<< Предыдущая

стр. 2
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

В Азии в силу многих причин "сквозные" проблемы безопасности отсутствовали, по крайней мере, до перехода в активную фазу японской экспансии в 30-х годах XX в. В Восточной Азии своего регионального центра, за исключением относительно краткого периода доминирования Японии в 30-х - начале 40-х годов, не сложилось. Регион не знал традиции чередования периодов гегемонии то одной, то другой наиболее мощной страны, как это было типично для Европы. Военно-политическая централизация, сопоставимая с той, что возникала в Европе на протяжении большей части XIX и XX веков, в тихоокеанской Азии не состоялась. В этой части мира превалировали горизонтальные отношения - здесь существовали замкнутые и относительно взаимно изолированные "кружки" или очаги интересов безопасности, из которых ни один не был общерегиональным - слишком пространным был регион и слишком специфичными были военные угрозы в его отдельных частях.
В психологическом смысле, все европейские страны были настолько сильно вовлечены в общеевропейские же проблемы, что, можно сказать, в известном смысле в Европе вообще не было "периферии" ("низа") - по контрасту с "центром" ("верхом") так сильно был структурирован этот "низ" и так глубоко он был "вертикально" интегрирован в общеевропейские дела.
В Азии о вертикальной структурированности подсистемы можно было говорить лишь постольку, поскольку колониальные державы пытались манипулировать колониями. Сами колонии, национальные интересы местных элит, были сугубо "горизонтальными", местническими, региональными. И в той мере, как национализм
42

отвергал политику колониальных держав, идея вертикальной интегрированности, самовключения в дела европейских государств оставалась для местных элит чуждой. Понятия централизации и иерархичности, привычные и считавшиеся полезными в Европе, в Азии казались чужеродными, непонятными и - более того - опасными. Между тем, идея многосторонних блоков для обеспечения безопасности как раз эти идеи централизации и иерархии и воплощала. Отчасти поэтому, органически совмещаясь с европейской психологией, она не сопрягалась с восточноазиатскими реалиями.
Когда в Европе после второй мировой войны появились новые претенденты на верховенство/гегемонию - СССР на востоке и США на западе - "центро-лучевая" традиция межгосударственных отношений не противодействовала и даже способствовала быстрому оформлению региональных центров-блоков. В Восточной Азии на фоне отсутствия явных для большинства местных стран очертаний потенциального центра-гегемона попытки перенести европейский опыт многосторонних союзов наталкивались на непонимание как не соответствующие туземной традиции "круговых" (горизонтальных) отношений.
Разумеется, после 1945 г. в Восточной Азии за место регионального центра-гегемона боролись по крайней мере две державы: Советский Союз и Соединенные Штаты. Однако такой центр в АТР так и не возник - не столько из-за ошибок "верха" (лидирующих сверхдержав), сколько в силу объективного отсутствия "низа" - более или менее многочисленной группы слабых стран, которые были бы способны и согласны стать опорой общерегиональной иерархической структуры, построенной по типу европейской75.
Стоит указать на многозначительное противоречие. Европейская политико-интеллектуальная традиция располагает огромным преимуществом в теоретических разработках проблем стабильности. Но ее построения скованы открытиями эпохи конфронтационной стабильности. На Западе только начинается поворот к выявлению подлинной роли динамики в международных отношениях. Исторически более передовая, гибкая и в этом смысле обладающая более обширными возможностями форма динамической стабильности стала складываться в условиях отставания восточноазиатской подсистемы отношений от европейской по уровню ее структурной организации. Напрашивается допущение, что сам по себе высокий
43

уровень организации системы не является ключевым условием обеспечения стабильности и в этом смысле не обязательно должен рассматриваться как приоритет рациональной политики государств.
Структурно неоформленные связи в принципе способны обеспечивать (и, как об этом еще будет говориться, действительно обеспечивают) подчас не меньший амортизирующий эффект, чем тот, который дают отношения, формализованные в блоках типа НАТО, Манильского пакта (СЕАТО) и т.п. Более того, они могут быть более гибкими и адекватными региональной обстановке в условиях, когда (как, например, это сложилось в Восточной Азии) отсутствует ясно выраженное и общепризнаваемое представление о потенциальной угрозе. Это наблюдение подвигает к постановке вопроса о том, что сама эта структурная неоформленность может быть на самом деле просто иным способом самоорганизации - самоорганизации, в которой ключевую роль играют не страны-лидеры, а малые и средние государства, не способные к роли самостоятельных несущих элементов региональной структуры и поэтому обычно воспринимаемые в качестве регионального "фона" или элементов пространства.
б) Субъектные ("лидерские") и объектный ("пространственный") типы структур
Анализ литературы показывает, что большинство теоретиков ограничивается рассмотрением субъектной стороны обеспечения стабильности: усилия авторов сконцентрированы на исследовании наиболее мощных субъектов мировой политики. Подразумевается, что эти импульсы и определяют содержание межполюсных отношений. Такой подход представляется оправданным - в той же мере, как очевидна невозможность прийти к серьезным обобщениям, не отрешившись от малозначимых деталей, - например, от учета роли каждого из множества малых и слабых государств. Но сказанное не снимает вопроса о недостаточности субъектного подхода на нынешнем этапе развития мирополитической системы. Этот подход может быть непродуктивным для понимания ситуаций в отдельных регионах, которые (подобно Западной Европе и Восточной Азии) далее других продвинулись по пути пространственной самоорганизации или организации регионального пространства.

44

Разумеется, противопоставление лидеров пространству во многом условно. Потому что под региональным пространством понимается совокупность всех - основных и второстепенных - участников межгосударственных отношений в рамках того или иного фрагмента мировой системы в их взаимодействии. В системной роли и лидеров, и малых стран имеются как чисто "пространственный" элемент (функция которого - олицетворять политически некую географическую протяженность; быть частью ресурсно-сырьевого ландшафта, культурно-цивилизационным компонентом или фактором регионального общественно-политического мнения), так и активная составляющая. Разница между лидером и аутсайдером определяется соотношением "фонового" и "творческого" начала во внешней политике каждого из них. И в той мере, как у одних явно преобладает второе - их условно можно именовать лидерами. Множество же разрозненных аутсайдеров по той же логике образуют окружение, которое предпочтительнее, и с уже поясненной долей условности, называть пространством, "фоном" или "средой".
Под "типичным" лидером в этой работе будет пониматься государство, обнаруживающее объективную способность и явно выраженную волю, во-первых, навязывать свое видение перспективы международного развития, оптимальных способов обеспечения мира и стабильности другим странам, сообществу государств в целом или какой-то его части; во-вторых, противостоять аналогичным устремлениям других лидеров или игнорировать их, не подрывая при этом основы собственной выживаемости в политическом и страновом качестве. Сообразно такому определению для целей конкретного анализа в последующих главах стоит ввести и понятие "типичное лидерское поведение", основными характеристиками которого, очевидно, являются: 1) тяготение к принятию односторонних решений при минимальном их согласовании с партнерами и союзниками; 2) инициативный, "опережающий", преимущественно наступательный курс в области военно-политической стратегии и дипломатии; 3) стремление расширить участие и повысить свое влияние в мирополитических процессах, убедить или заставить международное сообщество "считаться с собой"; 4) склонность к мессианству (политическому, также как и культурному, экономическому и т.д.).
Конечно, лидеры и пространство неодинаково могут влиять на ситуацию. Всегда существовал разрыв в функциях, которые
45

выполняли в межгосударственных системах лидеры и все остальные государства. Первые фактически направляли или пытались направлять развитие систем, а вторые оставались более или менее безликой массой, как правило заполнявшей географические и/или политические ниши между основными игроками. В той же мере, как практически все описанные до сих пор системы отношений строились на бесспорном преобладании разного, но всегда жестко ограниченного круга наиболее сильных государств, они и могут именоваться лидерскими.
Лидерскими были все системы международных отношений, которые возникали и разрушались со времени возникновения вестфальского порядка в 1648 г.76 до разрушения ялтинско-потсдамского в 1991 г.77 Не удивительно, что и аналитики истории и теории международных отношений были склонны абсолютизировать субъектный подход. Тем не менее, приходится констатировать, что субъектный подход к изучению стабильности выводит из круга научных интересов проблему пространства - среды, в которой реализуются исходные межполюсные импульсы, которую они пронизывают - пронизывают, заметим, претерпевая изменения, искажаясь, теряя часть исходного заряда или, напротив, приобретая дополнительную энергию.
Эволюция мировой системы подвигает к тому, чтобы выйти за рамки оперирования категориями только лидерских систем. Обращение к регионоведению в этом смысле может быть продуктивным. Вряд ли можно считать оправданным сохраняющееся в течение десятилетий положение, при котором результаты исследований общего профиля механистически проецируются на регионы, тогда как случаи приложения данных анализа региональных ситуаций к общим процессам остаются единичными явлениями. Поворот к пониманию недостаточности прежних аналитических схем * только оттеняет необходимость обращения "лицом к регионам", опыт которых способен послужить основой обновления общей теории. Как отмечается в одной из западных работ, "понятие "регионализм" целиком захватило американских аналитиков стратегии, когда они впервые осознали, что холодная война закончилась". Стивен Метц резковато, но откровенно назвал этот сдвиг отходом от "грубого и косного" глобализма78.
Анализ региональных ситуаций, в частности в Восточной Азии, заставляет размышлять о необходимости выделения, наряду
46

с системами лидерскими, систем пространственных - то есть таких, в рамках которых отдельные полюсы-лидеры почему-либо оказываются не в состоянии оказывать определяющее влияние на положение дел, а степень организованности традиционных "фоновых" стран, составляющих региональное пространство, приблизилась к тому уровню, когда его сопротивление может нейтрализовать импульсы со стороны как минимум одного, наиболее мощного полюса или всех полюсов в отдельности79.
Стоит остановиться подробнее на том, что понимается под различиями структур обоих типов. Можно сказать, что полюсные системы преимущественно воплощают тип организации лидерства, тогда как пространственные, опять-таки преимущественно, - тип организации среды. В полюсных - основную стабилизирующую нагрузку выносят жесткие иерархические связи по вертикали: предельно строгая процедура принятия решений в чрезвычайных ситуациях в НАТО и Варшавском блоке - тому пример80. В пространственной - они могут отсутствовать или уступают развитости отношений по горизонтали. В Восточной Азии говорить об иерархизации политических отношений вообще нельзя. Неуместна такая постановка вопроса в отношении Манильского пакта81. Об автоматическом подчинении союзнической дисциплине нельзя говорить даже применительно к союзам США с Южной Кореей82 и Японией83.
В той мере, как для лидерских структур типично подчинение сильному, в них укоренены традиции поисков союзников. За сателлитов конкурируют, поскольку мобилизационный контроль над сателлитом (то есть возможность мобилизовать в своих интересах принадлежащие ему ресурсы, в том числе геополитические) считается важнейшим условием прочности позиций лидера-полюса.
Разнятся и преобладающие в лидерских и пространственной структурах типы взаимоотношений. В первых преобладает линейный: мощные полюса как бы заранее запрограммированы на излучение прямых адресных сигналов - в первую очередь другим полюсам-соперникам. Отсыл косвенного сигнала, конечно, возможен и практикуется. Но он не становится для полюса преобладающей формой общения, так как систематическое воздержание от прямых линейных связей может быть воспринято как признак слабости полюса и иметь для него нежелательные результаты. Чаще наоборот, полюсы "блефуют", злоупотребляя линейностью
47

