<< Предыдущая

стр. 3
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>


87

Главным препятствием для прекращения войны был вопрос о выживаемости южновьетнамского правительства, которое по-прежнему держалось исключительно благодаря военной и финансовой поддержке Вашингтона и было неспособно обрести поддержку внутри южновьетнамского общества. В таких условиях для США были неприемлемы проведение свободных выборов в Южном Вьетнаме и создание коалиционного правительства представителей южновьетнамских коммунистов и прежнего режима. Речь могла идти о затягивании сроков вывода американских войск с тем, чтобы через расширение помощи Сайгону дать ему последний шанс укрепиться. Одновременно американская дипломатия стала увязывать вопрос о вьетнамском урегулировании с переговорами об ОСВ, пытаясь побудить Москву более энергично воздействовать на Вьетнам4.
Не ограничиваясь этим, администрация Р. Никсона попыталась активизировать свои действия в пограничной с Вьетнамом Камбодже. Руководивший этой страной Нородом Сианук в 60-х годах осторожно лавировал между всеми сторонами вьетнамского конфликта. Тяготея к нейтрализму, камбоджийское правительство категорически отвергало идею принятия военных гарантий СЕАТО или заключения двусторонних соглашений о военном сотрудничестве с какой-либо их великих держав. Н. Сианук воздерживался от преследования камбоджийских коммунистов, именовавшихся "красными кхмерами". В то же время, испытывая опасения в отношении обоих вьетнамских режимов и, особенно, учитывая военную мощь коммунистических формирований, которые, как был уверен Н. Сианук, в конце концов победят на юге Вьетнама, также как они победили на севере, он стремился сохранять с США конструктивные отношения и принимал американскую экономическую помощь. Однако эта помощь только подрывала позиции Н. Сианука в камбоджийской элите в той мере, как она укрепляла в ней проамериканские настроения и уводила от сбалансированности.
Расширение американского участия во вьетнамском конфликте в 1964 г. было воспринято камбоджийским правительством негативно. Камбоджа отказалась принимать американскую помощь и выслала из страны граждан США. Более того, в 1966 г. камбоджийское правительство разрешило сухопутный транзит по своей территории китайской помощи Вьетнаму, которая поступала в один из камбоджийских портов (Сиануксвилль) на юге страны.

88

Отношения Н. Сианука с КНР оставались приязненными недолго, так как китайская сторона попыталась в обход правительства активизировать свою поддержку "красным кхмерам", что также создавало проблемы для не очень устойчивого режима Н. Сианука. Поэтому в 1967 г. он счел за благо нормализовать отношения с Вашингтоном, следствием чего стало возобновление американской помощи.
Со своей стороны, возобновив поддержку Камбоджи, США рассчитывали на стратегические выигрыши. Дело было в том, что вьетнамские коммунисты беспрепятственно использовали камбоджийскую территорию в военных целях. В пределах границ Камбоджи были созданы базы и командные пункты вьетнамских комформирований, на камбоджийскую территорию они отступали, теснимые американскими силами. Правительство Н. Сианука не решалось вступать в конфликт с вьетнамскими коммунистами и терпело их деятельность в свой стране.
Поэтому Соединенные Штаты могли чувствовать себя удовлетворенными, когда в марте 1970 г. Национальная ассамблея Камбоджи во время отсутствия принца Н. Сианука в стране объявила его низложенным. Власть оказалась в руках правительства генерала Лон Нола, сразу же оказавшегося во враждебных отношениях одновременно с ДРВ и Китаем. Немедленно новый режим принял меры к закрытию границы Камбоджи с Вьетнамом и прекращению китайского транзита через камбоджийскую территорию. Правительство Лон Нола также предложило Ханою обсудить вопрос об эвакуации из страны коммунистических формирований. Однако в результате в стране только стали происходить вооруженные стычки вьетнамских и камбоджийских сил. СССР признал новое правительство, хотя в политическом смысле продолжал поддерживать оказавшегося в изгнании в Пекине Н. Сианука5. Между тем последний в мае 1970 г. образовал в изгнании "правительство национального единства", включив в его состав по настоянию Китая "красных кхмеров".
15 июля 1971 г. стало известно о поездке Г. Киссинджера в Пекин. В ходе переговоров в КНР американская сторона передала для руководства ДРВ план мирного урегулирования, предусматривавший вывод американских войск из Вьетнама, прекращение огня и урегулирование по типу Женевского 1954 г. Но эта инициатива была отклонена Ханоем, как и посредничество китайской
89

стороны. Когда вслед за тем было объявлено о намеченной на начало 1972 г. поездке Р. Никсона в Китай, ориентация ДРВ на сотрудничество с Москвой стала еще определеннее, а отношения с Пекином более холодными. В октябре 1971 г. в Ханое побывал председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный, заверивший ДРВ в намерении СССР продолжать помощь Вьетнаму.
Не без этой помощи северовьетнамское руководство подготовило наступление на южновьетнамские позиции в марте 1972 г., в ходе которого выявилась деморализованность правительственных войск, в ряде случаев покидавших свои позиции. В ответ США приступили к минированию северовьетнамских портов и развернули кампанию интенсивных бомбардировок ДРВ. СССР и КНР, продолжая оказывать поддержку Вьетнаму, воздерживались от резких шагов в отношении Соединенных Штатов - в Пекине были поглощены обсуждением перспектив, открывшихся после американо-китайской встречи на высшем уровне, а в Москве шла подготовка назначенного на июнь 1972 г. приезда Р. Никсона в СССР6. Сдержанность обеих держав убедила Р. Никсона в возможности принять Парижские соглашения, "полагая, что и Советский Союз, и Китай смогут и захотят подкрепить их выполнение посредством резкого свертывания военной помощи Ханою"7. 27 января 1973 г. соглашения были подписаны.
США обязывались вывести свои войска из Вьетнама, но северовьетнамским войскам было разрешено оставаться на территории Южного Вьетнама. Хотя правительство в Сайгоне сохранило за собой власть, одновременно в качестве правительства было признано и "временное революционное правительство Республики Южный Вьетнам". К марту 1973 г. американские войска покинули вьетнамскую территорию. Вслед за тем СССР и КНР существенно сократили свою помощь Вьетнаму: в 1973 г. - вдвое по сравнению с 1972 г., а в 1974 г. - на одну треть по сравнению с 1973 г.8
Между тем, в конце 1973 г. в Южном Вьетнаме после месяцев безуспешных переговоров об урегулировании возобновились военные действия между правительством и коммунистами. Хотя перевес в технике и вооружениях был на стороне Сайгона, режим терял последнюю социальную опору в обществе. Не только буддисты требовали коалиции с коммунистами, но и католики, традиционная опора правительства, развернули антиправительственную кампа
90

нию, обвиняя его в коррупции. Резко ухудшилось и экономическое положение в стране вследствие прекращения американской помощи и вывода американских войск, вызвавшего вспышку безработицы.
Одновременно в ноябре 1973 г. американский конгресс лишил администрацию права принимать решения по вьетнамскому вопросу, постановив, что президент обязан в течение 48 часов информировать конгресс о любом решении разместить американские вооруженные силы за рубежом и вернуть их обратно, если конгресс не санкционирует его решение. В апреле 1974 г, президент Р. Никсон был вынужден вообще оставить свой пост вследствие политического скандала "Уотергейт". Его преемнику, Джеральду Форду, также не удалось убедить конгресс увеличить средства на поддержку южновьетнамского правительства, 1 мая 1975 г. Сайгон был взят объединенными силами вьетнамских коммунистов. За две недели до этого, 17 апреля 1975 г., прокитайские силы в Камбодже свергли правительство Лон Нола.
Падение Южного Вьетнама и установление коммунистического режима в Камбодже нарушило неустойчивое равновесие сил в коалиционном правительстве Лаоса. В мае 1975 г. в столице состоялись массовые выступления против консервативных фракций в правительстве. Под давлением Патет Лао министры-консерваторы были исключены из кабинета, и власть перешла в руки провьетнамских сил.
6) Дестабилизация региональной ситуации вследствие трений между СРВ и Китаем
В середине 70-х годов китайское руководство было обеспокоено способностью США быть серьезным партнером КНР в восточноазиатских делах. Тем более настороженным было отношение Пекина к идее "коллективной безопасности" в Азии, попытки реализации которой могли быть интерпретированы как стремление СССР заполнить вакуум после ухода США из региона. На этом фоне подозрения Китая вызывали и действия Вьетнама, явно ориентировавшегося на Москву. Ханой, со своей стороны, испытывал растущее недоверие к Пекину, особенно после того, как в 1974 г. китайские войска, пользуясь слабостью южновьетнамских сил, захватили несколько из островов Спратли, которые считались вьетнамской
91

территорией и в Ханое, и в Сайгоне. Пытаясь исключить захват Китаем других островов этой группы, войска ДРВ в апреле 1975 г. в свою очередь оккупировали наиболее значительные из оставшихся.
Особенно болезненной проблемой китайско-вьетнамских отношений была ситуация в Камбодже. Вьетнамское руководство, следуя старой идее Хо Ши Мина относительно объединения трех стран Индокитая в единую коммунистическую федерацию, рассчитывало превратить Лаос и Камбоджу в своих младших партнеров. Но если с лаосским руководством, давно находившимся под вьетнамским влиянием, проблем не возникало, то новое камбоджийское правительство настороженно восприняло предложения Ханоя об объединении вьетнамских и камбоджийских вооруженных сил и о проведении общей внешней и экономической политики. Позицию "красных кхмеров" поддерживали в Пекине. Предвидя возможность нарастания трений с КНР, вьетнамское руководство попыталось их предупредить. В сентябре 1975 г. генеральный секретарь ПТВ Ле Зуан отправился в Пекин с официальным визитом, в ходе которого он встречался с Мао Цзедуном. Но переговоры оказались неудачными. Вьетнам отказался поддержать предложенный китайской стороной тезис об осуждении гегемонизма и не согласился с данной Китаем оценкой последствий "ухода" США из ЮВА.
Тем более резким контрастом выглядела поездка Ле Зуана в Москву в октябре того же года. Вьетнамская сторона, помимо прочего, полностью поддержала Хельсинкский акт и в целом политику разрядки (долгое время осуждавшуюся Ханоем, также как и Пекином, - как заговор с целью расколоть социалистический мир и ослабить национально-освободительное движение). Москва со своей стороны обещала увеличить помощь Вьетнаму в 1976-1980 гг.
В Китае на советско-вьетнамскую солидарность реагировали заявлением в ноябре 1975 г. о претензиях на весь архипелаг Спратли. В ответ вьетнамская сторона немедленно опубликовала карту, на которой о-ва Спратли и Парасельские были обозначены как часть вьетнамской территории9.
Однако главным источником трений была Камбоджа. Поскольку Китай с момента переворота 1970 г. в Камбодже активно поддерживал союз Н. Сианука с "красными кхмерами", а Советский Союз, признав Лон Нола, ограничивался выражением фор
92

