками на региональную и историческую специфику, характерно для тихоокеанской Азии.
1.3. Типы стабильности и региональная специфика
а) Формы стабильности и структурированность региональных отношений
Тезис о будто бы присущей азиатско-тихоокеанскому региону большей нестабильности по сравнению с Европой - общее место в трудах 70-х и 80-х годов69. Эта точка зрения, основанная на "здравом смысле" и внешне очевидной констатации, тиражировалась в десятках публикаций. Даже поколение специалистов, заявивших о себе в годы "перестройки", не пыталось ни опровергнуть, ни поставить его под сомнение, несмотря на характерный для 19881991 гг. импульс дать новую трактовку обстановки в Восточной Азии70.
Между тем, для уточнения оценок есть основания. Сегодня уже очевидно, что относительно менее стабильной ситуация в Азии могла казаться только на фоне "конфронтационной" стабильности зажатой в тиски противостояния НАТО и Варшавского
37

договора Европы. С распадом последнего, начавшимся вскоре за ним национально-территориальным переделом в Югославии, разрушением СССР и возникновением войн на постсоветской территории ситуация в Восточной Азии перестала укладываться в стандартные представления о критериях стабильности и нестабильности. На сегодняшний день в регионе нет ни одного конфликта, сопоставимого по интенсивности с войнами в Югославии, Таджикистане и Закавказье. С долей осторожности можно предположить, что нет явных оснований ожидать возникновения таковых в ближайшем будущем.
Представляется уместным поставить вопрос о возникновении в Восточной Азии за последние десятилетия механизма неформализованных, полуофициальных политико-дипломатических связей и отношений, которые во взаимодействии с местными формализованными структурами обеспечения экономического взаимодействия и безопасности продемонстрировали достаточно высокий уровень способности амортизировать перепады в региональной политической обстановке, предупреждать крупномасштабный конфликт, а также компенсировать возникающие ограниченные нарушения устойчивости региональной подсистемы.
Тип этой стабильности, как очевидно, является иным, чем европейский - сообразно тому, что исторический, геополитический и иной фон Восточной Азии сильно отличается от того, на котором складывались последовательно сменявшие друг друга в XVIIXX веках структуры региональных отношений в евро-атлантической части мира. Опыт последней, между тем, во многом определил нормативность мышления теоретиков и практиков международных отношений. Поэтому за эталон стабильности был принят единственный ее - статический - вариант, действительно почти в чистом виде существовавший в Европе с начала 60-х по начало 90-х годов.
Оттого непривычно "колеблющийся", не структурированный жесткими обязательствами тип региональной структуры, который успешно удерживает регион от общего конфликта, внешне казался примером хронической нестабильности - хотя устойчивый, даже устойчиво низкий, уровень этой нестабильности должен был бы бросаться в глаза. Ситуация отсутствия "большого" конфликта или его реальной угрозы сохраняется в АТР с начала 70-х годов - около 20 лет. Для сравнения стоит вспомнить, что в Европе "порядок
38

О. Бисмарка" продолжался не более 15 лет (хотя, строго говоря, только десять - с момента заключения союза с Австро-Венгрией и Россией в 1879 г. до отставки самого О. Бисмарка в 1990 г.); а венский порядок образца Священного Союза - даже того меньше. Включив в оборот понятие динамической стабильности, можно полагать, что в Восточной Азии складывается региональная модель стабильности динамического типа; процесс этот достиг среднего, уровня зрелости, хотя, по-видимому, еще далек от завершения.
В самом деле - 40-летнее вялотекущее противостояние в Корее; длящееся более трех десятилетий негласное согласие сторон на сохранение статус-кво в Тайваньском проливе; полусимволический почти 50-летний территориальный спор Японии с СССР и Россией в рамках почти безупречного дипломатического этикета; наконец прагматично выверенные, не всегда дружелюбные, но устойчивые вот уже около 20 лет отношения СССР/России с Китаем; Китая - с США и Японией. Вьетнам с его, возможно, наиболее острым после успехов 1973-1975 гг. (окончание вьетнамской войны и объединение с Югом) "синдромом победителя" после периода в конечном счете неудачных силовых демонстраций вот уже около двух десятилетий сохранял временами не свободные от настороженности, но вполне стабильные и далекие от конфликта отношения с государствами АСЕАН, которые в 1995 г. переросли в тесное партнерство. Даже конфликт в Камбодже после прекращения в 1978 г. силами Вьетнама самоистребляющего правления режима Пол Пота приобрел черты "внутренней компенсированности", своего рода "войны по правилам", от которой страдало местное население, но которая выплескивалась вовне в основном в гуманитарной проблеме кампучийских беженцев.
В литературе оценки положения дел в Восточной Азии начинают меняться. Некоторые регионоведы начинают признавать уровень стабильности в регионе достаточным. В этом смысле впереди военные теоретики. Сослаться следует прежде всего на Томаса Вилборна, ведущего эксперта по восточноазиатским делам американского Института стратегических исследований. В 1994 г. в авторском разделе аналитического обзора региональной ситуации он определенно заключил: "Восточная Азия и западная часть Тихого океана остаются районом большой экономической силы и относительной стабильности во всем, за исключением Корейского полуострова"71.