в стремлении подчеркнуть свою высокую самооценку (СССР и США в отношениях друг с другом - систематически, особенно с 1946 по 1962г. и т.п.).
В пространственной структуре преобладающим выступает не линейный, а скорее опоясывающий тип связей. Не ощущая твердой (договорно-правовой, структурно зафиксированной) опоры, государства предпочитают или вынуждены по тактическим соображениям больше полагаться на косвенное взаимодействие с более сильными партнерами, на учет неопределенного числа потенциальных противодействующих сил и возможных партнеров - при этом тоже колеблющихся, настороженных и стремящихся избежать четко определенных взаимных обязательств. Подобным образом вплоть до начала 80-х годов пыталась продвинуться к решению курильской проблемы Япония. Похожим путем страны АСЕАН в 70-х и 80-х годах стремились стабилизировать проблему Кампучии, а в начале 90-х годов стали искать путь к опосредованному воздействию на пугающий их Китай. Да и подготовка к началу диалога по безопасности в Восточной Азии ведется не напрямую, между наиболее сильными державами, а "окраинно", косвенно - через обсуждения проблем безопасности прежде всего с малыми странами.
Разнятся и типы формулирования внешнеполитических задач. Для лидерских, как уже отмечалось, важен контроль, прежде всего прямой, мобилизационный. Так, Россия не изжила стремления сохранить в его пределах такие отдаленные и, по-видимому, все равно бесперспективные территории, как Таджикистан. Германия, из опасений упустить шанс легкого проникновения в республики севера бывшей СФРЮ форсировала ее разрушение. Греция, Албания, Болгария, Сербия и собственно Македония приближаются к предельной черте, за которой может оказаться неизбежным новый конфликт из-за обладания целым рядом спорных территорий, на которые они претендуют приблизительно с равно сомнительными основаниями.
В пространственной структуре преобладает борьба за влияние. Через влияние на США и повышение своей роли в японо-американском союзе за 30 лет Япония продвинулась к статусу почти великой державы, при этом не посягая на прямой контроль над какими-либо территориями, кроме крошечных четырех островов у побережья Хоккайдо, обладание которыми для Токио носит главным образом символический характер. Вдоль этой же оси сориен
48

тированы усилия стран АСЕАН, которые тоже добивались и добились расширения своих возможностей регулировать политиковоенную обстановку в своем регионе не собственными усилиями, а через воздействие на Вашингтон, Токио, Канберру, а в последнее время - и Москву.
Лидерские системы составляют по-прежнему костяк мировой структуры и опору международной стабильности. Было бы неразумно принижать их значение. Но они перестают быть универсальной моделью отношений для всех регионов мира. В каком-то смысле они начинают устаревать морально, обнаруживая свои слабости и приближаясь к пределам заложенных в них колоссальных (как мы видим на примере России), но не безграничных запасов прочности.
Возникновение "пространственной" структуры в Восточной Азии вряд ли можно объяснить только типичным для западной и советско-российской литературы указанием на ослабление традиционных мировых лидеров84. Не кажется исчерпывающим и более развернутое объяснение взаимосвязей между ослаблением одних лидеров и возвышением других, предложенное Полом Кеннеди в его эпическом труде на тему великодержавия85. Материалы самого П. Кеннеди иллюстрируют не столько процесс упадка могущества мировых полюсов, сколько его относительный характер86. Речь ведется фактически о подтягивании слабых лидеров к более сильным.
Уже упоминавшийся Ч. Доран, специально занимавшийся сопоставительным аспектом понятия "могущество", на большом фактическом материале и математически обработанной статистике привел в своей работе достаточно убедительных аргументов в пользу относительного характера ослабления позиций лидеров при сохранении ими преобладающих абсолютных позиций87. "Упадок США - это относительный феномен, более связанный с тем, что другие государства оказались способными достигнуть в системе особенно в Азии, чем с экстенсивным (и постоянным) разрушением экономической или военной мощи США", - пишет он88.
По-видимому, в ключе такой интерпретации и следует рассматривать интересующий нас феномен возникновения наряду с лидерскими структурами отношений пространственных: в его основе не столько ослабление лидеров, сколько консолидация про
4-1064 49

странства и как следствие неспособность лидеров сохранять традиционный тип мобилизационного контроля над ним. Интерес к выявлению роли пространства, строго говоря, подразумевается и в достаточно многочисленных в литературе и публицистике построениях на тему демократизации международных отношений. В задачи этой работы не входит их разбор. Важнее предложить структурное обоснование необходимости выйти за рамки анализа лидерства.
Имеется в виду, что при всей основополагающей значимости полюсов и исходящих из них импульсов ситуация в том или ином регионе зависит не только от самих этих импульсов (их силы и направленности), но и от того, как эти импульсы преломляются региональной средой, через которую они должны пройти, чтобы достигнуть адресата. Местная международно-политическая среда выступает в качестве передаточного звена или канала информации. Эта среда может быть разряженной, проницаемой или, наоборот, плотной, концентрированной. В первом случае межполюсные импульсы пронизывают среду, почти не меняясь или меняясь незначительно, и классический субъектный подход оказывается более корректным. Во втором - пространство может играть существенную корректирующую роль, само по себе приобретая черты субъектности.
В ряде случаев "помехами в канале" межполюсного обмена можно пренебречь. В других - игнорирование роли пространства способно привести к ошибочным интерпретациям. Основная сложность здесь в том, чтобы уловить момент, когда региональная среда из разряженной начинает превращаться в плотную - вплоть до того, чтобы со временем претендовать на роль большую, чем та, которую выполняет обычная проницаемая мембрана. Иными словами, задача - в определении момента возможного (но не обязательного) перерастания объектного состояния отдельных элементов пространства или пространства в целом из объектного состояния в субъектное.
Так, Китайская Народная Республика, и в США, и в СССР воспринимавшаяся в 40-х и 50-х годах как элемент проницаемой (для СССР) политико-стратегической среды89, с начала 60-х годов резко поменяла свою структурную роль. Подобным же образом страны, объединившиеся впоследствии в АСЕАН, в первые послевоенные десятилетия не могли оказывать даже слабое "преобразующее" влияние на междержавные импульсы, а к началу 90-х
50

заявили на роль регионального пространства такой плотности, что его сопротивление может блокировать общерегиональные стратегические начинания - что на практике и происходило неоднократно на протяжении 70-х и 80-х годов, когда государства АСЕАН заблокировали создание военно-политического "тихоокеанского сообщества".
Обозначив различия между лидерскими и пространственными системами, важно оговорить их соотношение с ключевыми для этой работы понятиями динамической и статической стабильности. Заметим, что такие характеристики, как "лидерская" или "пространственная" применительно к системам межгосударственных отношений, указывают на тип генерирования движущих импульсов, моментов движения системы. В отличие от них, определения "статический" и "динамический" в приложении к типу обеспечения стабильности выражают не столько исходный момент, сколько способ самоадаптации системы к противоречиям, возникающим в процессе ее развития. Иначе говоря, "лидерство" и "пространственность" характеризуют источник направляющих или корректирующих толчков, а "динамичность" и "статичность" - процесс их самопреобразования в конкретные межгосударственные отношения.
На первый взгляд, исторический опыт дает основания думать, что лидерские системы отношений тяготеют к статическим формам стабильности. Вероятно, это в реальности так и было однако только на уровне многосторонних отношений. На двустороннем - сегодня мы видим как минимум два случая (отношения США с Японией и России с Украиной), в которых сочетается лидерский тип отношений с их пребыванием в динамической стабильности. Следовательно, корректнее было бы постулировать, что лидерский тип самоорганизации систем может сочетаться как со статическими, так и динамическими видами стабильности.
Меньше ясности в вопросе с пространственными структурами - возможно, в силу незавершенности процесса их складывания и связанной с этим ограниченностью эмпирического материала. Повидимому, можно считать фактом, что восточноазиатская подсистема, тяготеющая к самоорганизации по пространственному типу реально развивается по модели динамической стабильности. Но значит ли это, что пространственный тип системы несовместим со стабильностью статической? Для однозначного ответа на этот вопрос оснований пока нет.

4* 51

Можно только предположить, что динамическая стабильность способна более органично сочетаться именно с пространственными системами. Типологически они кажутся более сходными между собой, поскольку та и другие акцентируют роль системных регуляторов и принижают роль волевых. Имеется в виду, что состояние динамической стабильности возникает как результат не просто взаимодействия двух политических воль - скажем, страха одного лидера перед более сильным соперником, - но их общего признания отсутствия рациональной возможности пожертвовать объединяющими обе стороны интересами. Аналогично, в пространственном типе системы движущие импульсы исходят не столько непосредственно от отдельных национальных центров, сколько от их формальных и неформальных взаимодействий. Роль "индивидуальных воль", таким образом, и в этом случае, условно говоря, принижается.
Сказанное, однако, пока остается теоретическим допущением. В реальности же имеется возможность наблюдать пока одну "живую" и "работающую" систему - восточноазиатскую, которая тяготеет к самотрансформации в пространственную, развиваясь при этом по принципу динамической стабильности.
Помимо пространственной структуры, которая вырисовывается в Восточной Азии, таковой можно было бы считать, строго говоря, подсистему трансатлантических американо-западноевропейских отношений, не выгляди ее выделение из общего комплекса внутризападных отношений слишком искусственным. Возможно, в отдаленной перспективе предпосылки для пространственной организации региональной структуры возникнут на Арабском Востоке.
В чем теоретический и практический смысл предлагаемых классификаций?
Прежде всего в том, что вырисовывающаяся в Восточной Азии структура отношений не укладывается в понятия многополярности или двуполярности, поскольку для региональной стабильности и безопасности сегодня ключевыми являются не столько отношения между лидерами-полюсами (США, Россией, самим Китаем и Японией), а отношения между одной крупной державой - КНР - и многочисленным рядом более мелких и слабых государств, ни одно из которых не в состоянии претендовать на роль полюса в одиночку и которые все вместе тоже не могут рассматриваться даже как рудиментарный региональный полюс. Та структура, которая
52

складывается в Восточной Азии, построена вокруг контролируемого противостояния ревизионистского лидера - Китая - и неперсонифицированного регионального пространства в целом, основным структурообразующим звеном которого являются малые и средние страны.
Постановка проблемы в плоскость отношений "лидер - пространство" позволяет задаться далеко не академическим вопросом о мере структурной заданности стабильности в Восточной Азии. Иными словами, насколько отсутствие или наличие споров и конфликтов в регионе и, что особенно важно, характер их протекания были обусловлены более или менее случайным набором обстоятельств, а насколько это зависело от особенностей региональной структуры.
В лидерских структурах основным фактором, придающим отношениям устойчивость, являются, как правило, формализованные межгосударственные обязательства в форме союзов, коалиций и блоков. Отношения между ними и в их рамках представляют собой строго заданные каналы диалога по вопросам стабильности. Как показывает опыт, такой механизм стабилизации эффективен в условиях поляризации сил в мире или регионе, когда роль "фоновых" государств остается очень малой (ялтинско-потсдамский порядок).
В случае становления пространственной структуры, с типичной для нее ослабленной формализованностью связей, роль нормативных каналов диалога существенно ниже, а сам диалог менее эффективен. Центр тяжести стабилизирующих усилий смещается в область "точечных" урегулирований конкретных, субрегиональноили даже локально-специфических проблем. В результате складывается не новая региональная структура сдерживания новых или устранения старых нестабильностей (как диалог НАТО-ОВД в Европе), а скорее негласно признаваемые и более или менее строго соблюдаемые правила международного поведения в интересах "кодификации" конфликтов. Последние при этом встраиваются в такие рамки, при которых, с одной стороны, несогласные стороны продолжают сохранять возможность взаимного выяснения отношений на основе "традиционного", то есть доступного их уровню политико-культурной организации инструментария внешнеполитической борьбы; с другой - конфликт спорящих не имеет возможности излиться в окружающее (и в этом случае "уплотняющееся"
53