мальной солидарности с камбоджийским правительством в изгнании, влияние КНР на оппозиционные Лон Нолу силы было преобладающим. Не удивительно, что после прихода к власти в 1975 г. камбоджийские коммунисты не только сохранили ориентацию на Пекин, но выслали из столицы персонал советского посольства наряду с дипломатами других стран, поддерживавших отношения с прежним режимом. Камбоджа присоединилась к КНР в осуждении гегемонизма и стала получать из Китая военную помощь - КНР была единственной страной, от которой новое руководство соглашалось принимать ее, поскольку его принципиальной установкой была опора на собственные силы.
Отношения между Вьетнамом и Камбоджей складывались не благоприятно в той мере, как камбоджийское руководство отвергало сближение с СРВ на вьетнамских условиях. Ситуация осложнялась территориальными спорами, связанными с тем, что административные границы, установленные в 1939 г. в пору Французского Индокитая, не отражали естественный рельеф на местах. Имелись и исторические наслоения: камбоджийские претензии на Кохинхину, которая когда-то была частью Камбоджи, вьетнамские устремления к растворению относительно малочисленного камбоджийского этноса в составе 50-миллионного населения Вьетнама. Ко всему добавлялись недавние воспоминания о женевских соглашениях 1954 г., в соответствии с которыми Вьетнам согласился с роспуском вооруженных формирований камбоджийских коммунистов и установлением в Камбодже власти Н. Сианука, в первые же годы правления которого (1954-1959 гг.) около 90% камбоджийских коммунистов было просто истреблено10.
Пограничные стычки, возникавшие между камбоджийскими и вьетнамскими силами с 1974 г., к 1977 г. стали перерастать в столкновения с участием тяжелой техники, а в декабре 1977 г. между двумя странами были разорваны дипотношения. Конфликты продолжались, угрожая перерасти в полномасштабную войну. При этом в восточных районах Камбоджи оставались вьетнамские войска. Несмотря на попытки КНР побудить Вьетнам и Камбоджу к переговорам в 1977 г., обе стороны занимали жесткую позицию в отношении друг друга. Ханой настаивал на установлении "особых" отношений между тремя индокитайскими странами, а Пномпень категорически требовал вывода вьетнамских войск со своей территории и политического признания его независимой внешней поли
93

тики как предварительных условий нормализации отношений с СРВ.
В 1978 г. напряженность выросла ввиду того, что Советский Союз стал увеличивать поставки военной техники Вьетнаму, а КНР - Камбодже. В июле 1978 г, СРВ была принята в СЭВ. Возможно, что, если бы СССР удалось установить более конструктивные отношений с КНР и США в восточноазиатских делах, Москва не стала бы так активно поддерживать устремления Вьетнама и конфликт удалось бы сдержать. Но в ноябре 1978 г. был заключен советско-вьетнамский договор о мире и дружбе, который зафиксировал готовность СССР оказывать поддержку Вьетнаму на долгосрочной основе. Это снова вызвало подозрения КНР, к которым добавилась проблема этнических китайцев (около 1 млн.), изгнанных из СРВ под предлогом начатой в 1978 г. кампании борьбы с капиталистическими элементами (торговцами, мелкими предпринимателями), основная часть которых принадлежала к китайскому меньшинству.
В декабре 1978 г. Вьетнам объявил о создании "единого фронта национального спасения" в тех районах Камбоджи, где находились вьетнамские войска. В течение двух недель Пномпень был взят - фактически вьетнамскими вооруженными силами при участии находившихся во Вьетнаме камбоджийских эмигрантов, и в Камбодже была установлена власть провьетнамского правительства. Вторжение СРВ было воспринято в Пекине не просто как попытка ликвидировать основу китайского влияния в ЮВА, но и как шаг к формированию под руководством Вьетнама нового блока, сориентированного на СССР. Сходным образом интерпретировали события и в Вашингтоне. Поэтому в ходе визита Дэн Сяопина в США в январе 1979 г* ему было не трудно обнаружить свидетельства сходства взглядов КНР и США на ситуацию.
Другое дело - насколько далеко могли пойти США в поддержке подготовленной Китаем акций против СРВ таким образом, чтобы это не нанесло ущерба престижу США и не спровоцировало слитком бурную реакцию СССР. Отсутствие архивных материалов не позволяет судить о том, что говорилось на китайско-американских переговорах. Если полагаться на сообщения одного из их участников" бывшего помощника по национальной безопасности З. Бжезинского, то США дали понять Китаю, что военная акция против Вьетнама не нанесет вреда американо-китайским отно
94

шениям, если она будет носить оборонительный характер11. Но осталось не выясненным, что именно каждая из сторон понимала под такой акцией.
Эта неопределенность, по-видимому, и позволила США в ходе одномесячной китайско-вьетнамской войны (17 февраля - 17 марта 1979 г.) уклониться от поддержки действий КНР и выступить формально с нейтральных позиций: американская администрация потребовала немедленного вывода вьетнамских войск из Камбоджи и китайских войск - из Вьетнама. В интерпретации дальнейших событий в литературе нет единой позиции. Ряд американских акторов полагает, что по сути дела Соединенные Штаты поддержали Китай, послав некое молчаливое упреждение Советскому Союзу против нападения на КНР с севера (Мин Чен). Другие исследователи указывают, что Вашингтон отмежевался от авантюристической линии Китая, поскольку КНР не удалось представить свое вторжение на вьетнамскую территорию в качестве оборонительного мероприятия.
Думается, стоит обратить внимание на вопрос о готовности Советского Союза оказать силовую поддержку СРВ в случае ее конфликта с Китаем. Советско-вьетнамский договор 1978 г. был подписан в условиях, когда возможность войны СРВ и КНР была уже очевидна. Но этот договор отличался от стандартных союзных договоров о взаимопомощи, имевшихся у СССР с социалистическими странами, включая сам Китай. Советско-вьетнамский договор был прежде всего консультативным пактом на случай агрессии и не обязывал СССР защищать Вьетнам от нападения, как советскомонгольский или советско-северокорейский договоры, например, обязывали Советский Союз защищать, соответственно, МНР и КНДР.
Стандартное для западных работ игнорирование этого юридического нюанса является отчасти нарочитым преувеличением реальности советской угрозы для Китая и, соответственно, подчеркиванием важности умеряющей ее роли США; отчасти непониманием советской традиции союзничества, для которой четко зафиксированные нормы имеют более важное значение, чем, например, для США, которые многие годы вообще избегали каких бы то ни было фиксированных зарубежных военных обязательств, а когда все же перестали их избегать - предпочитали принимать их в наименее ясной и обязывающей форме. Иначе говоря, с точки зрения
95

советской иерархии стратегических обязательств договор с Вьетнамом в том виде, как он был подписан, был второстепенным, тогда как первостепенными считались договоры со странами ОВД, МНР и КНДР. Тогда как с точки зрения американских военных обязательств в Восточной Азии он мог казаться равнозначным американским договорам с Японией, Филиппинами или странами АНЗЮС. Это неточное понимание смысла договора влекло за собой и вольную его интерпретацию с типичной для таковой переоценкой готовности Москвы позволить себе вовлеченность в китайско-вьетнамский конфликт.
Уместно было бы подчеркнуть, что СССР, исключив прямое обязательство оказать помощь Вьетнаму, резко снизил стратегическое значение договора, фактически направил США и Китаю сигнал, говорящий о незаинтересованности Москвы в разрастании напряженности в ЮВА, но одновременно и о неприемлемости для СССР превращения Индокитая в сферу китайского влияния. Столь же обоснованно можно предположить, что сознательно снижая уровень советско-вьетнамского сотрудничества, Советский Союз косвенно обнаруживал свое настороженное отношение в попытке СРВ прорваться в число региональных лидеров, осложнив тем самым и без того сложную конфигурацию восточноазиатской структуры.
Можно предположить, что китайское руководство, лучше американского понимавшее логику коммунистической политики, уловило этот сигнал, правильно интерпретировало его, но, тем не менее, сознательно обыграло антисоветские настроения З. Бжезинского и с его помощью в период, предшествовавший войне с Вьетнамом, навязало президенту Дж. Картеру гипертрофированное представление о стратегической опасности советско-вьетнамского сотрудничества как для самих США, так для безопасности КНР.
Явный наступательный характер китайской акции вынудил администрацию поставить действия СРВ в Камбодже и КНР - во Вьетнаме в один ряд. Вашингтон отстранился от межкоммунистических конфликтов, обозначив свою противоположность всем тоталитарным странам одновременно. Хотя в последующие полторадва года американская сторона оказывала военную помощь Китаю, отчетливые расхождения между Вашингтоном и Пекином в ходе китайско-вьетнамской войны были символом объективной ограниченности американо-китайского стратегического сотрудничества.

96

Китайская акция вряд ли достигла своей цели в том смысле, что СРВ сохранила доминирующие позиции в Индокитае и фактически превратила Лаос и Камбоджу в зону своего военно-политического контроля. Вместе с тем, не столько сам конфликт с Пекином, сколько поведение США и СССР во время его развития показали, что ни одна из великих держав не хочет превращения Вьетнама в региональный центр силы, который рано или поздно стал бы тяготеть к проведению лидерской политики. Одновременно вьетнамское руководство имело возможность еще раз осознать свою экономическую истощенность и неподготовленность к проведению лидерской политики в ее экспансионистском варианте без внешней поддержки.
Вьетнамское доминирование и присутствие войск СРВ не обеспечило стабилизации ситуации в Камбодже. Районы вдоль границы с Таиландом не контролировались провьетнамским камбоджийским правительством, а фактически оставались в руках "красных кхмеров", получивших возможность создавать базы на территории Таиланда и помощь из КНР. Таиланд и Китай активно сотрудничали в организации антиправительственных сил в Камбодже, хотя большая часть малых и средних стран Восточной Азии, осуждая политику Вьетнама в камбоджийском вопросе, одновременно была резко негативно настроена по отношению к "красным кхмерам", на которых лежала ответственность за несколько миллионов жертв левацкого коммунистического террора против "капиталистических элементов" в Камбодже в годы их пребывания у власти в 1975-1978 гг.
Помимо ультралевых "красных кхмеров", с территории Таиланда с 1981 г. действовали вооруженные силы правой группировки фронта национального освобождения кхмерского народа во главе с Сон Санном, в состав которого входили некоторые сторонники свергнутого в 1970 г. режима Лон Нола. Наконец, особую группу камбоджийского сопротивления представлял сам Н. Сианук, который, однако, был занят политическим маневрированием, а не боевыми действиями против правительства в Пномпене. Опираясь на поддержку стран АСЕАН, в июне 1982 г. он сумел создать в Куала-Лумпуре коалиционное правительство демократической Кампучии под своим руководством и при участии представителей групп Сон Санна и "красных кхмеров". С этого времени антиправительственная борьба в Камбодже велась под эгидой этой коалиции,
7-1064 97

которая пользовалась военной, политической и иной поддержкой КНР, Таиланда и США12.
3.2. Регионализация политики малых и средних государств
а) Нейтралистские тенденции в региональном контексте
Война во Вьетнаме не усилила проамериканскую ориентацию некоммунистических стран Восточной Азии, но способствовала их закреплению на позиции отстраненности от США, СССР и Китая. Сочувствуя озабоченностям Таиланда, опасавшегося проникновения коммунистических инсургентов из Китая не меньше, чем амбициозных устремлений Вьетнама, страны АСЕАН, например, одновременно считали источником региональной нестабильности вмешательство более сильных, к тому же "посторонних" держав (США и СССР), в дела более слабых стран региона. "Страны Юго-Восточной Азии стремятся утвердить свое собственное достоинство и добиться более заметной роли в обеспечении региональной стабильности. Они преисполнены решимости коллективными усилиями помешать превращению региона в арену соперничества сверхдержав и намерены поставить на место политической конфронтации экономическое развитие", - отмечалось в докладе исследовательской группы конгресса США о ситуации в регионе13. Справедливое или нет, в асеановских столицах вызревало мнение о способности местных стран самостоятельно урегулировать имеющиеся между ними противоречия, если бы удалось убедить Китай, США и СССР отказаться от проецирования своих противоречий на восточноазиатскую периферию.
Это не означало, что малые страны стремились изолировать США или добивались их "ухода". Напротив, многие государства Южная Корея, Тайвань, Филиппины, Таиланд - продолжали полагаться на американскую военную помощь и гарантии в обеспечении своей безопасности. Но вместе с тем, в регионе, прежде всего в южной его части укреплялись умеренно антизападные настроения, выливавшиеся в стремление ограничить военную роль великих держав и сделать их присутствие в регионе более пассивным,
98