39

В другой своей, более ранней, работе он дал и свое видение региональной стабильности - наиболее близкое к адекватному из всех, встречавшихся в доступных для анализа публикациях: "Региональную стабильность в качестве цели внешней политики США следовало бы определять не как статус-кво и не как предсказуемость отношений в области безопасности с предполагаемым противником (за исключением положения в Корее), но совершенно точно как среду (environment), в которой лидеры региона считают положение своих стран в достаточной степени безопасным для того, чтобы они могли продвигаться к осуществлению национальных и международных задач без опасений по поводу внешних угроз и необходимости отвлекать избыточные средства на вооружения и военные нужды"72. Непривычное, оригинальное определение, интересное еще и тем, как удачно автор оттенил логическую оппозицию - статус-кво и предсказуемость военной политики, с одной стороны, и среда, окружающее пространство - с другой.
Две черты кажутся характерными для ситуации в регионе. О первой из них написано много. Она - в слабой структурированности региональных отношений в области политики и безопасности, выражающаяся в отсутствии достаточно мощных и претендующих на всеобъемность многосторонних блоков. Двусторонние союзы в области безопасности превалируют, но и они не типичны. Четко фиксированные обязательства и объединяющие цели не характерны.
Вторая черта - иной, чем в Европе порог, отделяющий "запредельную" конфликтность от "нормативной". Под первой понимается та, что неминуемо повлечет за собой общерегиональную войны, под второй - та, при которой мир в регионе в целом может сохраниться. Политики и общественность предпочитают не касаться этого существующего на практике различия, ибо как факт международной жизни оно аморально. В анализе же - от этой реальности трудно абстрагироваться. Тем более, когда важно констатировать: в отличие от Европы 1945-1991 гг., где любой конфликт мог считаться потенциально "запредельным", в Восточной Азии наличие нескольких "нормативных" конфликтов оказалось совместимым с сохранением мира на общерегиональном уровне.
Большая конфликтность мировой периферии по сравнению с центром отчасти - побочный результат политики сверхдержав. Принятая администрацией Дж. Кеннеди в начале 60-х концепция
40

"гибкого реагирования" (flexible response) определила "правила игры" США и СССР таким образом, что потенциал конфликтности был вытеснен с глобального уровня на региональный, из сферы советско-американских отношений - на периферию. При конфронтационной стабильности сохранить общий мир по-иному было и нельзя: движение системы не могло прекратиться по воле политиков, значит противоречия развития должны были возникать. Их потенциал должен был неизбежно тяготеть к саморазрешению - и перенапряжения сбрасывались через региональные конфликты или войны малой интенсивности. Стабильность по сути дела распространялась избирательно - только на глобальный уровень и на Европу.
В других частях мира конфликты не были исключены. Или даже молча подразумевались. По-видимому, к цинизму великодержавного согласия, лежащего в основе такой стабильности, следует отнести замечание Р. Купера, в числе слабостей системы времен холодной войны назвавшего отсутствие в ней морали, даже по сравнению с XIX в., когда все же существовали рационалистические основания равновесия и правительства большинства стран их признавали73.
Но дело не только в моральных оценках. Мировая периферия или отдельные ее части были поставлены сверхдержавами в такое положение, при котором странам соответствующих условно второстепенных (по сравнению с Европой, конечно) регионов в обеспечении стабильности приходилось больше ориентироваться на собственные усилия, чем на прямую вовлеченность обоих глобальных полюсов силы, каждый из которых (США - после окончания вьетнамской войны в 1973 г., а СССР - после начала афганской в 1979 г.) с настороженностью воспринимал перспективы нового расширения сфер своей прямой военной ответственности за рубежом.
Оказавшись в каком-то смысле предоставленный самому себе, периферийный мир должен был дать собственный иммунный ответ на ослабление сверхдержавной активности. Должны были сработать какие-то защитные механизмы региональной подсистемы, которая в противном случае могла погибнуть. В той же мере, как очевидно, что этого не произошло, уместна и постановка вопроса о формировании в Восточной Азии собственной модели стабильности на основе сочетания малых конфликтов с общей заинтересованностью местных стран в региональном мире, несмотря на них.

41

Для возникновения в Восточной Азии особой модели стабильности имелись основания - структурные, геополитические и политико-психологические. Отношения в Восточной Азии тяготели, если следовать терминологии современного русского исследователя Валерия Алтухова, к "кольцевой" пространственной структуре развития74, тогда как в Европе - к лучевой. Иными словами, европейские интересы и страхи "пронизывали", как лучи, всю толщу европейских дел, придавая большинству вопросов безопасности отдельных стран общеевропейское значение. В этом сказывались геополитические условия Европы (малое пространство, высокая коммуникационная проницаемость). Не удивительно, что в Европе оказалась сильной традиция централизации и стремление к ней в форме почти непрерывной борьбы за гегемонию.

стр. 1
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>