против него) международно-политическое пространство в такой мере, чтобы представлять угрозу для существования региональной структуры в целом.
На первый взгляд (воспитанный на ялтинско-потсдамском стандарте) такой тип стабилизации может показаться недостаточно гуманным и не радикальным. Вместе с тем, представляется, что он воплощает иную (культурно-цивилизационно и геополитически мотивированную) тактику продвижения к предупреждению "большой войны" не через попытки в короткие сроки устранить неустранимое - множественные территориальные, этнические и прочие конфликты и противоречия в условиях "запаздывающего" социально-культурного развития азиатских регионов, - а через постепенное наращивание в регионе потенциала позитивных, прагматических взаимно-перекрещивающихся интересов - в том числе и интересов конфликтующих сторон в отношении окружающей среды и друг друга. В долгосрочной перспективе (и, возможно, не только в Азии) такой тип стабилизации может быть не менее результативным, чем он оказался в азиатско-тихоокеанском регионе.
Наконец, постановка вопроса об "уплотняющемся" пространстве как равноценном элементе структуры стабильности позволяет внести больше ясности в вопрос о рациональных параметрах самоидентификации восточноазиатских государств. Опыт показывает, что "исторические комплексы неполноценности" молодых государств давно уже стали большой проблемой, затрудняющей выработку решений по упрочению стабильности. В Восточной Азии претензии на "восстановление утраченного" присущи малым государствам (от Корея и Вьетнама до Таиланда и Индонезии) ничуть не меньше, чем Китаю. Между тем, за исключением КНР, Японии и России, ни одно из государств тихоокеанской Азии не способно выполнять роль чего-то иного, кроме элемента "пространства". Для региональной подсистемы не безразлично, к какой функции будут тяготеть эти страны и как они будут формулировать свои задачи - исходя из ориентации на амбициозную и сомнительную цель превращения в мини-центр силы, менее броскую, но не менее эффективную роль передающего звена, активного и влиятельного настолько, чтобы корректировать с учетом своих интересов те мощные межполюсные импульсы, подобные которым само оно производить не в состоянии.

54

Тем важнее - теоретически и практически - осмыслить предпосылки, историю и особенности становления восточноазиатской структуры стабильности как структуры преимущественно пространственной, а значит способной обладать еще не вполне понятыми функциональными возможностями; Восточной Азии не как просто суммы внешних политик больших и малых государств, а как пространственной структуры, в рамках которой четко различимо стремление к некой не поддающейся пока точному определению коллективной субъектности. Оценить перспективы и возможности для использования в интересах региональной стабильности преимуществ, которые может нести этот активизирующийся компонент, равно как и выявить новые, которые будут сопряжены с уплотнением восточноазиатского международно-политического пространства - этим задачам посвящены последующие разделы работы.

55

Раздел II. КРИЗИС ЛИДЕРСТВА. КОНФРОНТАЦИОННАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ В РЕГИОНЕ И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ (1970-1991)
Как отмечалось в одном из американских исследований стратегических взаимоотношений СССР и США в послевоенные годы, за годы глобальной конкуренции "обе сверхдержавы научились некоторым фундаментальным правилам "благоразумия", с тем чтобы регулировать свое соперничество и вести себя во время периодических вспышек конфронтации таким образом, чтобы не прибегать к оружию"1. Начало этому было положено в 60-е годы. Однако пик кризиса советско-китайских отношений, вылившийся в "военную тревогу" августа-сентября 1969 г., сыграл для региональных отношений роль, аналогичную той, которую выполнил для мировой системы карибский кризис 1962 г. Угроза реального конфликта между СССР и Китаем с его ядерным измерением и возможность косвенного подключения США - все вместе это было близко к тому, чтобы быть названным региональным вариантом балансирования СССР и США грани общей войны. Тем самым были выявлены пределы эффективности концепции "гибкого реагирования", призванной подобную опасность элиминировать.
В теоретическом смысле это означало, что классификацию войн на общую и региональные требовалось уточнить, выделив среди последних особую группу потенциальных конфликтов, сопряженных с высокой вероятностью перерастания в общемировое столкновение. Советско-китайский конфликт был из числа таких. После 1969 г. было ясно, что он должен быть отнесен к числу "условно табуированных", то есть таких, эскалация которых может прямо затрагивать безопасность главного стратегического соперника Москвы - Соединенных Штатов, по крайней мере в той
56

степени, как американские политики считали жизненно важным для интересов США сохранение устойчивости соотношения сил в Евразии.
Сама по себе "условная табуированность" ничего принципиально нового не несла: фактически еще с берлинского кризиса 1948 г. был "запретным" потенциальный конфликт СССР со странами Западной Европы. Новым в восточноазиатской ситуации было то, что США, перспектива столкновения с которыми и была для Советского Союза главной сдерживающей силой, не были связаны с КНР какими-то формальными обязательствами, хотя бы отдаленно напоминающими те, что существовали между Вашингтоном и его западноевропейскими союзниками, и несмотря на это администрация Р. Никсона допускала возможность ограниченного взаимодействия с Китаем.
К концу 60-х годов Китай освободился не только от роли, но и от репутации элемента той части регионального пространства, доминирование в которой по инерции приписывалось Советскому Союзу. Американская дипломатия была достаточно гибкой, чтобы признать новую функциональную роль КНР, не пытаясь снова низвести ее до уровня пространственной составляющей, только теперь уже в пределах части среды, подконтрольной Соединенным Штатам. Такой подход позволил создать достаточно мощный политико-психологический стимул для китайско-американского сближения.
Не будучи прямо направленным против СССР, оно, тем не менее, структурно означало согласие американской стороны на демонтаж региональной биполярной структуры, несмотря на то, что глобальной основой конфронтационной стабильности (19621991гг.) и разрядки (1969-1978 гг.) оставалась биполярность. Создавалось структурное противоречие, на которое наложились не только разочарование СССР отходом США от импонировавшей советскому руководству логики биполярного мышления, но и оказавшиеся в основном оправданными опасения по поводу "окружения" Советского Союза с восточного фланга силами КНР, США и американских союзников в регионе.

57

глава 2. упадок традиционного лидерства и попытки его укрепления
Доктрина Р. Никсона, построенная на перераспределении военной ответственности между США и поддерживаемыми ими правительствами в сдерживании коммунизма, выражала понимание невозможности жертвовать интересами Соединенных Штатов ради задач, построенных на уходящих еще в конец 40-х годов представлениях о преимуществах США и их способности к успешному вмешательству в любой точке планеты. Она вобрала в себя новое понимание мировых реалий - военно-стратегического паритета СССР и США, бессмысленности нерегулируемой гонки вооружений, возможности перевести конкуренцию за мировое преобладание из области стратегического противостояния в сферу политических переговоров, экономического соперничества и культурного общения, открывающего путь к состязанию жизненных ценностей западного и коммунистического миров за симпатии простых людей. Такова была логика разрядки.
Но разрядка отражала и (присущее прежде всего Г. Киссинджеру) понимание невозможности сохранять установку если не на сохранение гегемонического доминирования США в мире (с 50-х годов его наличие казалось спорным), то на его восстановление. Вьетнамская война слишком ослабила возможности и политикоморальную однородность американского общества, чтобы курс на единоличное лидерство стоило сохранять - по крайней мере, в качестве текущей политической задачи. Но американская элита не могла допустить и перехода роли гегемонического лидера к Советскому Союзу. Тем логичнее казался отказ если не от биполярности в принципе, то от классической ее формы, состоявшей в "одиночном" противостоянии США и СССР и "сопутствующих им пространств" (НАТО и ОВД).
В американской литературе высказывалось мнение о том, что США в послевоенный период добивались укрепления биполярности посредством проведения так называемой стратегии смазки (smoothing strategy), выливавшейся в поддержку экономики Западной Европы и Японии и создание максимально благоприятных условий для союзников в интересах укрепления американского влияния на них. Эта точка зрения энергично отстаивается известной
58

американской японоведкой Чалмерс Джонсон, сходные взгляды с которой высказывает и эксперт по европейским проблемам Алан Тонелсон2. Такая точка зрения заслуживает комментария.
Многополярность, дававшая большие возможности для объединения ресурсов нескольких слабеющих партнеров против одного, набирающего силу, не могла не привлекать Соединенные Штаты, которые, хотя и не были слабеющим игроком, таковым себя считали. Но поскольку переход от биполярности к многополярности не мог быть мгновенным, да и баланс положительных и отрицательных последствий разрушения биполярности было трудно просчитать, разрядка в интерпретации Г. Киссинджера приняла форму причудливого и раздражающего Советский Союз сочетания приоритетности советско-американского взаимопонимания на глобальном уровне и в европейских делах с жесткой линией Вашингтона на поддержку "антибиполярных" тенденций в Восточной Азии. Эта линия материализовалась не только в сотрудничестве США с Китаем, однако именно в сближении с ним она проявлялась наиболее ярко.
2.1. Многополярное и биполярное начала в региональных отношениях
а) Модернизация отношений США с КНР и Японией
Начало 70-х годов было временем быстрого нарастания взаимного интереса КНР и США. Мотивы американской стороны определялись сочетанием нескольких соображении, Во-первых, Вашингтону было важно использовать нормализацию отношений с КНР, чтобы ограничить попытки СССР заполнить силовой вакуум в случае свертывания американского присутствия в регионе, которое после провозглашения "доктрины Никсона" казалось вопросом времени. Во-вторых, сближение с Китаем, также как и улучшение отношений с Москвой, позволяло Соединенным Штатам рассчитывать на более благоприятные условия для них урегулирования ситуации во Вьетнаме. В-третьих, трехполярная структура отношений в АТР могла уменьшить зависимость США от СССР в вопросах обеспечения региональной стабильности и создать лучшие возможности для восстановления влияния Соединенных Штатов в дальнейшем.