отстраненным, а их стратегическую активность - поддающейся хоть какому-то влиянию со стороны малых и средних государств.
Местные страны были заинтересованы в сохранении и даже расширении экономического участия США в региональных делах, но они не были единодушны в оценке необходимости сохранить американское военное присутствие. Несмотря на то, что многие малые и средние страны (Сингапур, Таиланд, Малайзия, Филиппины) сталкивались с проблемой вооруженной коммунистической оппозиции, все они в 70-х годах, не без осмысления, конечно, вьетнамского опыта, твердо выступали против интернационализации своих внутренних проблем14. Стабилизация ситуации внутри каждой страны мыслилась через повышение уровня экономического развития. В общем виде приоритеты малых и средних стран выстраивались следующим образом: 1) отношения некоммунистических стран на региональной основе; 2) нормализация обстановки в Индокитае и развитие сотрудничества с Вьетнамом, Лаосом и Камбоджей; 3) обеспечение общей поддержки начинаниям местных стран со стороны США.
Вьетнамская война позволила малым и средним странам отстраниться от лидерских держав еще и потому, что те, сконцентрировав свои ресурсы на достижении победы во Вьетнаме, имели ограниченные возможности работать над расширением своего влияния в других странах региона. В этих условиях в регионе в начале 70-х годов возникли и стали оформляться нейтралистские тенденции. Их инициатором выступила Малайзия.
Эта страна, полагавшаяся в обеспечении обороны на Британию, была вынуждена особенно серьезно размышлять о вопросах безопасности после того, как в 1967 г. лейбористское правительство Гарольда Вильсона объявило о намерении до 1971 г. сократить британские военные обязательства в районах к востоку от Суэцкого канала, поскольку они оказались неприемлемым бременем для бюджета. Тревогу малайзийского руководства вызывали не только близость КНР, продолжавшей влиять на многочисленную китайскую общину Малайзии, но и возросшая активность советского Тихоокеанского флота, отряд кораблей которого в 1968 г. впервые проследовал через Малаккский пролив с целью демонстрации флага в Индийском океане15. Хотя Великобритания, Австралия и Новая Зеландия не отказывались сотрудничать с Малайзией
7* 99

в принципе, их переговоры о формировании новой структуры отношений в области безопасности проходили трудно.
В сентябре 1970 г. на конференции Движения неприсоединения в Лусаке (Замбия) премьер-министр Малайзии Тун Абдул Разак выдвинул идею превращения Юго-Восточной Азии в зону нейтралитета и мира. Нейтралитет, как он понимался в КуалаЛумпуре, отличался от классического нейтралитета Швейцарии или Австрии. Это был вооруженный нейтралитет, не исключавший участия в военных союзах и создания достаточно боеспособных национальных вооруженных сил. Нейтралитет в малайзийской интерпретации представлял собой прежде всего вариант "антилидерского неприсоединения", то есть политической ориентации, вопервых, на дистанцирование от лидирующих стран, во-вторых, на устранение силами местных государств поводов для интервенций великих держав в региональную политику, в-третьих, признание лидерами нейтралитета малых и средних стран в том виде, как последние его интерпретировали. Третий момент, в сущности, и был для Куала-Лумпура самым главным. Фактически малайзийская концепция нейтралитета была концепцией невмешательства лидеров в региональные дела. Антилидерский акцент отчетливо звучал в политических заявлениях того периода. Выступая в малайзийском парламенте 21 июня 1971 г., Тун Абдул Разак, например, заявил: "Регион содрогается в конвульсиях войны, в сущности, из-за вмешательства великих держав в наши дела"16.
При этом под лидерами понимались главным образом СССР, США и Китай, но не Франция и Британия, намерения которых в 70-х годах уже не казались угрожающими - чего, однако, нельзя было сказать о Японии и Индии, державах слишком крупных и тесно вовлеченных в региональную политику, чтобы их можно было сбрасывать со счетов. Именно лидерство Индии (и Индонезии) в Движении неприсоединения подтолкнуло Малайзию к выдвижению собственной концепции равноудаленности, которая, будучи родственной неприсоединению идейно, одновременно позволяла восточноазиатским малым и средним странам деликатно отнести Индию к "внешнему кругу" держав, потенциально причастных к реализации малайзийских предложений.
Пример самой Малайзии должен был показать, что новый нейтрализм совместим с военно-политическим сотрудничеством с нерегиональными державами, если они свободны от лидерских
100

амбиций. С апреля по декабрь 1971 г. при участии Малайзии было завершено формирование структуры Оборонных мероприятий пяти держав (FPDA, Five Powers Defense Arrangements) - Австралии, Британии, Малайзии, Новой Зеландии и Сингапура. Сотрудничество этих стран должно было развиваться на базе шести взаимосвязанных, ранее подписанных или вновь заключенных, документов. Это были соглашения: о создании системы единой военновоздушной обороны (Integrated Air Defense System) (1); о сотрудничестве в обороне между Британией, Австралией, Новой Зеландией с Сингапуром (2); о сотрудничестве этих же трех стран с Малайзией (3); о замене англо-малайского соглашения об обороне 1957 г. соглашением о военном сотрудничестве на пятисторонней основе (4); о военном сотрудничестве в обороне региона между Австралией, Британией и Новой Зеландией (АНЗЮК) (5).
Обобщающим документом (6) было совместное коммюнике о встрече глав оборонных ведомств пяти стран в Куала-Лумпуре в апреле 1971 г., в котором были определены цели и условия сотрудничества. Было установлено, что в случае вооруженного нападения на Малайзию или Сингапур участники соглашения должны были немедленно вступить в консультации о мерах, которые следовало принять совместно или независимо друг от друга17.
На фоне этих переговоров в ноябре 1971 г. страны АСЕАН подписали в Куала-Лумпуре Декларацию о провозглашении ЮгоВосточной Азии зоной мира, свободы и нейтралитета, подчеркнув, что они стремятся создать ее "свободной от любой формы или способа вмешательства внешних держав" в дела региона18. Активность Малайзии по укреплению военного сотрудничества со странами Содружества сняла вопрос о необходимости разрыва военных соглашений с "внерегиональными" державами, имевшихся у других стран АСЕАН. Таиланд и Филиппины могли сохранить обязательства по отношению к США. От них не требовалось прекращать участие и в СЕАТО, хотя эффективность этой организации вызывала сомнения, а в 1972 г. Пакистан заявил о намерении выйти из нее, указывая, что партнеры по блоку не смогли оказать ему поддержку в ходе конфликта 1971 г. с Индией, в результате которого на месте Восточного Пакистана образовалось государство Бангладеш.
Повороту Малайзии к нейтрализму способствовало ее прагматичное восприятие азиатских социалистических стран и смысла
101

их внешнеполитических устремлений. Малайзийское руководство ранее других убедилось в том, что угроза подрывных действий со стороны коммунизма исходит в регионе не от СССР, а от компартии Индонезии, опиравшейся на поддержку КНР. Соответственно, по мере нарастания советско-китайских трений Малайзия более гибко реагировала на возможность улучшить взаимопонимание с Советским Союзом. В результате, в начале 70-х годов эта страна, имея военные гарантии со стороны стран Содружества, одновременно получала помощь от СССР и социалистических стран Восточной Европы, что позволяло ей лавировать между конкурирующими силами в регионе, сохраняя с ними корректные отношения.
Пример Малайзии оказывал влияние на другие страны. Правительство Сухарто в Индонезии, первоначально восприняв идею нейтрализма недоверчиво, вскоре пришло к выводу о том, что план Малайзии не противоречит линии на совмещение антикоммунистических установок Джакарты с ее стремлением сохранять конструктивные отношения с Советским Союзом. С 1971 г. интерес к оживлению контактов с социалистическими странами стал проявлять президент Филиппин Фердинанд Маркое. Более внимательным к КНР и Советскому Союзу стал Таиланд, особенно после того, как Китайская Народная Республика была принята в члены ООН. Еще более решительно Таиланд стал отходить от односторонней ориентации на США после "шока Никсона"19, когда стало ясно, что и сами Соединенные Штаты встали на путь лавирования между СССР и Китаем. В Индокитае Камбоджа и Лаос склонялись к поддержке идеи нейтрализации, а ДРВ была против, усматривая в ней отголоски старого (1964 г.) предложения Л. Джонсона об урегулировании ситуации во Вьетнаме на основе нейтрализации обеих частей страны.
Советский Союз занимал в отношении идеи АСЕАН осторожную позицию. Было очевидно, что она конкурирует с концепцией "коллективной безопасности", поскольку за рамками зоны мира, свободы и нейтралитета оказывался сам СССР, Индия и Япония страны, вовлечения которых в предлагавшуюся систему добивалась Москва. Кроме того, Советский Союз вообще беспокоила активность АСЕАН - особенно после того, как в 1971 г. Малайзия, Индонезия и Сингапур попытались ограничить свободу судоходства в Малаккском проливе, объявив его зоной территориальных вод прибрежных стан. Вместе с тем, идея нейтрализации подразуме
102

вала хотя бы относительное ограничение роли США в регионе и поэтому вызвала сочувствие СССР. Поэтому в целом Советский Союз ее поддержал.
Не высказался против и Китай - идея нейтрализма была совместима с отстаиваемой им концепцией противодействия гегемонии. Кроме того, КНР пыталась интерпретировать тезис о невмешательстве, столь важный для АСЕАН, как если бы он подразумевал невмешательство только СССР и США как неазиатских держав, но не самого Китая. Однако некоммунистические страны региона относились к КНР ничуть не менее настороженно, чем к Соединенным Штатам и Советскому Союзу. Потенциальным партнером по нейтрализации региона государствам АСЕАН виделся не Китай, а Вьетнам. Именно в прекращении вьетнамской войны усматривалось главное условие стабилизации обстановки в регионе и переключения внимания на решение экономико-социальных задач развития. Отстоя достаточно далеко от западных стандартов демократического правления, авторитарные правительства Малайзии, Индонезии, Филиппин терпимо относились к диктаторскому типу государственного устройства как в ДРВ, так и, после ее объединения с Южным Вьетнамом, в единой Социалистической Республике Вьетнам. Местные государства тревожила угроза коммунистического проникновения на их территорию, а не коммунизм как тип общественного устройства. Но с этой точки зрения у большинства стран ЮВА (Малайзии, Индонезии, Филиппин) опасения вызывала КНР, и только Таиланд имел основания бояться одновременно и Китая и Вьетнама.
Окончание вьетнамской войны ориентировало на более интенсивное региональное сотрудничество. В феврале 1976 г., через девять лет после провозглашения АСЕАН, на индонезийском острове Бали состоялось первое совещание глав государств и правительств "пятерки", в ходе которого были подписаны Декларация согласия АСЕАН и Договор о дружбе и сотрудничестве в ЮгоВосточной Азии. С этого времени организация получила программу действий и структуры для осуществления намечаемых мероприятий. В соответствии с установками, она должна была способствовать обеспечению мира, прогресса, процветания и благосостояния региона и наращивать достижения АСЕАН при помощи сотрудничества в экономике, социальной сфере и культуре. Государства "пятерки" были достаточно дальновидны, чтобы предусмотреть
103

возможность присоединения к Договору других стран региона, хотя само его подписание не считалось еще автоматически достаточным для вступления в АСЕАН. Речь шла о трех странах Индокитая и о Бирме.
Регионализация отношений в Восточной Азии не была равнозначна интеграции по западноевропейскому сценарию как минимум в той степени, как ее идейные цели были прямо противоположны тем, которыми руководствовались страны, подписавшие Римский договор 1957 г. ЕЭС было реакцией на экономический национализм и замкнутость межвоенного периода, способствовавшие краху европейского порядка, и одновременно попыткой преодоления национальной ограниченности через формирование транснациональных институтов.
Восточноазиатский регионализм возник как средство утверждения национального. Другое дело, что, ощущая свою слабость, местные страны дошли до мысли об утверждении национального "я" каждого из них посредством объединенных усилий. Но эта логика далеко отстояла от идеи транснациональности. Европейская интеграция ориентировала на размывание государственных границ, а восточноазиатская - на их укрепление и тщательную взаимную "притирку" с тем, чтобы исключить в будущем споры, способные ослабить возможности местных стран. Иными словами, европейцы строили сообщество, а страны Восточной Азии - лишь соединяли усилия. Поэтому несмотря на диалог, взаимная торговля стран АСЕАН в 70-х годах оставалась в пределах 6-9%. Лишь в 1977 г. государства этой группы попытались ввести между собой преференциальные торговые тарифы, а с 1978 г. - стали согласовывать общеасеановские проекты индустриализации (по одному в каждой стране) на условиях их совместного финансирования с привлечением иностранных инвестиций. Особенно важную роль в экономическом развитии АСЕАН с этого времени стала играть Япония, премьер-министр которой Такэо Фукуда в 1978 г. провозгласил специальную доктрину, смысл которой состоял в установлении доверительных и тесных экономических и культурных связей между Японией и малыми и средними странами ЮВА.
Основным организационным звеном АСЕАН стали ежегодные встречи министров иностранных дел стран-участниц. С 1977 г. эти встречи стали сопрягаться с совещаниями между министрами АСЕАН и представителями основных стран и донорских органи
104

заций, ставших поддерживать региональное сотрудничество. В их числе были Австралия, Европейское Сообщество, Канада, Новая Зеландия, США, Япония. В основном обсуждения касались возможности осуществления программ развития. В 1984 г. практика обсуждений между АСЕАН и поддерживающими странами была преобразована в ежегодные постминистерские совещания (РМС, Post-Ministerial Conferences), которые проводятся ежегодно на следующий день после проведения официальных встреч министров иностранных дел АСЕАН. Асеановский диалог, весьма умеренно эффективный на экономическом уровне, был средством сформировать чувство политической общности, солидарности между странами-участницами, воспитании их взаимной терпимости, утверждения практики бесконфликтного согласования точек зрения на спорные вопросы. Эти усилия приносили результаты.
Так, например, исламские страны Индонезия и Малайзия фактически поддержали правительство Филиппин в его противостоянии с исламскими повстанцами на о. Минданао, хотя другие страны исламского мира (Саудовская Аравия) оказывали помощь партизанам.
С другой стороны, страны АСЕАН с конца 60-х годов фактически поддерживают Индонезию в конфликте в Западном Ириане с его 800-тысячным папуасским населением. Заняв территорию этой бывшей голландской колонии в 1963 г., индонезийское правительство было обязано провести в ней свободные выборы в 1969 г. Но с 1965 г. в Западном Ириане началось вооруженное сопротивление папуасов, которое жестоко подавлялось индонезийскими властями. Проходившие в условиях репрессий, зафиксированных иностранными наблюдателями и дипломатами, выборы не были признаны международным сообществом. На всей территории сохраняется полувоенный режим, а с 1977 г. после попытки правительства Сухарто произвольно объявить папуасов Западного Ириана гражданами Индонезии на территории провинции началась вялотекущая партизанская борьба, так или иначе затрагивающая соседнюю с Индонезией Папуа - Новую Гвинею. Хотя эта страна, также как Австралия и США, высказывала беспокойство по поводу ситуации в Западном Ириане, она, подобно странам АСЕАН, предпочитает не осложнять свои отношения с Джакартой.
Подобным же образом страны "пятерки" реагировали и на захват Индонезией в декабре 1975 г. территории населенного хри
105

стианами Восточного Тимора, бывшего португальской колонией до апреля 1974 г., когда революция в Португалии позволила народу этой территории рассчитывать на создание независимого государства. В духе взаимной сдержанности стремилось действовать и правительство Филиппин. В 1976 г. филиппинский президент Ф. Маркос официально отказался от претензий на Сабах, положив конец спору с Малайзией, в состав которой была включена эта территория.
Когда в начале 1978 г. делегация американского конгресса совершила поездку по странам Юго-Восточной Азии, конгрессмены были удивлены тем, с каким единодушием в асеановских столицах повторяли утверждение относительно того, что "правительство Вьетнама является скорее националистическим, чем коммунистическим, скорее прагматичным, чем идеологизированным и скорее настроенным на внутреннее развитие, чем на внешнюю экспансию"20. Даже разраставшийся в тот период конфликт между Вьетнамом и Камбоджей местные страны рассматривали более как результат исторического соперничества и националистических предубеждений, чем как свидетельство экспансионизма СРВ.
Помимо политико-психологических факторов, подобное отношение к Вьетнаму определялось геополитическими соображениями стран региона. Правительство Индонезии, например, даже в самые угрожающие, с точки зрения вьетнамских экспансионистских устремлений, годы считало своим главным потенциальным противником не Вьетнам, а, разумеется, Китай. Ханой же, независимо от того, какие силы находились там у власти, объективно рассматривался в Джакарте как ценный потенциальный союзник против КНР. Сходным образом формировалось и отношение к Вьетнаму в Малайзии. Филиппины относились к Вьетнаму и Китаю приблизительно одинаково недоверчиво, тем более что и КНР, и СРВ, по мнению филиппинского правительства, незаконно оккупировал и группы из островов Спратли, являвшиеся объектом и филиппинских претензий. Однако из солидарности с Индонезией и Малайзией Манила тяготела к гибкости в отношении с Вьетнамом, не отказываясь, одновременно, от диалога с КНР. Сбалансировать антивьетнамские и антикитайские опасения стремился и Таиланд. Лишь Сингапур, уязвленный репрессивной политикой Ханоя против этнических китайцев, более определенно акцентировал антивьетнамские моменты своей внешней политики.

106

Однако новое разрастание конфликта в Индокитае в результате вторжения Вьетнама в Камбоджу, а Китая во Вьетнам фактически полностью блокировало вопрос о принятии в АСЕАН индокитайских государств и усилило настороженность местных стран к Ханою, хотя сама СРВ выразила желание вступить в АСЕАН в 1979 г. Страны АСЕАН осудили действия Вьетнама в Камбодже, несмотря на очевидную одиозность преступного режима Пол Пота.
Проблема беженцев - "людей в лодках", прежде всего этнических китайцев - из стран Индокитая была крайне болезненно воспринята по всей ЮВА как по гуманитарным и политическим, так и по экономическим соображениям, поскольку вынужденные эмигранты, в спешке покидая Вьетнам, далеко не всегда могли сразу добраться до Гонконга, который был, как правило, их конечным пунктом, и по тем или иным причинам задерживались по пути следования, например в Малайзии, добавляя напряженность и в без того сложную в этническом смысле обстановку в этой стране.
Однако и в последующие годы, поддерживая Н. Сианука и осуждая политику Вьетнама в Камбодже, страны АСЕАН были против его изоляции, не отказываясь от идеи компромисса с Ханоем и вовлечения СРВ в региональное сотрудничество. Угроза Китая и скептицизм в отношении американо-китайского сотрудничества казались в асеановских столицах более угрожающими симптомами возможной нестабильности, чем гегемонистические настроения Ханоя в Камбодже. Как отмечали индонезийские исследователи, "если только страны ЮВА будут работать сообща, они смогут противостоять давлению КНР или какой-либо другой великой державы в будущем. Вьетнам, конечно, будет играть важную роль в реализации идеи зоны мира и нейтралитета, и поэтому Индонезия продолжает искать modus vivendi с Вьетнамом, несмотря на имеющиеся разногласия"21.
Закреплению тенденций к отстраненности от лидерских противостояний в регионе способствовало в 70-х годах и характерное для администраций Р. Никсона, Дж. Форда (1974-1976 гг.) и Дж. Картера (1977-1980 гг.) стремление к свертыванию американского военного присутствия в регионе. Не только местные страны, напуганные перспективой нежелательной для них вовлеченности в войну из-за межлидерских противоречий, стремились пересмотреть условия своего военного сотрудничества с США с тем, чтобы придать
107

ему более нейтральный, менее провоцирующий характер, но и сами Соединенные Штаты в этот период были склонны тяготеть к свертыванию своих зарубежных обязательств в Азии.
По стечению обстоятельств на следующий день после падения Сайгона, 2 мая 1975 г., в Маниле начались переговоры США и Филиппин о пересмотре американо-филиппинского договора 1951 г. и статусе американских военных баз на Филиппинах. Правительство Ф. Маркоса в осторожной форме дало понять Вашингтону, что оно заинтересовано в восстановлении своего полного контроля над американскими военными объектами в Кларк-филд и Субик-Бэй (обе эти базы были расположены на о. Лусон - как раз в зоне периодически возобновлявшихся действий левацких повстанцев). Правда, в конце концов США добились продления срока аренды баз, но сама постановка вопроса о них Манилой указывала на существование достаточно сильных настроений в пользу осторожного дистанцирования от прежних форм военного партнерства с Вашингтоном внутри филиппинской элиты.
Спустя две недели после падения Сайгона о пересмотре всех аспектов сотрудничества и обязательств между США и Таиландом заявило таиландское правительство. В соответствии с договоренностями в течение 1975 г. США вывели из Таиланда 23 тыс. своих военнослужащих и закрыли свои военно-воздушные базы на его территории. Филиппины и Таиланд были инициаторами формального роспуска организационных структур СЕАТО в феврале 1976г. Хотя теоретически эта организация может возобновить свою деятельность, поскольку Манильский договор не денонсирован, фактически обе страны отказались от участия в многосторонней военной структуре, сохраняя свои двусторонние обязательства и привилегии по сотрудничеству с Соединенными Штатами.
Линия на сокращение американского военного присутствия наиболее ярко проявилась в принятом в начале 1977 г. администрацией Дж. Картера решении о поэтапном выводе войск США из Южной Кореи в течение пяти лет. Этот шаг был мотивирован во многом стремлением нового американского руководства уменьшить бремя финансовой ответственности за оборону восточноазиатских стран, тем более что к концу 70-х годов экономическое положение в Южной Корее резко улучшилось в результате десятилетия реформ, последовательно проводившихся авторитарным режимом Пак Чжон Ки.