59

Оценивая ретроспективу, можно сказать, что, сделав ставку на содействие разрушению региональной биполярности в конце 60-х - начале 70-х годов, американская дипломатия сумела лучше встроить свои национальные интересы в базисную тенденцию развития подсистемы, а Советский Союз, твердо придерживаясь линии на сохранение биполярности, этой тенденции себя противопоставил. Выступая в 70-х годах в качестве державы статус-кво, СССР стал утрачивать инициативу, которая была перехвачена Соединенными Штатами, Китаем, а затем, в меньшей мере, и Японией.
Внутри китайского руководства вопрос о нормализации отношений с США вызвал разногласия3. Но понимание неспособности КНР выйти из экономического хаоса и социального кризиса, вызванного "культурной революцией", самостоятельно вынуждало обращаться к улучшению отношений с той частью мира, которая по своим возможностям была в состоянии оказать реальное содействие Китаю. В этом смысле индустриальные страны Запада и Япония были более привлекательными партнерами, чем СССР и социалистические страны. Кроме того, между СССР и КНР, хотя они разделяли общую идеологию, существовали различия, обусловленные временем свершения их революций, уровнями экономического развития и военной мощью. "Эти различия неизбежно порождали разные интерпретации того, какая именно внешняя или внутренняя политика соответствует национальным интересам - в том виде, конечно, как они понимались политико-военными элитами обеих стран"4. Более того, сотрудничество с СССР было скомпрометировано не только десятилетием конфронтации, но и тяжелыми последствиями, которые имело для КНР прекращение Советским Союзом помощи Китаю в начале 60-х годов. Поэтому вопрос о советской угрозе, обсуждавшийся в китайских средствах массовой информации и высшем руководстве, служил прежде всего обоснованию необходимости поворота к Западу как шага вынужденного и предпринимаемого перед лицом опасности со стороны "советского социал-империализма".
В русле такого поворота в 1970-1974 гг. в Китае была доработана "теория трех миров" (сверхдержавы - США и СССР; промышленно развитые капиталистические и социалистические страны; развивающийся мир, включая КНР), в рамках которой Советский Союз и Соединенные Штаты были поставлены на один уровень5. Хотя эта теория была во многом конфронтационной,
60

противопоставляя КНР сверхдержавам, она кое в чем была созвучна идее мирного сосуществования в том смысле, что выдвигала на передний план вопросы развития и перестройки международных отношений, тем самым косвенно отодвигая на второй план вопрос о классовой борьбе, солидарности и поддержке революций в других странах.
В июле 1971 г. государственный секретарь США Г. Киссинджер в ходе секретного визита в Пекин согласовал с китайским руководством основные условия нормализации американо-китайских отношений. В августе 1971 г. США выступили с идеей передачи КНР места Китая в Совете Безопасности ООН при сохранении за Тайванем статуса члена ООН и права участвовать в ее Генеральных Ассамблеях. Это предложение не было одобрено, но в октябре 1971 г. КНР все же была принята в ООН одновременно с "добровольным" выходом из ее состава Тайваня, стремившегося таким образом избежать процедуры исключения.
Условия американо-китайской нормализации были закреплены в подписанном в 27 февраля 1972 г. в Шанхае коммюнике. Главным в этом документе было указание на отказ обеих держав от попыток установить свою гегемонию в Восточной Азии и на выступление каждой из них против попыток любой державы установить такую гегемонию. Иными словами, США подтвердили намерение поддержать КНР в случае нарастания угрозы со стороны СССР, а Китай обещал продолжить линию дистанцирования от Москвы. По сути дела речь шла об отказе Соединенных Штатов от "двойного сдерживания" одновременно ССОР и КНР в пользу сдерживания одного только Советского Союза, в том числе и путем параллельных акций с Китаем.
Шанхайское коммюнике не устранило всех проблем американо-китайских отношений. Между двумя странами не были установлены дипломатические отношения, поскольку таковые существовали между США и Тайванем. По этому поводу в коммюнике было сказано, что "все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива считают, что существует только один Китай, и Тайвань является частью Китая". Но американская сторона обязалась вывести с острова свои военные объекты, разорвать дипотношения с Тайбэем, денонсировать американо-тайваньский договор и поддержать КНР по вопросу о передаче ей права представлять Китай в Совете Безопасности ООН. Уступив Пекину по основным про
61

блемам в принципе, американская сторона зарезервировала за собой отсрочку, необходимую для перевода отношений с Тайванем в неофициальное русло.
"Шок Никсона", которым печать назвала реакцию американских союзников на принятое без консультаций с ними решение о нормализации отношений с КНР, стимулировал активность Японии. Подобно тому, как в 50-х годах от роли элемента пространства стал энергично и конфликтно эмансипироваться Китай, в 70-х на роль лидера стала заявлять Япония. Хозяйственные успехи вывели ее в число экономических лидеров мира. Восстановление прав на Окинаву в 1971 г. символизировало ликвидацию реликтов оккупационного статуса и подталкивало Токио к "окончательному подведению итогов второй мировой войны", элементом которого было урегулирование отношений с КНР и Советским Союзом. Эта потребность вытекала из направленности японской внешней политики на восстановление перворазрядного положения страны в мировом сообществе. "Шок Никсона" придал действиям японского правительства оттенок более выраженного автономизма. Обобщенным выражением этой тенденции была концепция "многополюсной дипломатии". В ней можно выделить три основных компонента новый курс Токио в отношении Китая, СССР, а также стран Ближнего Востока6.
Стремясь оказаться на полшага впереди США, японское правительство во второй половине 1972 г, тоже нормализовало отношения с КНР. Однако в отличие от США, оно сразу же установило полные дипломатические отношения с Пекином, разорвав официальные связи с Тайванем и признав руководство КНР "единственным законным правительством Китая", а сам Тайвань "неотъемлемой частью КНР".
В 1973 г. премьер-министр Японии Какуэй Танака прибыл в Москву, где он вел переговоры с Л.И. Брежневым и А.Н. Косыгиным относительно окончательной нормализации советско-японских отношений. Идея японской стороны состояла в том, чтобы вернуться к условиям Совместной декларации 1956 г., предусматривавшей заключение между СССР и Японией мирного договора и передачу Японии двух из четырех островов южной части Курильской гряды. Со своей стороны японское правительство было готово к резкому расширению экономического сотрудничества с СССР в совместном освоении сырьевых ресурсов Дальнего Востока и
62

Сибири. Обсуждались обширные планы, включавшие, помимо прочего, проект совместной эксплуатации Тюменских нефтяных месторождений с последующей поставкой нефти в Японию по нефтепроводу, который специально для этой цели предполагалось построить на средства кредитов японской стороны7. Принятие японской формулы нормализации предполагало, что Москва так или иначе дезавуирует свое заявление 1960 г. об одностороннем отказе от выполнения условий Совместной декларации 1956 г. в связи с перезаключением в 1960 г. нового японо-американского договора безопасности.
Как представляется, принятие предложения Токио было бы правильным решением, поскольку оно могло не только компенсировать потери, связанные с поворотом КНР и США к сдерживанию СССР на основе параллельных усилий, но и снизить шансы дипломатической изоляции Советского Союза в обстановке, когда в Пекине настойчиво повторялось о необходимости выступления против гегемонии некой державы, под которой понимался СССР. Советское руководство упустило этот шанс. Предложения К. Танака были отклонены. Эта неудача не прошла бесследно для судьбы правительства К. Танака и способствовала росту влияния сил, считавших более перспективным направлением японской внешней политики не советское, а китайское.
Вслед за тем, в сентябре 1976 г., произошел инцидент с угоном в Японию советского военного самолета МИГ-23, который был возвращен в СССР только через два месяца после того, как он был разобран и изучен японскими и американскими специалистами. Через несколько недель после угона СССР официально заявил, что не намерен возвращаться к рассмотрению вопроса о декларации 1956 г. даже в связи с обсуждением выдвигаемого самим Советским Союзом проекта советско-японского мирного договора. Начавшиеся с 1977 г. трения по вопросам рыболовства в связи с введением Советским Союзом (в феврале 1977 г.) 200-мильной зоны территориальных вод еще более осложнили советско-японские отношения8.
США не были в восторге от автономистских устремлений Японии. Но они были терпимы к ним, довольствуясь контролем над японской военной политикой. В долгосрочном плане Соединенным Штатам было важно не допустить преобразования экономических возможностей Токио в мощный и независимый от США
63

оборонный потенциал. Линия Вашингтона состояла в том, чтобы "приветствовать и поощрять преимущественно отрицательное отношение Японии к значительному увеличению ее вооруженных сил и не воспринимать его с кривой улыбкой как нежелательное бремя на плечах Соединенных Штатов"9. Вытеснение амбиций японской элиты в сферу дипломатического маневрирования воспринималось как наименьшее зло из возможных, тем более что в целом "многополюсная дипломатия" не уводила Японию за рамки общей ориентации на "следование за США".
6) Советское видение путей стабилизации региональной ситуации
Советский Союз был озабочен ситуацией на Дальнем Востоке, но не мог противопоставить соперникам сколько-нибудь гибкую линию10. Задачей было сдерживание Китая, который считался главной региональной угрозой. Как отмечает один из исследователей, целью СССР было "установление контроля над... зоной вдоль китайской периферии, чтобы -таким образом ограничить влияние Китая"11. Возможно, правильная в принципе такая постановка вопроса подталкивала к идее создания антикитайской коалиции вопреки опыту, который свидетельствовал о том, что с окончания второй мировой войны ни одна общерегиональная коалиция в Восточной Азии не состоялась. Выдвинутая Москвой в 1969 г. идея коллективной безопасности в Азии оставалась основой восточноазиатской политики СССР, сковывая ее. Она казалась одновременно и аморфной, и излишне обязывающей. Аморфной - потому, что кроме страха перед Китаем идея коллективной безопасности не несла ничего, что могло бы привлечь азиатские страны при том, что китайская угроза воспринималась ими иначе, чем Москвой. Излишне обязывающей - поскольку малые страны избегали договорных форм отношений, которые могли позволить сильным державам манипулировать ими.
Даже принцип мирного сосуществования в контексте Восточной Азии не казался столь привлекательным, как в Европе, поскольку сами восточноазиатские государства воспринимали региональные конфликты без присущего европейскому мышлению психологического отторжения; споры и конфликты в регионе считались естественным и неизбежным элементом региональной жизни,
64

и задача виделась не в том, чтобы пытаться устранить причины их возникновения, а в том, чтобы не позволять им превращаться к нескончаемые и изнурительные войны. Но такими конфликты становились, как было принято считать, лишь в результате вмешательства больших держав. Следовательно, любой шаг, направленный на расширение участия лидеров в жизни региона, воспринимался "снизу" как потенциально дестабилизирующий.
Политико-психологический контекст региональной политики недоучитывался США и СССР. Но США на опыте советскокитайского конфликта и национализма стран ЮВА с начала 70-х годов научились уделять ему больше внимания. Советская элита, в силу большей скованности стереотипами и догмами классового анализа, в этом смысле от американской стала отставать. Играли роль и обычные политические упущения. Так, советское руководство игнорировало то обстоятельство, что восточноазиатские страны с натяжкой могли воспринимать СССР как азиатско-тихоокеанскую страну, считая его в такой же мере "посторонней" державой, как и США - не менее агрессивной, но гораздо менее способной оказать помощь иную, чем военную. Отстаивая тезис о своей принадлежности к азиатским государствам, Советский Союз соответствующим образом трактовал и вопрос о круге возможных участников предлагаемой системы коллективной безопасности. Из нее по сути дела исключались и США и КНР, что автоматически обеспечивало Москве преобладающее положение в такой системе. Только в 1973 г. СССР уточнил, что в системе коллективной безопасности могут участвовать все азиатские государства. Но и в этом случае КНР не была прямо приглашена к участию в предлагаемой системе, а США по-прежнему из нее исключались как неазиатская держава.
По-видимому, Советский Союз по-своему повторял тактику США: поскольку углубление взаимопонимания с СССР по глобальным проблемам в американской политике уживалось с улучшением отношений с Пекином вопреки интересам Москвы, то и Москва, ориентируясь на сотрудничество с Вашингтоном, считала уместными попытки изолировать США на региональном уровне, "наказывая" их за поддержку, оказываемую Китаю. На протяжении большей части 70-х годов задачей СССР было убедить США воздерживаться от явного сотрудничества с КНР на антисоветской основе. В целом США в этом смысле были отзывчивыми к совет
5-1064 65