108

Кроме того, в 70-х годах на юге Корейского полуострова уже имелось американское тактическое ядерное оружие, которое рассматривалось в США как эффективное средство сдерживания возможного нападения со стороны КНДР, несмотря на имевшееся у нее превосходство в численности армии и обычных вооружений. Американские авиабазы на территории Японии позволяли рассчитывать и на возможность быстрой и относительно легкой переброски, при необходимости, сухопутных сил США, дислоцированных на японской территории, в Корею. Наконец, по сведениям США, Советский Союз в 70-х годах сокращал военную помощь КНДР и не стремился содействовать изменению соотношения сил на Корейском полуострове.
Но одновременно решение Вашингтона было и средством давление на южнокорейское правительство с целью побудить его к либерализации своей политики и демократизации государственных институтов. Подобные соображения были связаны с волной политических выступлений южнокорейского студенчества и либералов против режима Пак Чжон Ки и жестокими репрессиями, которыми эти выступления были подавлены. Росло недовольство почти двадцатилетним правлением Пака и внутри южнокорейской элиты. В октябре 1979 г. на президента Пак Чжон Ки было совершено покушение, в результате которого он был убит22. Новым президентом стал Чон Ду Хван, также представитель военных.
Однако курс на вывод американских войск из Кореи не был осуществлен до конца. Общее сокращение численности американских военнослужащих составило 3 600 чел., после чего вывод войск был прекращен. Пересмотр прежнего решения был связан с рядом обстоятельств - протестами самого южнокорейского правительства, давлением конгресса, обвинявшего Дж. Картера в мягкости к коммунистической угрозе, наконец, вторжением СССР в Афганистан, после которого противники сокращения американского военного присутствия в Азии получили веские аргументы, которым было трудно что-либо противопоставить.

109

6) Подход малых стран к перспективам многостороннего сотрудничества с лидерами
С приходом к власти первой администрации Р. Рейгана (19811984 гг.) в американском подходе к азиатским делам произошли изменения. Идея свертывания американского военного участия в региональной политике была отвергнута. В конце 70-х годов вопрос о регионализме стал рассматриваться в контексте идеи тихоокеанского сообщества. Однако важно отметить, что с самого начала существовало два подхода к этому проекту. Первый, расширительный, был характерен для, так сказать, внешних по отношению к "пространственному ядру" держав - Соединенных Штатов, Советского Союза, а в меньшей степени - Японии, Австралии и Канады. Суть его состояла в восприятие всего азиатско-тихоокеанского региона как некоей экономической и военно-политической общности, так или иначе включающей в себя большую часть государств региона.
В таком контексте регионализм подразумевал формирование если не структур, то регулирующих механизмов. США стремились сделать таковые основой регионального сдерживания СССР, а возможно, и Китая; а Советский Союз пытался нейтрализовать устремления США, помешав странам региона договориться с Вашингтоном. СССР, не оставлявший идеи "коллективной безопасности", усматривал в тихоокеанском сообществе американскую контридею и боролся против нее. И Вашингтон, и Москва неумеренно акцентировали военные аспекты регионального сотрудничества, считая их самыми главными. Конфронтация сверхдержав по вопросам тихоокеанского регионализма была обычной "биполярной" конкуренцией за союзников.
Расширительному подходу к тихоокеанскому сообществу, хотя не в явной форме, противостоял ограничительный. Малые и средние страны к началу 80-х годов осознали специфику своих национальных задач по сравнению с интересами лидеров как минимум в том, что касалось приоритетов национального развития. Расширение масштабов сотрудничества для всего безграничного азиатскотихоокеанского ареала неизбежно должно было включить в сферу интересов регионализма весь объем практически неразрешимых политических противоречий, например, Японии - с СССР, Тайваня
110

- с КНР, СССР - с США, Японией и Китаем, Южной Кореи - с КНДР, КНР, СССР и т.д.
Эти проблемы отвращали малые государства, не имевшие возможностей повлиять на их решение. Интересам их хозяйственного развития соответствовало избирательное сотрудничество. Причем избирательность должна была оказаться строгой, так как "регионализация" отношений даже с подконтрольной Соединенным Штатам в военном отношении Японией вызывала страхи молодых государств, стремившихся избежать не только политического, но и экономического доминирования любой державы. Малые страны выступали за кооперацию в первую очередь между государствами с сопоставимыми потенциалами. Практически речь могла идти о странах АСЕАН, с которыми по этому признаку были совместимы Тайвань, Южная Корея и Гонконг, хотя последние вместе с Сингапуром существенно опережали Малайзию, Индонезию, Филиппины и Таиланд.
Конечно, экономическая регионализация, а ограничительный подход ориентировал в основном на нее, не мыслилась в отрыве от Японии и США как лидеров тихоокеанского района. Но заинтересованность в преференциальных отношениях с ними не вытесняла сознательного стремления стран зоны пространства оставить лидеров на "внешнем" рубеже регионализма, избежать включения их в восточноазиатское региональное сотрудничество на правах и условиях, которые складывались постепенно между малыми и средними государствами. Иными словами, ограничительный подход подразумевал два уровня (внешний и внутренний) и две скорости (опережающую для малых и средних стран и запаздывающую для остальных) регионализация, твердо ориентируя на экономическое, а не военное-политическое взаимодействие.
Дискуссия о военно-политическом или экономическом векторе тихоокеанского регионального сотрудничества, показавшая преобладание сторонников второго, отражала новую реальность: на основе опережающих темпов роста (в 70-х годах в среднем темпы годового роста экономик стран тихоокеанской Азии составляли 6-9%, в то время как европейских - 3-4%) в регионе возникли "новые индустриальные страны". Ими прежде всего стали четыре "тигра" Восточной Азии (Гонконг, Сингапур, Тайвань, Южная Корея), к которым "подтягивались" государства АСЕАН с официально присоединившимся к их организации в 1984 г. Брунеем.

111

В принципе Соединенные Штаты были заинтересованы в закреплении тенденции к экономической консолидации в Восточной Азии, так как успехи развития способствовали внутренней стабилизации местных консервативных режимов и укреплению их способности противостоять деструктивным воздействиям. Поэтому американская сторона выступала за регионализм в той или иной его форме. Но одновременно Вашингтон стремился приобрести возможно большую степень контроля над региональными процессами, обеспечить их сопряженность с американскими военно-политическими задачами.
Речь шла о том, будет ли экономическая протоинтеграция в Восточной Азии основой для укрепления существующей структуры региональной безопасности, базирующейся на военных усилиях США; или же смысл взаимного тяготения местных стран по-прежнему будет состоять исключительно в развитии экономического сотрудничества. При первом сценарии США могли рассчитывать на роль универсального гегемона, при втором - они должны были оказаться скорее в роли спонсора. В обоих случаях Вашингтону должна была отводиться существенная роль. Но в первом - США как военный лидер могли без усилий навязывать слабым партнерам свое видение региональных реалий, а во втором - влияние Соединенных Штатов могло уравновешиваться экономическим весом Японии, да отчасти и постепенно укреплявшимися возможностями малых и средних стран.
В перспективе экономический вариант регионализма позволял рассчитывать странам "пространства" на более равноправное положение в отношениях с лидерами. Но даже к этому варианту малые и средние страны на протяжении 80-х годов не были готовы - столь самоочевидными были их экономическая слабость и отставание. Поэтому, не отвергая идеи интеграции в ее экономической версии, они стремились отодвинуть ее сроки таким образом, чтобы лучше к ней подготовиться, отладить механизм взаимодействия и сотрудничества на внутреннем, асеановском, уровне с тем, чтобы в дальнейшем быть способными отстаивать свои интересы в отношениях с лидерами на коллективной основе. При совпадении принципиальных установок в отношении необходимости развития восточноазиатского экономического сотрудничества, это тактическое расхождение на протяжении большей части 80-х годов оставалось
112

источником трений между США, с одной стороны, и малыми и средними странами - с другой.
В 1980 г. накопленные инвестиции Японии в Восточной Азии достигли 8,643 млрд. долл., составив 27% японских прямых зарубежных инвестиций по сравнению с 26% - в США и Канаде и 18% - в государствах Латинской Америки. С 1980 г. Япония стала главным торговым партнером стран АСЕАН, поглощая 27% их экспорта и обеспечивая своими поставками 22% импорта. В негласном противостоянии США и малых стран японская сторона играла роль буфера, хотя сама она не претендовала на эту роль, и местные страны ее к этому не призывали. Но по сути дела Токио, воздерживаясь от критики США, поддерживал экономический сценарий интеграции, оправдывая свое "своеволие" ссылками на мирную конституцию и невозможность участия в региональном военнополитическом сотрудничестве. Более того, японское правительство осторожно пыталось воздействовать на США, пытаясь убедить их в целесообразности согласиться с мнением малых стран, тем более, что их невозможно было заставить его изменить. Переломным в этом смысле можно считать 1985 г., когда японской дипломатии впервые удалось убедить США официально согласиться с асеановским видением перспектив региональной интеграции как интеграции экономической. Приблизительно с этого времени инициатива в развитии регионального диалога по экономическим и политическим вопросам перешла к малым и средним странам, а лидеры, сохраняя возможности влиять на ситуацию, все же стали воздерживаться от попыток особенно явно направлять региональные тенденции.
Возможно, это было связано с опасениями США спровоцировать отчуждение с восточноазиатскими странами, которое и без того нарастало в середине 80-х годов в связи с несколько неожиданным и для США, и для СССР нарастанием антиядерных тенденций в регионе. Отчасти они были "индуцированной реакцией" на нейтрализм Юго-Восточной Азии, так как в их основе тоже лежала идея дистанцирования от советско-американского противостояния, которое в начале 80-х годов казалось возможным источником реального конфликта. Важно, что усиление антиядерных тенденций происходило на фоне роста интереса СССР к островным государствам этой части мира. Советский Союз в 1987 г. заключил соглашение о рыболовстве с Вануату, которое было расценено на
8-1064 113

Западе как шаг к попытке приобрести новую базу на Тихом океане, хотя через год это соглашение не было возобновлено ввиду его выявившейся нерентабельности. Не удались и попытки установления более тесных экономических связей Москвы с Кирибачи, Тувалу, Западным Самоа и Соломоновыми островами.
В августе 1985 г. Австралия, Новая Зеландия и пять малых стран южной части Тихого океана подписали договор о создании безъядерной зоны в этой части мира (договор Роратонга, вступил в силу в декабре 1986 г.). Этот договор запрещал странам-участницам производить, испытывать, разрабатывать, владеть и использовать ядерное оружие. Вопрос о запрете или разрешении заходов в свои порты иностранных кораблей с ядерным оружием на борту каждое государство должно было решать самостоятельно. Однако, как отмечает М. Мазарр, страны региона "боялись ядерной войны больше, чем советского авантюризма"23, и поэтому стали уклоняться от военного сотрудничества с США. В особенно энергичной форме это проявилось в политике Новой Зеландии, которая запретила заходы в свои порты американских военных кораблей, чем вызвала решение США в 1987 г. заморозить оказание военной помощи Новой Зеландии и сотрудничество с ней по линии АНЗЮС.
После владивостокской речи М.С. Горбачева изменился подход СССР к странам зоны пространства. Советский Союз отказался от попыток расширить свое присутствие в южных районах Тихого океана. Зато стал возрастать интерес Москвы к нормализации отношений с Южной Кореей. Под давлением США в 19861987 гг. в этой стране началась либерализация. Глава режима, Чон Ду Хван, принял решение провести новые президентские выборы в 1987 г. и, предварительно назначив нового кандидата правящих сил, ушел в отставку. В декабре 1987 г. президентом был избран Ро Дэ У - бывший военный, ушедший со службы перед тем, как стать кандидатом на президентский пост. Это открыло путь к улучшению советско-южнокорейских отношений. В апреле 1989 г. были установлены торговые связи Москвы и Сеула, а в 1990 г. - дипломатические отношения. Со своей стороны США объявили в январе 1990 г. о намерении сократить военное присутствие в Корее с 45 до 43 тыс. чел. Это решение привело к оживлению диалога между двумя частями Кореи, в центре которого оказалось превращение Корейского полуострова в безъядерную зону и заключение договора о ненападении между Пхеньяном и
114

Сеулом (подписаны в декабре 1991 г.). При этом стабилизация обстановки в Корее отвечала интересам обеих сверхдержав. Как отмечал корейский специалист Янг Рэ Ким, "избегая в Азии прямой конфронтации со своим главным военным соперником, Соединенными Штатами, Советский Союз стремился сохранить статускво в благоприятных для него международных условиях"24.
Тенденция к демократизации стала распространяться и на другие страны региона. В 1986 г. под давлением населения, части военных кругов и США президент Филиппин Ф. Маркос был вынужден покинуть страну и главой государства стала Карасон Акино. Новое руководство было заинтересовано в американской помощи, одним из негласных условий которой было сохранение американских баз на филиппинской территории. Правительство К. Акино подготовило компромиссный вариант договора о базах (срок старого истекал в 1991 г.), который отодвигал срок их перехода под филиппинский контроль на 10 лет - до 2001 г. Однако в сентябре 1991 г. сенат Филиппин большинством в один голос отказался ратифицировать этот договор. Впрочем, эвакуация американских вооруженных сил с Филиппин была ускорена стихийным бедствием - в результате извержения вулкана на о. Лусон авиабаза Кларк-Филд стала непригодной для использования. Военно-морские силы из Субик-Бэй было решено в течение трех лет частично передислоцировать в Сингапур, предложивший Соединенным Штатам свое содействие.
Установка СССР на нормализацию отношений с КНР, продвижение к урегулированию афганской проблемы и односторонние сокращения советских войск на границах с КНР и в Монголии создали условия для компромисса по проблеме Камбоджи. Несмотря на военное преобладание Вьетнама на территории трех стран Индокитая, вьетнамские силы не могли подавить сопротивления "красных кхмеров". Страны АСЕАН поддерживали коалиционное правительство Демократической Кампучии во главе с Н. Сиануком, выдвигая инициативы по урегулированию ситуации, которые отвергались Ханоем, выдвигавшим собственные предложения.
В 1988 г. по инициативе Индонезии в Богоре была проведена международная конференция по Камбодже, в ходе которой были осуждены одновременно все противостоящие группы в Камбодже, и был инициирован мирный процесс. Эта попытка не принесла
115

примирения. Только когда в январе 1989 г. вьетнамское руководство заявило о намерении вывести свои войска из Камбоджи к сентябрю 1989 г., открылся путь к созыву Парижской конференции по Камбодже с участием четырех камбоджийских сторон, Вьетнама, стран АСЕАН, СССР, США и КНР. Но и эта попытка не остановила гражданскую войну в стране: Китай продолжал поддерживать "красных кхмеров", а Вьетнам - правительство в Пномпене. Однако США и СССР уже пришли к пониманию о необходимости добиться прекращения поддержки всех камбоджийских сторон извне. Соответственно, Москва стала свертывать свою помощь СРВ, а США - "красным кхмерам". Стремясь не оказаться в изоляции по камбоджийскому вопросу, стало оказывать давление на "красных кхмеров" и правительство КНР.
В результате в 1990 г. по инициативе Австралии под эгидой ООН удалось создать временный совет по прекращению огня из представителей всех камбоджийских сторон и договориться о размещении в Камбодже миротворческих сил ООН для обеспечения условий проведения свободных выборов. В сентябре 1990 г. в Джакарте состоялась еще одна конференция по Камбодже, на которой, наконец, был принят сводный план камбоджийского урегулирования, предусматривавший проведение выборов в стране в 1993 г.

116

Раздел III. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ СТРУКТУРЫ СТАБИЛЬНОСТИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ (1991-1995)
Кризис традиционного лидерства на региональном уровне, так же как и на глобальном, до 1991 г. носил относительный характер. Он не означал упадка военно-политической мощи США, Советского Союза и Китая до уровня, ставившего под вопрос способность каждой из этих держав энергично, в том числе вооруженным путем отстаивать свои интересы. Ослабление лидерства выражалось скорее в падении морально-психологической готовности крупных держав поступать таким образом, то есть продолжать активную, наступательную региональную стратегию. Это в первую очередь затронуло Россию и США,
За ростом сомнений в ее целесообразности стояло, конечно, прежде всего сокращение финансово-экономических возможностей лидеров сохранять высокий уровень военных расходов без ущерба для национальных экономик. Но одновременно важным было и изменение внешнеполитических установок правящих элит наиболее мощных региональных держав: на протяжении второй половины 80-х годов характерные для предшествовавшего периода синдромы "внешних опасностей" постепенно преодолевались - прежде всего это относилось к отношениям СССР и США, а затем - СССР и КНР.
Однако со структурной точки зрения еще более значимым было не столько "самоограничение" лидерства и принижение его роли, сколько постепенное изменение типа взаимоотношений держав-лидеров со странами "зоны пространства" в сторону усвоения первыми черт и правил поведения последних. Именно это "опространствение" внешнеполитического поведения США, Японии, а
117

затем и России, их отказ от типических принципов лидерской линии - таких как примат односторонних действий, почти демонстративная иерархия предпочтений в отношениях с другими государствами, жесткость в отстаивании своих идей и предложений - характеризует движение региональной структуры к пространственному типу самоорганизации.
118

глава 4. восточноазиатская подсистема в условиях кризиса миросистемного регулирования
Картина, складывающаяся в регионе, достаточно многолика и противоречива, чтобы сказанное выше не казалось дискуссионным - слишком уж много специфических черт открывается в восточноазиатской ситуации. Из них со структурной точки зрения одна интересует нас более других. Состоит она в том, что Восточная Азия сегодня остается единственным регионом мира, в котором продолжает явно преобладать экономический тип регулирования международных отношений, тогда как на глобальном уровне, так же как на уровне европейской и центрально-евразийской подсистем международных отношений, наблюдаются все признаки кризиса миросистемного регулирования1, важнейшими проявлениями которого являются, во-первых, массированный рост региональной конфликтности, во-вторых, неэффективность имеющихся механизмов их мирного урегулирования, и в-третьих, своеобразный "обратный рост" значения военно-силовых воздействий как нежелательного, но часто единственно возможного средства сдерживания "рассеянной" нестабильности. Именно эта черта сохранение экономической доминанты региональных отношений и отсутствие зримого возрастания военного фактора, как представляется, во многом предопределяет успех перерождения восточноазиатской структуры отношений из лидерской в пространственную.
4.1. Региональные последствия трансформации мировой структуры
Американский китаевед Томас Робинсон в своей новой работе предложил выделить четыре основополагающие черты регионального развития в последние десятилетия: отсутствие активной вовлеченности сверхдержав в региональные конфликты, за исключением ситуаций во Вьетнаме и Афганистане; избежание прямого столкновения между ними в Азии; возникновение при поддержке великих держав "подсистем региональных равновесий" в Северо-Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии; расслоение (бифуркация) Азии в экономическом отношении на островную и континенталь
119

ную, каждая из которых обладает ярко выраженной спецификой и первая из которых явно лидирует2. Не относясь к вопросу об экономической доминанте восточноазиатской подсистемы, наблюдения Т. Робинсона дают аргументы в пользу ее существования, поскольку в целом они указывают на относительное падение роли военно-силовых факторов в региональной подсистеме.
В самом деле, если в Европе, на Ближнем Востоке и южной периферии России военные методы, угрозы и озабоченности стали все более явно определять логику межгосударственного взаимодействия, то в Восточной Азии - просто ли по инерции или в силу сложившейся здесь более гибкой, подвижной и устойчивой перед колебаниями структуры обеспечения стабильности - продолжает доминировать тенденция экономизации региональной жизни, сохраняющаяся еще с того времени, как еще со второй половины 70-х годов центральной проблемой биполярной конфронтации была межблоковая конкуренция за экономическое превосходство, окончившаяся экономическим истощением СССР и прорывом западных стран к новым научно-техническим рубежам и пост-индустриальному обществу.
а) Политический фон региона к моменту распада СССР
Именно на фоне ослабления "военной тревоги" происходило ускоренное экономическое развитие АТР. В 1989-1993 гг. Япония, например, опережала все развитые страны мира по темпам прироста ВНП - 2,7%. ВНП США в эти же годы увеличивался в год на 1,7% (для сравнения: средний показатель для Франции за тот же период составил 1,5%, а для Великобритании - всего 0,3%; экономика Германии после объединения росла еще медленнее). В это же время ВНП Китая увеличивался в среднем на 8,6%, Южной Кореи - на 7,1%, Тайваня - на 6,5%, стран АСЕАН - на 6,7%3.
В 1992 г. на долю только двух стран региона (США и Японии) приходилось 40% мирового ВНП4, 20,9% мирового экспорта и столько же мирового импорта5. Торговля Соединенных Штатов со странами АТР более чем на одну треть превышает торговлю с Европой. Товары, причем далеко не только сырьевые, японского, южнокорейского, китайского, тайваньского, гонконговского и асеановского производства превратились в стабильный компонент американ
120

ского внутреннего рынка. Американские компании импортируют из Восточной Азии больше, чем из любого другого района мира. Причем все страны региона за исключением Австралии и Брунея имеют в торговле с США положительное сальдо, во многом благодаря которому некоторые из них - прежде всего Япония и Тайвань, накопили огромные валютные резервы и превратились в ведущих мировых инвесторов и доноров для развивающихся стран6.
Как очевидно, опираясь на опережающие по отношению к другим странам темпы экономического роста, в хозяйственных процессах все более видную роль стали играть развивающиеся государства (четверка НИС [Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур], а затем и государства АСЕАН), заметно укрепившие свои позиции в экономической жизни Восточной Азии и мировой экономике в целом. По мере успехов в развитии молодые государства стали существенно иначе воспринимать как общую расстановку сил в региональной ситуации, так и свою собственную роль в ней.
Главный психологический итог 80-х годов в этом смысле состоял в том, что развивающиеся страны убедились в своей способности, не вступая в конфликт с лидерами, заставить их, включая США и Японию, считаться с мнениями и интересами малых государств при помощи методов "пассивного сопротивления" и не прибегая к резким дипломатическим или политическим шагам. Иными словами, малые и средние страны, тон среди которых задавали государства АСЕАН, не противопоставляя себя более сильным игрокам, одновременно посредством многократных, но деликатных по форме отказов строить региональное экономическое и политическое сотрудничество на американских или японских условиях, в конце концов навязали лидерам свою логику консенсусного взаимодействия, которая при объективном неравенстве возможностей лидеров и "стран пространства" фактически означала уступки первых в пользу вторых. По сути дела, Соединенные Штаты впервые в послевоенные годы попытались "вписаться" в логику и структурару чисто "пространственных" отношений, фактически возникших и утвердившихся без участия и отчасти вопреки мнению Вашингтона.
На структурном уровне это был значимый сдвиг. К началу 90-х годов в АТР фактически существовало два взаимодействующих, но в значительной степени автономных комплекса межгосударственных отношений, основанных на принципе динамической стабильности. Первый представляло собой японо-американское
121