ским пожеланиям, развивая отношения с Пекином, но уклоняясь от стратегического сотрудничества с ним. Конец десятилетия, однако, обнаружил серьезные расхождения между сверхдержавами по китайскому вопросу.
Вопрос о причинах краха разрядки принадлежит к числу спорных. Ни советские, ни западные ученые, не имея доступа к архивам, не смогли дать исчерпывающего их объяснения. Существует несколько интерпретаций событий той поры, увязываемых с восточноазиатскими реальностями. Одна из них принадлежит Адаму Уламу, плодовитому американскому автору, известному своим характерным для "польско-американской" школы заведомым неприятием внешнеполитических импульсов со стороны Москвы. Логика анализа, воплощенная в его трудах, определяется тезисом об органической агрессивности Москвы и ее незаинтересованности в конструктивных отношениях с США. С точки зрения А. Улама, в середине 70-х годов. СССР пытался привлечь Вашингтон к сотрудничеству на антикитайской основе и, не сумев реализовать эту задачу, потерял интерес к разрядке в целом и стал на путь экспансии в третьем мире12.
В таком объяснении, как представляется, есть доля истины и немало упрощения. В самом деле, СССР был заинтересован в сотрудничестве с США против Китая, который вызывал в Москве опасения. Но нет оснований полагать, что советская сторона была готова пожертвовать колоссальными преимуществами, которые политика разрядки дала ей в Европе, "обидевшись" на отказ Вашингтона поддержать Москву в осуществлении ее важной, но относительно второстепенной по сравнению с безопасностью в Европе, цели. Ни в 70-е годы, ни позднее азиатские аспекты внешней политики СССР не заслоняли европейские и глобальные.
Думается, объяснение ситуации может быть иным. В 70-е годы советское партийное руководство было представлено дряхлевшими лидерами, воззрения которых в последний раз менялись в годы принятия новой партийной программы 1961 г. Идея превосходства СССР над США имела слишком много формальных подтверждений (стратегический паритет, поражение во Вьетнаме, панические настроения в связи с "нефтяными шоками"), чтобы не казаться им убедительной. Оценка же реабилитационного потенциала США требовала более сложных усилий. К их приложению политбюро ЦК КПСС было не готово, а его аналитический аппарат,
66

ограниченный рамками доктрины "общего кризиса капитализма", был не в состоянии довести до сознания руководства обратимый характер ослабления США. Без понимания относительного его характера тезис об ослаблении позиций США порождал соблазн воспользоваться им в своих целях.
Роберт Скалапино, не будучи, в отличие от А. Улама, кремленологом, но обладая иным качеством интеллекта, ближе к пониманию ситуации. Отмечая сферы совпадающих интересов СССР и США в Восточной Азии (уклонение от прямой конфронтации, удержание КНР от приобретения чрезмерно большого влияния вне своих границ, ограничение малых конфликтов, контроль над вооружениями), он заметил (работа 1972 г.): "Однако приоритеты СССР и его политика могут не совпадать. Какова бы ни была приверженность Советского Союза статус-кво в Азии, в той мере, как он склонен учитывать потери и риск в случае его нарушения, если окажется, что революции или какие-нибудь внутренние катаклизмы смогут содействовать усилению советского влияния или росту престижа СССР, Москва без колебаний воспользуется ими, оправдывая свои действия ссылкой на "пролетарский интернационализм""13. Этот прогноз был опубликован за два года до революции 1974 г, в Португалии, за которой последовали марксистские перевороты в португальских колониях в Африке, с поддержки которых Советским Союзом и Кубой начался виток советской экспансии в третьем мире, приведший к вторжению в декабре 1979 г. в Афганистан.
Однако и этого наблюдения недостаточно. Дело не просто в экспансии Москвы. В силу ли совпадений или сознательной линии СССР стал укреплять позиции в тех зонах, к положению в которых Соединенные Штаты были наиболее чувствительны. Речь шла о Ближнем и Среднем Востоке. В превосходном анализе Ричарда Соломона наглядно показано, как советские новообретенные опорные точки и пункты захода военных кораблей на Красном море - в революционной Эфиопии (1977 г., порт Массава), Южном Йемене (порт Аден) и на о. Сокотра действительно позволили СССР создать слабую, но, тем не менее, структуру для проецирования своей военной мощи на стратегически важные для жизнеобеспечения США пути транспортировки нефти с Ближнего Востока14.
Это не создавало, конечно, стратегического перевеса СССР над США. Но это было внедрением советского военного присут
5* 67

ствия в районе, который традиционно был зоной жизненно важных интересов Запада. Шаги Советского Союза, провоцирующие сами по себе, воспринимались особенно тревожно в контексте сокрушительных для американских позиций на Среднем Востоке потерь после свержения монархии Пехлеви в Иране и возникновения болезненного для престижа США, общественного мнения и администрации Дж. Картера ирано-американского конфликта по поводу захвата американских дипломатов в Тегеране в качестве заложников. Возможно, линия СССР на Ближнем Востоке и считалась в Москве средством давления на США по вопросу о Китае. Во всяком случае, нет документальных свидетельств, способных опровергнуть или подтвердить такую гипотезу, как нет и указания на попытки советской дипломатии оказать содействие Вашингтону в преодолении его трудностей в Иране как первого шага к тому, что могло быть, хотя бы теоретически, пакетной сделкой по вопросу о советской политике на Ближнем Востоке и американской - в отношении Китая.
Как бы то ни было, в середине 70-х годов трения между великими державами стали нарастать. После "встречи в аэропорту" в 1969 г. советско-китайские переговоры проходили без видимого успеха, оставаясь каналом для посылки взаимных сигналов о нежелании обеих сторон прибегать к военной силе. Прогресс был затруднен по ряду причин. КНР предлагала принять за основу пограничного урегулирования договоры Китая с царской Россией. СССР настаивал на необходимости исходить как из положений этих договоров, так и реального соотношения территорий, контролируемых обеими сторонами ("право исторического развития" и "право фактического владения"). Кроме того, как утверждала китайская сторона, СССР не выполнял данное во время беседа А.Н. Косыгина с Чжоу Эньлаем обещание отвести советские войска от границы15.
Со своей стороны СССР, не дожидаясь пограничного урегулирования, предлагал КНР подписать договор о неприменении силы (1971 г.), пакт о ненападении (1973 и 1974 гг.). Эти предложения были отклонены: первое - ссылкой на продолжавший формально действовать советско-китайский договор 1950 г., второе - указанием на необходимость предварительного отвода советских войск от границы. По всей видимости, оба отказа были связаны с нежеланием
68

руководства КНР вызывать подозрения США по поводу искренности намерений Китая ориентироваться на Вашингтон.
Между тем, сомнения в намерениях СССР в Пекине могли возрастать по мере того, как развивалась разрядка. Как отмечалось, геополитические взгляды СССР и США на нее совпадали не полностью. Советский Союз стремился использовать разрядку для взаимопонимания с Вашингтоном относительно мирового регулирования усилиями двух держав ("двудержавный кондоминиум"). Москва стремилась добиться от США признания этого принципа. Проблема, однако, была не только в том, что СССР после 1974 г. не раз нарушал логику согласованного регулирования, предпринимая свои акции в Африке, Азии и Латинской Америке без обсуждения их с США, но и в том, что Соединенные Штаты не желали принять сам принцип двудержавного контроля. Для этого были идейные и иные основания.
Идея двудержавной гегемонии не укладывалась в американские представления о демократии и плюрализме. Будучи трудной для восприятия даже более прагматичной частью американской элиты (республиканцев), она была совсем неприемлема для демократов (влияние которых с 1974 г. увеличивалось и результировалось в победе Джимми Картера на выборах 1976 г.), внешнеполитическая платформа которых строилась на самопротивопоставлении всему, что ассоциировалось с ограничением свободы выбора, диктатом и подчинением устремлений малых стран и народов даже соображениям глобального порядка. Кроме того, США как сторона, воспринимавшая себя в 70-х годах слабеющей, не была приверженной статус-кво в той же мере, как Советский Союз.
Соединенные Штаты стремились выиграть время для преодоления последствий десятилетия потерь 60-х годов. В этом смысле и ровно в такой степени американская сторона нуждалась в обязательствах Москвы отказаться или ввести мораторий на попытки подорвать те позиции США, которые они удерживали в мире после Вьетнама. Но США не намеревались мириться с ослаблением своей международной роли навсегда, не хотели признавать принцип биполярного регулирования, поскольку он мог поставить американскую политику в зависимость от СССР на более длительный срок, чем это могло быть оправдано нуждами послевьетнамской реабилитации.

69

Отсюда вытекало стремление американской дипломатии соединить избирательное признание принципа статус-кво в Европе со свободой рук в отношении Китая. Такое прочтение разрядки вносило в нее противоречивость, напоминающую внутреннюю несообразность советской интерпретации мирного сосуществования, сочетающего установку на примирение с Западом с тезисом о продолжении идеологической классовой борьбы во всемирном масштабе. Советская версия разрядки вряд ли была демократичной. Но она была цельной и более ясно, чем американская, ориентированной на статус-кво.
Не вызывает сомнений, что устремления советского руководства выходили за рамки разумного (от Анголы до Никарагуа). Но вряд ли можно верно понять мотивы холерических авантюр в третьем мире в отрыве от страхов советского руководства в отношении американо-китайского сговора, неотъемлемой частью которого с середины 70-х годов в Москве воспринимался "сговор японо-китайский". Конечно, в обоих сговорах сыграли свою роль и страхи самого Китая как более слабой стороны в советско-китайском противостоянии. На это указывают многие авторы, из которых менее конъюнктурно мотивированной и аналитически аргументированной кажется точка зрения специалиста из "РЭНДкорпорейшн" Джонатана Поллака, считающего, что Китай не стремился сознательно провоцировать СССР, но, очевидно, не владел еще опытом и дипломатической техникой "непровоцирующего" сдерживания16.
Подписанный в 1975 г. Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе зафиксировал отстаиваемый Советским Союзом принцип нерушимости европейских границ, что означало полное международно-политическое признание статускво в Европе в том виде, как этого добивался СССР. Опасность его нарушения существенно снизилась. Соответственно, Москва чувствовала себя свободной в перераспределении ресурсов с западных рубежей на восточные, тем более что неподготовленность Советского Союза к крупному конфликту с КНР казалась достаточно очевидной. Британский исследователь Лоренс Фридман верно замечает: "...ключевым фактором при оценке соотношения военных сил является наличие личного состава и вооружений на местах. Протяженные линии коммуникаций СССР с организационной точки зрения - это кошмар... Советское руководство, конечно, отчетливо понимает, что прочность военных позиций СССР зависела от
70

наличия сильных гарнизонов на местах"17. Этот автор - один из немногих западных ученых, который решился прямо предположить, что в реальности в ситуации советско-китайской конфронтации угроза существовала скорее для СССР, а не для Китая18.
В апреле 1975 г. под натиском южновьетнамских и северовьетнамских коммунистов (отношения которых с КНР были уже натянутыми) пал Сайгон, в результате чего открылся путь к созданию единого Вьетнама, ориентированного на союз с СССР. Более того, весной 1975 г. в Лаосе было свергнуто правое правительство, и новый режим тоже оказался под сильным влиянием Ханоя. Одновременный приход к власти в Камбодже правительства Пол Пота, ориентировавшегося на Китай, не менял существенно общее изменение баланса влияний в Индокитае. Мнение о том, что Советский Союз пытается окружить КНР с юга, могло иметь внешние подтверждения.
К этому прибавилась неустойчивая ситуация в самом Китае после того, как в 1976 г. один за другим умерли Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун, в результате чего в стране развернулась борьба за власть, итоги которой стали проясняться только в июле 1977 г., когда перевес сил оказался на стороне прагматиков, ориентировавшихся на идеи возвратившегося к власти Дэн Сяопина19. При новом раскладе сил КНР еще более решительно настроилась на поиск приемлемого для нее и Соединенных Штатов места в американской стратегической системе в Восточной Азии (задача, во многом аналогичная той, которую сегодня пытается решить Россия). Подключение к ней было возможно двояким путем - прямо или через установление связей с главным американским союзником в регионе - Японией. Китайское руководство начало с последнего.
В результате системы дипломатических и пропагандистских акций КНР сумела создать атмосферу повышенной заинтересованности японских деловых кругов в развитии японо-китайских отношений - прежде всего в сфере торговли, эксплуатации китайских нефтяных и иных топливных и сырьевых месторождений, инвестиций. В Японии возник "китайский бум", на волне которого летом 1978 г. был подписан японо-китайский Договор о мире и дружбе, в преамбулу которого было включено положение о выступлении Японии и КНР против гегемонии третьих стран в регионе Восточной АЗИИ, аналогичное соответствующему пункту Шанхайского коммюнике. КНР одержала победу на дипломатическом поприще, не
71