партнерство. Вторым было сотрудничество стран АСЕАН. Причем отношения между двумя комплексами строились на логике, существенно иной, чем отношения внутри каждого из них. Все сильнее завися друг от друга, США и Япония стремились найти путь к взаимным уступкам ради ускоренного соразвития. Аналогично, и государства АСЕАН, сознавая хрупкость позиций каждого из них в отдельности, пытались преодолевать свои нескончаемые споры и противоречия в рамках установки на сохранение солидарности и единства, даже если при этом ближайшие интересы отдельных стран не были реализованы в полной мере.
Однако отношения между обоими "очагами" динамической стабильности в регионе развивались все же по логике традиционного балансирования в духе "реальполитик" - тот, кто чувствовал себя сильнее, стремился навязать свое видение (пусть и не обязательно в грубой форме) тому, кто слабее. То, что Соединенные Штаты, условно говоря, позволяли делать Японии, от которой они в экономическом смысле сильно зависели, казалось непозволительным для восточноазиатских НИС, роль которых для США не была столь зримой. Такая фактическая дискриминация была достаточно серьезным политико-психологическим препятствием для развития тихоокеанского сотрудничества. Согласившись с правилами игры, шедшими со стороны развивающихся стран в 90-х годах, лидеры фактически открыли путь к соединению двух очагов динамической стабильности в более обширное пространственное поле, в рамках которого логика взаимодействия уже не могла оставаться чисто лидерской, поскольку своим существованием это новое интегрирующееся пространство было обязано вынужденным согласием США и Японии "преодолеть в себе" логику лидерского поведения.
Разумеется, процесс реорганизации региональной структуры по "пространственному" типу не однолинеен и не прост. Хотя бы потому, что как ни автономна восточноазиатская подсистема международных отношений от европейской и центральноевразийской, распространения дестабилизирующих тенденций на АТР, раз уже они стали нарастать во всем мире, избежать нельзя. В этом смысле, если и есть основания для сдержанного оптимизма, то их стоит связывать не с возможностью Восточной Азии изолироваться от деструктивных явлений, а скорее с ее способностью лучше к ним адаптироваться - в том числе и благодаря присущей ей гибкой, динамической структуре. Но в оценке региональных перспектив
122

приходится исходить из многослойности и противоречивости региональной ситуации в том виде, как она складывается на фоне распада биполярности и кризиса миросистемного регулирования.
Экономизация международных отношений в 70-х и 80-х годах была возможна сама по себе лишь на фоне высокого уровня международной стабильности, достигнутого и закрепленного благодаря биполярной конфронтации СССР и США. Хотя, как отмечалось в предшествующих главах, структура региона в 60-80-х годах во многом утратила черты биполярной в том, что касалось появления нового мощнейшего экономического центра в лице Японии и нарастания плюрализма политических ориентации малых и средних стран, в военно-силовом отношении мир в целом оставался, безусловно, биполярным. Глобальная военно-силовая биполярность проецировалась на регион, обеспечивая ему, по выражению министра обороны Австралии Роберта Рэя "некую данность" в виде общей рамки стабильности, внутри которой азиатско-тихоокеанские страны могли переориентировать свои ресурсы на экономическое развитие7, имея фактические (но не формальные) гарантии против возникновения общерегиональной войны, хотя и не будучи застрахованными от ограниченных локальных конфликтов.
Однако такая ситуация, в целом благоприятная для экономического развития региона, во многом должна была зависеть от сохранности опорной структуры стабильности, которой оставалась биполярность. Но это также должно было означать, что разрушение биполярных опор могло закономерно результироваться в падение уровня региональной стабильности, рост конфликтности отношений между местными странами и своего рода деэкономизацию региональной политики в форме обратного переключения внимания местных стран на вопросы обеспечения безопасности под влиянием растущих опасений внешних угроз. Однако этого не произошло. Ломка биполярной структуры мира не имела для АТР таких негативных последствий, которые она имела для Европы.
Думается, для этого было как минимум две основные причины. Первая связана с окраинным, периферийным положением Советского Союза и России в АТР. Будучи центральным элементом конфронтационной стабильности в Европе, СССР играл гораздо менее важную структурную роль в Восточной Азии. Сообразно тому и его разрушение, резко дестабилизировавшее обстановку на западе евразийского массива, не оказало аналогичного воздействия
123

на востоке. Второй причиной представляется устойчивость, которую обнаруживает пока Китай по отношению к идущей с запада волне национального самоопределения. Эта устойчивость во многом связана с жестким авторитарным характером политической системы КНР, но одновременно и с продолжающимся в Китае экономическим подъемом, позволяющим государству сдерживать центробежные тенденции в своей стране еще и экономическими методами.
Более того, распад биполярности кое в чем был Восточной Азии даже полезен: с точки зрения долгосрочных перспектив произошло относительное упрочение конкурентных позиций АТР по отношению, например, к Западной Европе. Практически не замедлилась тенденция к перемещению центра мировой экономической динамики из Атлантики в Пасифику. Скорее наоборот, объединение Германии, образование на востоке Европы конгломерата относительно слабых и неустойчивых государств, новый виток войн на Балканах возложили на западноевропейский центр дополнительное бремя экономической, политической и военно-стратегической адаптации к происходящему на востоке Европы. И хотя есть основания полагать, что в отдаленной перспективе освоение восточноевропейского хозяйственного пространства западноевропейскими державами принесет "Европе Сообществ" крупные выигрыши, в среднесрочном плане текущие затруднения, усугубленные как имеющимися очагами нестабильности, так и относительно малой предсказуемостью положения в европейских постсоветских государствах могут существенно ограничивать конкурентоспособность Европы и евро-атлантических связей по отношению к Восточной Азии и транстихоокеанским отношениям.
Не менее важно и то, что самосознание и политическая философия правящих элит стран восточноазиатского ареала (включая Японию, Китай, страны АСЕАН), современный политический облик которого в основных чертах сформировался в ходе третьей, предшествовавшей нынешней, волны национального самоопределения, к настоящему времени достигли уровня "зрелого", "насытившегося" национализма, тяготеющего к самореализации в относительно умеренных, реформистских формах. Эта черта восточноазиатского культурного и политико-психологического ландшафта резко контрастирует с повсеместным подъемом "молодого" и радикального национализма в Восточной и Юго-Восточной Европе,
124

с которым в первую очередь и связан столь заметный упадок региональной стабильности в западных районах Евразии. Соответственно, при всем имеющемся потенциале непредсказуемости, тихоокеанская Азия сегодня является более стабильной зоной, чем Восточная Европа, а также Ближний и Средний Восток, и имеет относительно лучшие шансы оставаться таковой в ближайшее десятилетие.
В пользу такого вектора развития будет работать устойчивая тенденция ускоренного экономического развития региона, распространившаяся в последние годы и на Китай. По некоторым оценкам Мирового банка, приводимым в западной печати, именно Китай может обладать к 2010 г. крупнейшей экономикой в мире, хотя в отношении перспектив хозяйственного роста последнего в новейшей литературе высказываются и достаточно скептические мнения, некоторые из которых кажутся достаточно убедительными с экономической точки зрения8. Таким образом, в целом предпосылки для стабильного развития ситуации в АТР достаточно весомы. Вместе с тем, эта констатация не снимает вопроса о слабостях восточноазиатской структуры и ее уязвимых точках.
б) Специфика современной региональной структуры
Во-первых, трудный ход экономической реформы в России на фоне крупномасштабных сокращений масштабов российского военного присутствия на Дальнем Востоке сделало его сугубо пассивным. С одной стороны, это ослабило опасения восточноазиатских стран по поводу реальных и гипотетических устремлений Москвы в регионе. С другой - привнесло в регион неопределенность, поскольку проблематичной стала способность России выступать сдерживающим фактором по отношению к КНР. Сам Китай, опираясь на возросшие возможности, стал проявлять признаки поворота к более напористой внешней политике - пока что в южном направлении, что вызвало рост никогда не исчезавших опасений стран региона в отношении китайских устремлений. Американский исследователь Майкл Антолик осторожно, но не двусмысленно замечает по этому поводу: "Пока Китай остается загадкой, кое-кто начинает подумывать о том, что ответ на нее отчасти может быть связан с Россией"9.
125

Во-вторых, Соединенные Штаты не проявляют стремления увеличивать лежащее на них бремя военного присутствия в регионе. Вопрос о переоценке американских стратегических обязательств перед тихоокеанскими странами не снимается с повестки дня, хотя Вашингтон не обнаруживает признаков настроенности на резкие изменения в этой области. Сингапурские обозреватели в этой связи более чем откровенно замечают: "Надежность американского сдерживания в АТР и обязательства США перед регионом несколько размываются и будут размываться в дальнейшем"10.
С ними согласуется и мнение британского исследователя Лоренса Мартина, который полагает, что в будущем Соединенные Штаты будут следовать логике только "избирательной вовлеченности" в дела тех или иных регионов, отказавшись от глобального интервенционизма. Лишь возрождение в какой-либо форме "агрессивного СССР" могло бы вынудить США "вернуться к более знакомой им роли в мировой политике", - пишет он11.
Как бы то ни было, очевидно, что ослабление активности "старых" региональных лидеров в принципе может привести не только к закреплению "пространственной" организации региональной среды, как было бы оптимально. Но оно может спровоцировать и активизацию попыток отдельных стран региона - прежде всего Китая, при определенных условиях, возможно, Японии или Индии
- противопоставить новой, "пространственной" организации региона традиционную лидерскую модель взаимоотношений, просто модернизированную с учетом изменения соотношения сил, например, между КНР и ее потенциальными стратегическими конкурентами
- Россией, Японией, Индией и Соединенными Штатами, не говоря уже о средних странах региона, таких как Вьетнам и Индонезия.
В связи с этим рассуждением показательными могут считаться выводы, которые делают китайские ученые. Сотрудник Центра мира и развития при Китайской ассоциации международных дружественных контактов (КНР) Цин Юнчжун (Qin Yongchun), например, пишет: "Япония начала превращаться из экономической державы в политическую, Китай вступил в пору всеобщего экономического развития, Корейский полуостров все быстрее продвигается к объединению. А в это время США и Россия в силу продолжающегося упадка их мощи и нарастания внутренних проблем уделяют в своей политике все меньше и меньше внимания Северо
126

Восточной Азии. Баланс сил... сдвигается в пользу азиатских стран"12.
В-третьих, выпадение тезиса о "советской" ("российской") угрозе, которое стало следствием очевидной военной слабости Москвы, во многом разрушило тщательно оберегавшуюся, но довольно хрупкую политико-психологическую основу американского военного присутствия США в регионе в тех масштабах и формах, в каких оно сохранялось после вьетнамской войны. Соответственно, новый стимул получили если не центробежные, то явно ревизионистские тенденции в рамках американской системы региональной безопасности.
В первую очередь это коснулось американо-японского союза, в рамках которого систематически подогревавшиеся, преувеличивавшиеся обеими сторонами мотивы "опасности с севера" и, как следствие, важности военного партнерства США и Японии против Москвы служили основным противовесом нараставшим между обеими странами экономическим трениям, которые в силу гипертрофированного восприятия их американским общественным мнением стали источником деструктивных тенденций в сотрудничестве Вашингтона и Токио. Потребность адекватного новым реалиям теоретического обоснования важности американо-японского союза, переформулирования его логики и целей, хотя она и осознается правящими элитами США и Японии, все еще не реализована в новую концепцию их партнерства в регионе с учетом существенно меняющихся ролей Китая и России и их устремлений в отношении Вашингтона и Токио.
В-четвертых, не однозначными для региональной стабильности оказались последствия курса России на Корейском полуострове. С одной стороны, нормализация отношений с Республикой Кореей и заключение российско-южнокорейского договора (ноябрь 1992 г.) было крупным успехом молодой российской дипломатии и означало косвенное, опосредованное подключение Российской Федерации к американской стратегической системе в АТР. С другой - резкий отказ от попыток сохранить потенциал для влияния на внешнюю политику КНДР, несмотря на репрессивный характер северокорейского режима, оказал дестабилизирующее воздействие на ситуацию.
Лишившись даже и символической поддержки Москвы и столкнувшись с нарастанием стремления Пекина отказаться от односторонней поддержки КНДР в пользу равноудаленных отношений
127