только убедив США и Японию в преимуществах сотрудничества с Китаем, но и вынудив их к взаимодействию с КНР на базе "антигегемонической" идеи, которая была положена китайским руководством в основу курса сдерживания СССР. Китай стремился к созданию антигегемонического фронта20.
Косвенное подключение КНР к американской стратегической системе через широко понимаемый альянс с Токио, породило новый виток ожиданий в Китае (и серьезных опасений в СССР) в отношении перспектив расширения китайско-американского взаимодействия. Помимо стратегических соображений, КНР руководствовалась экономическими интересами, поскольку после третьего пленума 11-го созыва в декабре 1978 г. в стране была инициирована хозяйственная реформа, осуществление которой было немыслимо без западной помощи. Эта радикальная смена приоритетов объективно закрепляла ориентацию КНР на сотрудничество с США и Японией21.
На протяжении 1978 г. Вашингтон устранил все препятствия для полномасштабного установления дипломатических отношений с КНР. С Тайваня были выведены американские войска, официальные отношения с Тайбэем были преобразованы в неофициальные и американская администрация официально заявила о намерении денонсировать американо-тайваньский договор 1954 г., который должен был потерять силу через год. В мае 1978 г. президент Дж. Картер заявил, что Соединенные Штаты не будут возражать против продаж оружия КНР западноевропейскими странами, что открыло путь к закупкам Китаем важных видов современных вооружений (самолеты и противотанковые ракеты) в Британии и Франции. В январе 1979 г. состоялся широко рекламировавшийся в Китае и США визит высшего руководителя Китая Дэн Сяопина в США, в ходе которого формально были установлены дипотношения между двумя странами.
Этот визит состоялся на фоне ухудшения китайско-вьетнамских отношений после того, как в январе 1979 г. вьетнамские войска вторглись в Камбоджу и свергли опиравшегося на поддержку КНР Пол Пота. Нет документальных свидетельств о том, что именно было сказано американскими и китайскими представителями по поводу ситуации в Камбодже и китайско-вьетнамских отношений. Но когда вскоре после возвращения Дэн Сяопина в Пекин КНР предприняла (17 февраля - 17 марта 1979 г.) свою "карательную"
72

акцию в отношении Вьетнама, вторгнувшись на его территорию, у наблюдателей должно было сложиться мнение, что КНР действовала с санкции Вашингтона, если не во взаимодействии с ним.
Вместе с тем, именно китайско-вьетнамский конфликт произвел отрезвляющее воздействие на все причастные к нему стороны. Дипломатически США отмежевались от КНР, хотя дали понять, что выступили бы против вмешательства Советского Союза в конфликт, если бы такие намерения у него возникли. В военном отношении единственным шагом американской администрации был приказ авианосцу "Констелейшн" направиться в Тонкинский залив и оттуда следить за действиями направленных к побережью Вьетнама советских боевых кораблей. Хотя военное вмешательство Вьетнама в Камбодже было осуждено, нападение Китая на Вьетнам тоже не вызвало сочувствия к действиям Пекина. Ситуация показала, что пределы американо-китайского взаимодействия против СССР и его партнеров не безграничны, а союз КНР с США вряд ли возможен. В Вашингтоне возникли опасения быть втянутым из-за КНР в конфликт с СССР подобно тому, как в 50-х годах СССР чуть было не был вовлечен из-за Китая в конфликт с США. Это способствовало консолидации сил республиканцев, критиковавших Дж. Картера за китайскую политику.
Однако Советский Союз не сумел использовать наметившиеся разногласия между КНР и США для улучшения отношений ни с кем из них. В апреле 1979 г. китайское правительство заявило об отказе от продления советско-китайского договора 1950 г. в связи с истечением срока его действия, но одновременно предложило начать переговоры о заключении нового договора. В конце 1979 г. по этому вопросу начались переговоры22, однако вторжение СССР в Афганистан в декабре 1979 г. не только лишило всякого основания такие планы, но и придало маневрированию Китая, Соединенных Штатов и Японии на антисоветской основе новый стимул.
2.2. "Равноудаленностъ" в межлидерских отношениях (1979-1991)
Последние годы правления администрации Дж. Картера были периодом стремительного сближения США с Китаем, поскольку американская администрация стала расценивать усилия КНР по
73

созданию коалиции противостоящих Советскому Союза стран на "антигегемонической" основе как средство глобального сдерживания СССР. С весны 1978 г. преобладающее влияние на американскую внешнюю политику стал приобретать помощник президента по национальной безопасности Збигнев Бжезинский - сторонник жесткой линии в отношении СССР, выступавший за использование советско-китайской напряженности для отвлечения внимания Москвы от событий в Польше, где нарастали антикоммунистические настроения. В американской элите не было единства по поводу рубежей, за которыми сближение с КНР начинало сопрягаться с перспективой втягивания в советско-китайский конфликт. Было очевидно, что Москва чувствительна к китайской угрозе и поэтому склонна договориться с Западом против КНР. Но СССР было опасно провоцировать - после вторжения в Афганистан стало ясно, что Москва способна на авантюры. По мнению Уильяма Гриффитса, "участие в квазиальянсе с Пекином после того, как он стал приобретать военное измерение, стало нежеланным и ограниченным для США с того дня, как Красная Армия вступила в Кабул"23. Однако стоит признать и справедливость слов Мин Чена: "По иронии судьбы, если китайская агрессия против Вьетнама способствовала дистанцированию США от Китая, то советская агрессия в Афганистане подтолкнула США почти к квази-союзу с КНР"24.
а) Рост поляризации межлидерских отношений и ее пределы
Отношения между СССР, США и КНР в начале 1979 г. отличались острой взаимной конкурентностью. В 1979 г. США и КНР создали в Синьцзяне центры электронного слежения за ядерными полигонами СССР в МНР взамен тех, что были закрыты в Иране после революции25. Но в том же году (весной) конгресс США принял закон об отношениях с Тайванем, который, формально снизив статус американо-тайваньских отношений до неофициальных, фактически позволил Вашингтону сохранить связи с Тайбэем в прежнем объеме. Этот шаг очень раздражил КНР. Реагируя на американское решение, Китай, заявляя об отказе от продления советско-китайского договора 1950 г., срок действия которого истекал в 1980 г., одновременно предложил Советскому Союзу начать переговоры о нормализации отношений.

74

Развивался своим ходом и советско-американский диалог. В июне 1979 г. состоялась встреча Л.И. Брежнева и Дж. Картера в Вене, в ходе которой был подписан договор ОСВ-2. Однако это не помешало американской стороне продолжить линию оказания содействия росту обороноспособности КНР и закреплению ее экономическими, культурными и политическими методами на позиции лояльного отношения к Западу. Не прямо и постепенно США продвигались к тому, что, по оценке Роберта Саттера, было "инкорпорированием континентального Китая в американскую систему безопасности в Азии"26. Вместе с тем, американские специалисты (в их числе Р. Соломон, М. Мазарр, Ю. Вананди) настаивают, что до советского вторжения в Афганистан администрация Дж. Картера проявляла осмотрительность, следя за тем, чтобы связи с КНР оставались преимущественно политическими, следуя принятому при Р. Никсоне принципу не делать различий между КНР и СССР в том, что касалось поставок им военного снаряжения и сложных технологий27.
После акции СССР в Афганистане американо-китайские военные связи действительно стали более серьезными. В январе 1980 г. Китай посетил министр обороны США, а в мае его китайский коллега побывал в Вашингтоне. В итоге договоренностей США начали поставлять КНР технологию двойного назначения и вспомогательное военное оборудование (средства связи, транспортные самолеты). В июне 1981 г. администрация Рональда Рейгана (победившего на выборах в ноябре 1980 г.) сообщила о готовности заключать разовые контракты на поставки в КНР вооружений.
Но в целом приход Р. Рейгана с его наступательной антикоммунистической риторикой, адресованной и Китаю, замедлил американо-китайское сближение. Установка нового руководства на сохранение преференциальных связей с Тайванем оттенила несовпадение взглядов США и Китая на ситуацию и ускорила корректировку китайским руководством своего курса. Д. Шамбо полагает, что источником китайских подозрений были произведенная в середине 1982 г. замена Александра Хэйга, известного своими прокитайскими симпатиями, на посту государственного секретаря Джорджем Шульцем, считавшим основой тихоокеанской политики США союз с Японией; и более жесткая избирательность американской стороны в вопросах экспорта в КНР сложной технологии28. Это не помешало в 1984 г. Р. Рейгану посетить Китай, а премьеру гос
75

совета КНР Чжао Цзыяну - США. Сохранял свои позиции и второй после А. Хэйга сторонник американо-китайского сближения вице-президент (и будущий президент США) Джордж Буш.
Новая ситуация в американо-китайских отношениях требовала гибкого ответа со стороны Москвы. Но шансы его были невелики. Прежде всего, СССР не был готов преодолеть формировавшийся на протяжении почти двух десятилетий синдром "китайской опасности", реакцией на которую было планомерное наращивание военного присутствия Советского Союза в пределах своей дальневосточной территории и за ее рубежами. Численность советских войск на советско-китайской границе и территории Монголии с 1975 до конца 80-х годов увеличилась с 200 до 500 тыс. человек (50 дивизий, 4 из них - в МНР). Вырос советский Тихоокеанский флот, ставший самым крупным флотом СССР. В конце 80-х годов он включал в себя 850 боевых и вспомогательных кораблей и 130 подводных лодок, из которых 30-35 принадлежали к числу атомных с МБР на борту. Советская авиация на Дальнем Востоке насчитывала 2 000 единиц. В зоне к востоку от Урала было размещено около 400 ед. МБР наземного базирования (35-40% общей численности)29.
С 1976 г. (по мнению Сьюзен Фарр)30 или с 1978 г. (по мнению Р. Соломона) СССР усилил военную группировку на островах Кунашир и Итуруп из числа островов Курильской гряды, оспариваемых Японией. Там было размещено 13 тыс. военнослужащих, 300 танков и ограниченное число боевых вертолетов и самолетов. Это усиление, само по себе малозначительное, стало поводом для пропагандистской кампании относительно советской угрозы. Антисоветские настроения подогревались закрепившейся в эти годы практикой облета советской военной авиацией территории Японского архипелага.
Стремясь противопоставить китайскому давлению присутствие СССР, правительство Вьетнама предоставило ему базы на своей территории - военно-морскую в Камране и военно-воздушную в Дананге. Обе они стали действовать с 1980 г. По западным оценкам, военное присутствие СССР в этом районе оставалось незначительным (20-25 надводных кораблей разного класса и 3-4 подводные лодки в Камране, а также 40-45 единиц авиации в Дананге) и не создавало перевеса СССР над Соединенными Штатами. Тем не менее, отныне главные американские базы в регионе - военно
76

морская в Субик-Бэй и военно-воздушная в Кларк-Филд (обе на Филиппинах) уже не могли считаться, как ранее, неуязвимыми. Американские военные эксперты считали советское военное присутствие на востоке "несомненно наступательным"31. Тем более таковым считали его китайские политики. Вместе с тем, по оценкам британских специалистов, советское присутствие в АТР было оборонительным, поскольку военные корабли СССР большую часть года оставались в портах, а не выходили в открытый океан, да и в последнем случае их задачи оценивались только как разведка и слежение за ВМС США32.
Военные возможности США были несопоставимо более массивными. В регионе у США было 167 крупных и мелких баз, включая атоллы для проведения ядерных испытаний. Здесь был дислоцирован 160-тысячный контингент американских войск, из которых 39 тыс. приходилось на Японию, 44 тыс. - на Южную Корею, 15 тыс. - на Филиппины и 500 - на Австралию. Главными американскими базами были Иокота и Кадэна в Японии, СубикБэй и Кларк-Филд на Филиппинах, Осан в Южной Корее. Кроме того, американские военные эксперты (Соломон, Макинтош, Мазарр) признавали, что советские позиции в Восточной Азии были крайне уязвимыми: Петропавловск и Камран - против ударов с воздуха и моря, Владивосток - в силу возможности "закупорить" его в Японском море. Советский флот вообще был способен выполнять в основном вспомогательные задачи боевого охранения подводных лодок. Только часть советских кораблей имела водоизмещение более 2 тыс. т и была способна к боевым действиям на океанской волне33.
Между тем, логика советского руководства состояла в том, что по причине геополитической уязвимости страны перед превосходством КНР в живой силе и протяженной границы с Китаем, военное присутствие - единственная гарантия безопасности советского Дальнего Востока и Сибири, ресурсы которых, особенно энергетические, приобретали в 80-е годы для европейской России, снабжаемых ею союзных республик, восточноевропейских союзников и даже некоторых стран НАТО то же значение, что ближневосточная нефть - для США, Японии и западноевропейских стран. Ощущая себя в изоляции, Москва стремилась компенсировать ее расширительно понимаемым военно-стратегическим паритетом примерным равенством военно-силовых возможностей Советского
77

Союза совокупному потенциалу США, стран Западной Европы и Китая34. При такой постановке вопроса СССР был обречен на самоистощающую борьбу за военное превосходство.
Курс Москвы в Восточной Азии по-прежнему строился вокруг идеи коллективной безопасности, которую не поддерживали даже такие заинтересованные в партнерстве с СССР страны, как КНДР, Вьетнам и Индия. Лишь Монголия и Иран (после установления там в 1979 г. режима Р. Хомейни) высказывались за советские предложения. Только в марте 1982 г. в речи в Ташкенте по поводу 60-летия советской власти в Узбекистане Л.И. Брежнев выдвинул идею мер доверия на советско-китайской границе. Он повторил свое предложение, выступая в сентябре того же года по аналогичному поводу в Баку. Китайская сторона откликнулась. С октября 1982 г. возобновились прерванные с 1980 г. советско-китайские переговоры на уровне заместителей министров иностранных дел.
Это знаменовало новый поворот в политике Китая, получивший название курса на равноудаленность, под которой понимался отход от идеи единого фронта против гегемонии в пользу мирного сосуществования с обеими сверхдержавами. Эта линия была закреплена в документах XII съезда КПК в 1982 г. Как полагает Т. Робинсон (его мнение поддерживает Д. Шамбо), этот курс строился на переоценке угрозы со стороны СССР. Несмотря на враждебность и силовое преимущество, Советский Союз в течение 20 лет не пытался нанести удар по Китаю, что подвело китайских руководителей к мысли о том, что, хотя СССР представляет собой угрозу, она менее реальна, чем было принято считать35. Следовательно, Китай мог обойтись без увеличения своей зависимости от США из страха перед СССР, тем более что в Пекине возникало ощущение, что "США манипулируют Китаем в своих стратегических интересах"36. Китай снова стал критиковать и СССР и США, голосовать против США в ООН. Но уже познав блага экономической взаимозависимости, Пекин дистанцировался от Вашингтона в пределах разумного, и отношения между КНР и США вплоть до 1989 г. развивались устойчиво.
Изоляция СССР в мировой политике, которой добивалось китайское руководство, с приходом Р. Рейгана, бросившего мощь американской экономики на восстановление американского преобладания, указывала на вероятность изменения соотношения сил в пользу Соединенных Штатов на фоне того, как нарастали призна
78

ки экономического кризиса в СССР. Поставив себя в положение младшего партнера США, китайское руководство само предопределило то обстоятельство, что США стали меньше считаться с его мнением в вопросе о Тайване. В 1981 г. администрация Р. Рейгана стала рассматривать вопрос о продаже Тайбэю новейших военных самолетов. Правда, в августе 1982 г. в американо-китайском коммюнике по итогам визита в КНР госсекретаря Дж. Шульца США дали обещание в перспективе прекратить поставки вооружений на Тайвань, а до тех пор не наращивать их37, но общая линия на поддержку фактической независимости Тайваня оставалась непоколебимой.
6) Попытка "кооперационного противостояния"
Продолжая критиковать СССР в прессе, на практическом уровне китайское руководство повернуло к сотрудничеству с СССР. "Так на базе "относительной равноудаленности" между Вашингтоном и Москвой (хотя благоразумно придерживаясь американской стороны) и под громкие крики против соединенных попыток сверхдержав установить мировое доминирование Китай выстроил "новую" независимую политику"38. КНР не отказалась от требования устранить "три препятствия", но перестала считать их предварительным условием расширения отношений с СССР в экономике, культуре и проч. Стала развиваться приграничная торговля и резко расширились научные и студенческие обмены. В 1984 г. началась подготовка к заключению долгосрочного советско-китайского соглашения по внешней торговле на 1986-1990 гг. Однако устранение "трех препятствий" оставалось платформой, на которой КНР была согласна на нормализацию39. К приходу к власти М.С. Горбачева в марте 1985 г. отношения СССР с КНР были наилучшими за все предшествовавшие десятилетия с 60-х годов. Тем не менее, можно согласиться с мнением относительно того, что и в эти годы в целом "Китай оставался страной, не удовлетворенной статус-кво как в отношении его территориального аспекта, так и определявшегося им статуса и престижа КНР"40.
Но эта неудовлетворенность в условиях 80-х годов уже реализовывалась в более сдерживаемых рамках. Китай перестал быть единственным и привилегированным стратегическим партнером США, поскольку в середине 80-х годов, по мнению Р. Саттера,
79

"военное строительство США и тесное американо-японское стратегическое сотрудничество уменьшили стратегическое значение Китая для Соединенных Штатов". Как он замечает, в администрации Р. Рейгана на этот счет существовал консенсус41. К этому добавилось то обстоятельство, что с началом "перестройки" стало происходить быстрое улучшение советско-американских отношений, позволившее СССР успешно конкурировать с КНР за партнерство с Вашингтоном на базе либерализации советского общества.
Характеризуя политику администрации Р. Рейгана, Р. Соломон отмечал, что она была "нацелена на то, чтобы ограничивать экспансионистские и агрессивные импульсы Советского Союза, но при этом держать дверь открытой для возможного соглашения"42. Но ситуация было концептуально новой. Впервые СССР не пытался воспользоваться сближением с США для противостояния Китаю. Напротив, М.С. Горбачев повел дело к полномасштабной нормализации отношений с КНР, считая ее составной частью встраивания внешнеполитических интересов СССР в новую структуру отношений ведущих мировых лидеров. XXVII съезд КПСС в феврале 1986г. убедил КНР в глубине происходящих в СССР преобразований. Хотя, как отмечал С. Гольдстейн, китайское руководство не смешивало межгосударственные отношения с межпартийными и отделяло улучшение советско-китайских отношений от оценок оправданности или ошибочности проходящих в Советском Союзе реформ43.
Как заметил Чарльз Зиглер, новый подход Москвы к международным отношениям стал очевиден. Политика СССР при М. Горбачеве стала "менее явно наступательной, более примирительной, изощренной дипломатически, демонстрирующей готовность к установлению добрых отношен(tm) со всеми странами региона. Советские реформаторы отходили от политики самоизоляции, ориентированной на идеологию и конфликты, сделав выбор в пользу мирных реформ. Взамен экономической автаркии, Советский Союз выразил желание стать ответственным участникам азиатско-тихоокеанских экономических и политических организаций"44.
Исходным рубежом новой политики стала в июле 1986 г. речь М.С. Горбачева во Владивостоке. Ее основная идея заключалась в смещении акцента с военного на экономическое присутствие СССР в АТР и нормализацию отношений со всеми странами этой части мира - Китаем, Японией и Южной Кореей. Это был поворот к
80

более скромной линии поведения на Тихом океане и отказу от расширения сферы советских интересов - притом, что такая постановка вопроса должна была подразумевать постепенное сокращение этой зоны в результате естественной деградации как следствия иной структуры советских приоритетов и капиталовложений. Речь М.С. Горбачева к Красноярске в сентябре 1988 г. закрепила эту линию.
Глобальный компромисс СССР и США создал благоприятную обстановку для устранения по крайней мере двух из трех препятствий для нормализации советско-китайских отношений. Во-первых, в апреле 1988 г. в Женеве СССР и США достигли договоренности о выводе советских войск из Афганистана. В марте 1989 г. эта договоренность была выполнена. Во-вторых, сближение позиций США и СССР в кампучийском вопросе привело к смягчению позиции Москвы в отношении поддержки вьетнамского военного присутствия в Камбодже. В декабре 1988 г. на переговорах министров иностранных дел КНР и СССР была зафиксирована близость советской и китайской позиций в отношении необходимости устранения иностранного военного присутствия в этой стране как условия урегулирования обстановки в ней. Под влиянием СССР в январе 1989 г. Вьетнам объявил о намерении вывести к сентябрю 1989 г. свои войска из Камбоджи.
Одновременно советская сторона провела серию крупных мероприятий по сокращению военного присутствия к востоку от Урала, в том числе и с учетом высказывавшихся опасений КНР. В декабре 1988 г. СССР объявил о 500-тысячном сокращении численности Советской Армии, 40% из которого пришлось на восточные районы. К середине 1991 г. советские войска в азиатской части страны сократились на 120 тыс. чел. Кроме того, все советские войска были выведены из МНР. Была проведена реорганизация структуры военных округов таким образом, чтобы они ориентировались на сдерживание скорее американо-японской, а не китайской угрозы45. Было списано около половины судового состава Тихоокеанского флота (в основном устаревшие корабли). СССР обязался не увеличивать в азиатской части страны число ядерных ударных средств наземного базирования и самолетов-носителей ядерного оружия.
Эти мероприятия подготовили почву для визита в мае 1989 г. М.С. Горбачева в Пекин, в ходе которого были полностью норма
6-1064 81