с обоими корейскими государствами, Пхеньян продемонстрировал в 1993-1994 гг. весь набор холерических защитных реакций (синдром "мыши в углу"), наиболее опасной из которых было приостановление членства КНДР в Договоре о нераспространении ядерного оружия и форсирование разработок собственной атомной бомбы. Международное сообщество в целом, также как и новое руководство КНДР, принявшее власть летом 1994г., дипломатически оказалось в крайне сложном положении во многом вследствие той изоляции, в которой Пхеньян оказался не в последнюю очередь из-за недооценки Москвой важности российско-северокорейских отношений.
В-пятых, промедление России с формулированием ее национальных целей в отношении Казахстана и новых государств Средней Азии внесло элементы неопределенности в ядерный треугольник Россия - Китай - Казахстан. Несмотря на попытки Казахстана сохранить "особые" отношения с Россией, российское руководство упустило возможность сформировать союз с Казахстаном по модели американо-японского, то есть на базе предоставления ядерных и иных гарантий Казахстану в обмен на делегирование Казахстаном России ряда привилегий и полномочий, связанных с выполнением делегируемых ей казахстанской стороной функций.
Кроме того, подъем этнического национализма в Казахстане, и, в еще большей степени, в Узбекистане, Таджикистане и Киргизии не мог не стимулировать однородные тенденции в китайском Синьцзяне, населенном неханьскими народами. Хотя ядром антикитайских и сепаратистских настроений в Синьцзяне являются прежде всего уйгуры, их националистические устремления встречают отклик и понимание в других неханьских этнических сообществах Синьцзяна - казахском, киргизском, узбекском. Разумеется, эти устремления могут рассчитывать на сочувственное отношение со стороны части правящих элит пограничных с Китаем новых государств Средней Азии, а в меньшей степени и Казахстана.
Обрамляющей рамкой всех этих дестабилизирующих тенденций в центральноазиатском субрегионе выступает исламизм, значение которого сегодня вряд ли стоит драматизировать в силу столь очевидной его раздробленности на уровне международно-политической практики, хотя и не приходится игнорировать принципиальную возможность использования ислама националистическими тече
128

ниями Средней Азии в качестве символического маркера, противопоставляющего единение относительно слабых, разрозненных и внутренне конфликтных неханьских групп в Синьцзяне наступающей мощи демографического давления этнических китайцев.
В-шестых, в АТР происходит постоянное наращивание оборонных усилий отдельных государств и рост их военных расходов - при том, что во всем мире оборонные затраты сокращаются. Правда, в оценках этой тенденции нет единства мнений. Ряд экспертов настаивают, что восточноазиатские страны не наращивают вооружения, а только заботятся о модернизации своих давно устаревших оборонных потенциалов в качестве реакции на ослабление стабилизирующей роли советско-американской конфронтации. По их мнению, этот процесс нельзя охарактеризовать как гонку вооружений, так как военные бюджеты местных стран растут не быстрее, чем их ВВП (GDP)13. Вместе с тем, специалисты оспаривают этот взгляд, подчеркивая, что наряду с модернизацией тихоокеанские страны стремятся приобрести возможности "для проецирования мощи", то есть возможности наступательные - такие как современная авиация и военно-морские силы.
В качестве потенциальных центров "субрегиональной милитаризации" называются Корея, Тайвань, а также Япония. В этом ряду часто называют и Китай, который быстро увеличивает свои военные расходы начиная с 1985 г.14 Особо обозреватели указывают на повышение роли военно-морских вооружений КНР и Японии, рост значения которых оттеняется резко свернувшейся активностью Тихоокеанского флота России, корабли которого большую часть года проводят в своих портах15.
Проблема обеспечения стабильности в регионе приобрела актуальность как минимум в том смысле, что для местных стран стала очевидна необходимость каких-то новых гарантий и механизмов, которые были бы способны компенсировать быстрое вымывание из региональных отношений фактора российского присутствия как фактора, объективно ограничивавшего пределы односторонних действий других региональных лидеров - США, КНР и Японии. Как отмечает американские исследователи Дэвид Йотц и Пол Милфорд, в регионе существуют "усиливающиеся настроения в пользу создания какого-то режима, способного заменить структуры безопасности эпохи холодной войны таким образом, чтобы можно было предупредить новую гонку вооружений и вос
9-1064 129

препятствовать быстрому возвышению региональных военных держав, в особенности Японии"16.
Проблема, однако, оказалась в том, что долгие годы американская политическая мысль, также как и советская/российская, главным образом концентрировали усилия на попытках приложить европейские схемы стабилизации обстановки к восточноазиатскому региону. Вера во всесилие и универсальную значимость европейского опыта и его превосходства были настолько сильны, что способность местной среды породить собственные ответы на, казалось бы, всеобщие и хорошо понятные вызовы даже не обсуждалась. Только кризис дерегулирования, обнаживший все слабости и пороки стабилизации международных отношений "по-европейски", заставил задуматься о том, что могут и должны существовать варианты обеспечения ее "по-азиатски".
Поиск этих гарантий и механизмов идет не по пути создания системы коллективной безопасности, как в Европе, а скорее по линии "мягкого", неинституционного сотрудничества на двусторонней, а в последнее время и многосторонней основе. Разница между европейскими и тихоокеанскими концепциями обеспечения стабильности заключаются прежде всего в том, что первые тяготеют к логике сдерживания, жестко структурированных обязательств и отношений, союзов, массированному военному присутствию с ярко выраженной направленностью против того или иного потенциального противника. В АТР логика стратегов определяется скорее стремлением избежать конфликта при помощи диалога и укрепления доверия. Такой подход налагает гораздо меньше обязательств на военную политику стран-партнеров. Для восточноазиатских стран стабильность подразумевала прежде всего упорядочение перемен, а не просто поддержание статус-кво.
Таким образом предлагает интерпретировать ситуацию Томас Вилборн, в своих рекомендациях по поводу политики администрации Б. Клинтона в АТР написавший: "С учетом динамичности азиатско-тихоокеанского региона Соединенным Штатам необходимо утверждать видение стабильности, которое бы акцентировало инициируемые изнутри региона мирные перемены. Более того, такое понимание стоило бы применять на практике посредством оказания поддержки тем из региональных структур, которые как раз и пригодны для управления процессами этих региональных перемен при сохранении стабильности в АТР"17. Под таковыми, при этом,
130

автор подразумевает в первую очередь организации малых и средних стран - АСЕАН и Форум южной части Тихого океана. Логика Т. Вилборна тяготеет, разумеется, не к тому, чтобы возложить на эти группировки основную ответственность за поддержание региональной стабильности - для этого они слишком маломощны.
По его мысли, организации малых стран заслуживают поддержки, а их опыт - освоения Соединенными Штатами по нескольким причинам. Во-первых, потому, что в отличие от лидеров, опирающихся преимущественно на двусторонние связи, малые страны уже практически создали и теперь отлаживают механизм более или менее широкого диалога по вопросам безопасности. Следовательно, если принять за данность, что многосторонний подход вообще имеет в Восточной Азии перспективы, то политикодипломатическое преимущество уже сегодня - за малыми странами. Во-вторых, местные государства смогли выработать и доказать жизнеспособность переговорной манеры, построенной на "мягких согласованиях" и консенсусах как форме дипломатического взаимодействия, наиболее приемлемой для восточноазиатской традиции; принятие такой формы диалога лидерами региона могло бы снять или существенно смягчить остроту проблемы "психологического отторжения" и почти естественной подозрительности, с которой малые государства как правило относятся к инициативам более сильных держав - будь то США, Япония или КНР. В-третьих, и эта мысль Т. Вилборну особенно дорога, организации малых стран свободны от "системного порока", присущего комплексу американских стратегических партнерств в АТР (от союзов с Японией и Южной Кореей до АНЗЮС), поскольку первые рассчитаны на достижение управляемости региональных сдвигов, а второй - главным образом на их предотвращение.
В современной литературе вопрос о будущем восточноазиатской структуры стабильности является предметом достаточно оживленной полемики. В основном, как это было типично для предшествовавших двух десятилетий, противоположные мнения высказываются в рамках двух подходов - реалистического и моралистского18. Из них первые полагают, что в условиях падения роли старых лидеров (США и России) происходит быстрое движение региона в направлении "обычной" многополярности и что, следовательно, стабильность будет регулироваться в этой части мира, как и положено в схеме классического "баланса сил", через противостояние,
131

взаимное сравнивание и конкуренцию новых и старых лидеров друг с другом и между собой. "Равновесие" региональной подсистемы может быть достигнуто в процессе такого взаимодействия, которое по определению окажется более или менее стихийным.
Моралисты, "как и положено", упрекая реалистов в абсолютизации национально-государственных устремлений отдельных государств и их конкуренции, предполагают, что стихийность в межгосударственном взаимодействии будет ограничена сознанием возрастающей "взаимозависимости" (прежде всего экономической) стран региона. Имеется в виду, что восточноазиатские государства, по-видимому, включая КНР и Россию, исходя из важности своих торгово-хозяйственных отношений с США, Японией и между собой, станут стремиться избежать крупных конфликтов и в силу этого будут тяготеть во внешней политике к разумному самоограничению.
Думается, однако, что примирение между крайностями обеих точек зрения в конкретной ситуации тихоокеанской Азии сегодня в принципе возможно в рамках структуралистского подхода. Смысл его в данном случае может состоять в допущении, согласно которому осознание взаимозависимости и важности интеграции само по себе вряд ли сможет ограничивать пробудившиеся (или просто проступившие на поверхность, "обнажившиеся", если воспользоваться геологическим термином) мотивации отдельных государств, если оно (осознание) не будет закреплено структурно.
При такой постановке вопроса важно различать его собственно структурный и организационный аспекты. Под структурным закреплением в этом случае понимается придание тем или иным составляющим внутрирегиональных межгосударственных связей (или всему их комплексу) характера устойчивой воспроизводимости. Если таковая присутствует - в организационно оформленном (японо-американский союз) или неформализованном (США-Тайвань) виде, - то и можно говорить о структурированности отношений. Причем сама эта структурированность в оценочном смысле нейтральна - она может быть позитивной (отношения стран АСЕАН или российско-монгольские связи) или негативной (советско-китайские отношений в 70-х годах). Главный ее признак - устойчивая воспроизводимость. При таком понимании очевидно, что стабильность азиатско-тихоокеанской подсистемы будет зависеть от того, в какой мере устойчиво в региональных связях будут вос
132

производиться отношения, основанные на стремлении практически сотрудничать в области экономики и избегать военных противостояний.

<< Предыдущая

стр. 3
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>