лизованы советско-китайские межгосударственные отношения и связи между КПСС и КПК. Вслед за тем, в апреле 1990 г. в ходе визита в Москву премьера госсовета КНР Ли Пэна было подписано соглашение о демилитаризации советско-китайской границы, а в мае 1990 г. была даже достигнута первая за много лет договоренность о закупках Китаем в СССР истребителей МиГ-29 и Су-2746.
При этом не прекращалось военное сотрудничество Китая с США - на территории Синьцзяна работали китайско-американские центры электронного слежение за советскими ракетами и испытаниями ядерного оружия в Средней Азии и Сибири, продолжался обмен разведывательной информацией о советских военных объектах и размещение вооруженных сил, своим ходом шли поставки отдельных видов компьютерной техники военного назначения. США стремились "компенсировать" свое сближение с СССР, предупредив возникновение у Китая подозрений по поводу того, что оно может идти за счет интересов КНР. Одним из шагов, умиротворяющих Пекин, было предоставление Китаю статуса "дружественной, неприсоединившейся страны" в 1988 г., что резко упростило ему доступ к высокосложным технологиям. Улучшение отношений США и СССР не повлекло за собой ухудшения отношений ни одной из этих держав с КНР.
В июне 1989 г. произошли выступления китайской молодежи, требовавшей либерализации политической системы страны, на площади Тянаньмэнь в Пекине. Эти выступления были подавлены. В ответ США приостановили поставки вооружений в Китай, заморозили политический диалог и предоставление кредитов КНР на сумму 1,3 млрд. долл. Однако, не желая отчуждения в отношениях, американская администрация в июле и декабре 1989 г. дважды с секретной консультационной миссией направляла в Пекин помощника президента по национальной безопасности Брента Скоукрофта. Не желая раздражать Китай, президент Дж. Буш наложил вето на законопроекты конгресса о представлении права на проживание в США всем китайским студентам, находившимся на обучении в США, а также настоял на продлении для КНР режима наибольшего благоприятствования в торговле. Со своей стороны и КНР учла пожелания США в отношении соблюдения прав человека. По мнению экспертов, в этот период Вашингтон руководствовался мнением не о стратегической важности сотрудничества с
82

Пекином, а о его растущей экономической роли в азиатско-тихоокеанском регионе47.
Охлаждение отношений с КНР означало повышение значения Японии в американской политике. Эмансипировавшись в 60-х годах от роли среды, эта держава упорно наращивала свои экономические возможности, оставаясь и в 80-е годы тем, что Харольд Хилтон назвал "половинкой великой державы" по сравнению с США, СССР и Китаем48. Хотя практически все 70-е годы прошли для японской внешней политики под знаком борьбы за автономизацию от копирования американской дипломатии, с началом нового десятилетия ситуация в этом смысле осложнилась. Соединенные Штаты, вступая в полосу конфронтации с СССР, добивались от Токио более активного участия в поддержке американской стратегии. Смерть премьер-министра Масаеси Охира, сторонника большей самостоятельности Японии, в начале 1980 г. стала рубежом в японской политике, поскольку до 1991 г. все последующие кабинеты возглавляли лидеры, представление которых о более важном политическом месте Японии в мире связывалось с усилением позиций внутри союза с США.
М. Охира первым предложил воплощенную в его концепции "комплексного обеспечения национальной безопасности" (КОНБ) идею увязывания экономического процветания с необходимостью уделять внимание как политико-дипломатическому обеспечению международной стабильности, так и повышению эффективности функций Японии в рамках союза с США. Не предусматривая превращения Японии в мощную военную державу, эта концепция одновременно нацеливала на понимание неизбежности постановки вопроса о способности Японии защищать себя в условиях региональной нестабильности. Представляется, что предлагавшийся в советских работах анализ этой идеи под утлом зрения военнополитических устремлений японской элиты был недостаточным в том смысле, что КОНБ обобщала опыт 70-х годов, с так сильно потрясшими внешнеполитическое сознание Японии нефтяными шоками 1973-1974 гг. и 1979-1980 гг. Рост международной напряженности вследствие советского вторжения в Афганистан в самой концепции учтен быть не мог - в этом смысле она была обращена скорее к опыту прошлого, чем к анализу перспектив.
Но концепция не противоречила шагам по расширению стратегических функций Японии. В 1981 г. Япония (при правительстве
6* 83

Дзэнко Судзуки) приняла обязательство обеспечивать охрану международных морских путей в радиусе 1000 морских миль от своей территории. В том же году американо-японские отношения впервые были охарактеризованы как "союз", а Япония провозгласила себя "членом Запада". Но остается спорным, насколько эти символические шаги были отходом от принципов "самоограничения" в военной политике, которые были сформулированы премьер-министром Х. Икэда сразу же после окончания кризиса вокруг японоамериканского договора 1960 г. и дополнены в декабре 1967 г. (кабинет Э. Сато) тремя безъядерными принципами, а в 1976г. (правительство Такэо Мики) еще и установлением ограничения потолка военных расходов 1% ВНП. Как отмечает С. Фарр, "действия Японии в эти годы отнюдь не были пассивной стратегией или реактивными шагами, они представляли собой хорошо выверенный набор мер, сочетавших своевременные заявления о поддержке общей линии США с уклонением от любой явной роли в американских интервенциях, оказанием выгодной Токио закулисной поддержки Соединенным Штатам, но в тщательно ограниченных рамках и в комбинации с разного рода "самосдерживающими" мерами - короче говоря, это была смесь, обеспечивавшая минимум риска вовлеченности в действия США и максимум экономических выгод"49.
Администрация Р. Рейгана поставила в центр взаимодействия с Японией идею разделения ответственности и стала оказывать на Токио давление - не столько в смысле приобретения Японией самостоятельной военной роли, сколько в направлении наращивания ее финансового, организационного, политического, а затем и научнотехнологического вклада в американскую систему безопасности в регионе и на глобальном уровне. В 1985 г. сенат и палата представителей конгресса США приняли резолюцию, указывавшую на низкий уровень военных расходов Японии. Это не было изолированной акцией - в те же годы США добивались прихода к власти в Британии и Германии правительств, которые были бы озабочены вопросами безопасности больше, чем их предшественники.
В ноябре 1982 г. в Японии к власти пришел Я. Накасонэ, провозгласивший целью приведение политического влияния Японии в соответствие с ее экономической мощью. С его именем связаны заявление о Японии как о непотопляемом авианосце США и подготовка принятого в 1983 г. на совещании стран "семерки" в
84

Бонне заявления о том, что безопасность Японии неотделима от безопасности атлантических государств этой группы. Кроме того, в 1987 г. был превышен (на 0,013%) 1%-ный барьер военных расходов Японии, хотя в 1990 г. Япония снова сократила расходы в относительном выражении до 0,997% ВНП. Это заявление было реакцией на высказанное незадолго до совещания "семерки" Л.А. Громыко намерение СССР осуществить передислокации советских ракет СС-20 из европейской части страны в районы за Уралом.
Интересно, что ряд японских дипломатов и американских экспертов полагают, что в 80-х годах Япония не разделяла мнения США о том, что наращивание советских вооруженных сил на Дальнем Востоке непосредственно направлено против нее. Отмечается, что в этот период японское правительство было озабочено "советской опасностью" гораздо меньше, чем страны Западной Европы или США50. Вероятно поэтому к началу 90-х годов Япония оказывалась по размерам военных расходов (в пересчете на иены и по соотношению с тем, что она реально могла закупить на них в своей стране) на уровне средних стран Западной Европы, что позволяло экспертам считать ее "упирающимся партнером" (reluctant partner) в вопросах стратегического сотрудничества с Соединенными Штатами51.
Более того, британский эксперт Малькольм Макинтош замечает не без иронии: "Наращивание военной мощи Японией осуществлялось под предлогом угрозы советского вторжения, но на самом деле это японцы угрожали Советскому Союзу своими планами блокады трех проливов, соединяющих Японское море с Тихим океаном"52. Как вполне точно заметил другой британский исследователь Волф Мендел, "в конечном счете советско-японские отношения определяются представлениями СССР о своей безопасности. Учитывая его сконцентрированность на вопросах безопасности и смутное представление о динамике международной политики, есть мало шансов, как представляется, для того, чтобы советская сторона стала считать Японию дружественной и неугрожающей страной"53.

85

Глава 3. Уплотнение регионального пространства
70-е и 80-е годы были решающими для выявления контуров оппозиции "лидеры - пространство" и осознания ее значимости. Взаимодействие двух тенденций можно считать определяющим для состояния регионального пространства в эти годы: с одной стороны, стремление Вьетнама к лидерству, выражавшееся в попытках вслед за Китаем и Японией оторваться от роли элемента региональной среды; с другой, напротив, - сосредоточенность некоммунистических малых и средних стран региона на консолидации регионального пространства как такового и поиске оптимальной для каждой страны функции в качестве одного из его элементов. Первая тенденция воплощалась в наступательной внешней политике вьетнамских коммунистов; вторая - в дистанцировании малых стран от лидеров и их преимущественном внимании к задачам развития. По сути дела вне рамок межлидерских отношений разворачивалась конкуренция двух типов международного поведения. С позиций политической психологии их можно назвать квазилидерским и квазигрупповым, а с точки зрения политической экономии - затратным и сберегающим. Именно со вторым в литературе связывается понятие азиатско-тихоокеанского регионализма.
Под регионализмом в этой работе понимается экономическое и политическое взаимодействие, формальными и неформальными мотивами которого является идея опережающего развития связей между государствами, объединенными реальной или мнимой, но обязательно взаимно признаваемой принадлежностью к некоей скорее условно-географической (чем собственно географической) общности, за ядро которой в данном случае принимается тихоокеанская Азия. В той мере, как такой тип отношений не приобретает сколько-нибудь жестких направляющих организационных рамок, уместно говорить о так называемом мягком регионализме (выражение Р. Скалапино)1.

86

3.1. Лидерские устремления в Индокитае и их трансформация
а) Укрепление региональных позиций коммунистического Вьетнама
Доктрина Р. Никсона означала повышения барьера вовлеченности США в азиатские конфликты и отказ Вашингтона от роли гаранта выживаемости местных некоммунистических правительств, если последние неспособны эффективно самостоятельно противостоять угрозам местного значения - партизанским действиям, сепаратистским устремлениям, межклановым спорам или пограничным конфликтам. По сравнению с годами Д. Эйзенхауэра, новое поколение американских лидеров продемонстрировало возросшую избирательность в том, что касалось увязки нестабильности на мировой периферии с основополагающими устремлениями США. Применительно к Восточной Азии это означало, по замечанию Р. Клофа, что "существовавшие военные обязательства США в регионе следовало понимать, как если бы они предусматривали возможное вооруженное вмешательство США только в случае нападения со стороны Китая (или СССР - что, по-видимому, было еще менее вероятно)"2. Иными словами, задачи Вашингтона сузились - вместо силового противостояния всем коммунистическим странам и движениям в регионе США ограничили себя сдерживанием только двух наиболее сильных держав.
В начале 70-х годов ни СССР, ни Китай не проявляли признаков стремления к гегемонии. Обе державы конкурировали за право помочь Соединенным Штатам прийти к компромиссу с Вьетнамом. Но в той мере, как недоверие ДРВ к КНР было выше, и Ханой был отзывчивее к рекомендациям Москвы, советско-американское взаимодействие по вьетнамскому вопросу было успешнее. СССР оказывал давление на ДРВ с целью умерить ее требования и ускорить разрешение конфликта на условиях, которые, с одной стороны, гарантировали бы победу Вьетнама, а с другой - позволили бы США найти "достойный" выход из войны. Однако в целом пацифистские настроения в США были настолько сильны, что создавалось впечатление, будто "даже если бы Вьетнам подчинил себе весь Индокитай, это не оправдало бы повторного ввода американских войск в регион"3.

<< Предыдущая

стр. 2
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>