стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Поль Брантон
ПУТЕШЕСТВИЕ
В ТАЙНУЮ ИНДИЮ
«СФЕРА»
Москва 2002
ББК 87.3
Б 11
Перевод с английского:
Н.Б. Овсюкова
Поль Брантон
Б 11 Путешествие в тайную Индию. Перев. с англ. — М.: Сфера, 2002. — 416 с.
Имя журналиста и писателя Поля Брайтона, чьи книги во всем мире всегда расходились огромными тиражами, известно уже более 60 лет.
Предлагаемая Вам книга — это история его странствий по всей Индии в поисках святых людей, йогов и магов и общения с ними. На её страницах Вы повстречаетесь с самыми удивительными людьми, достойными звания духовных светочей человечества.
Особое место в книге занимают главы о духовном гуру автора — Шри Раманой Махарши, мудрецом со священной горы Аруначалы, одним из последних наследников великих Риши. Незабываемый духовный опыт, полученный Брайтоном в медитациях у ног Учителя, произвел на него неизгладимое впечатление и повлиял на всю его дальнейшую жизнь. После выхода (в 1934 году) этой книги имя Шри Раманы Махарши стало широко известно во всем мире.
ISBN 5-93975-066-4
© Издательство «Сфера» — перевод, оформление, 2002.

Глава 9
ХОЛМ СВЯЩЕННОГО ОГНЯ
В Мадрасе, на конечной станции Южно-Индийской железной дороги, Субраманья и я садимся в цейлонский поезд, расписание которого согласовано с пароходным расписанием. Несколько часов перед нами мелькают самые разные пейзажи. Зеленые полосы рисовых всходов чередуются с мрачными красными холмами, тенистые плантации величавых кокосовых пальм снова сменяют рисовые поля, на которых видны отдельные фигурки крестьян, занятых тяжким трудом.
Я смотрю в окно до наступления сумерек, быстро опустившихся на ландшафт, тогда я отворачиваюсь и задумываюсь совсем о другом. Я удивлен странными событиями, которые произошли со мной с тех пор, как я надел золотое кольцо, которое подарил мне Брама.— Мои планы изменились; стечение неожиданных обстоятельств имело результатом мою поездку на далекий Юг вместо далекого Востока, как я намеревался. «Возможно ли,— спрашиваю я себя, — что камень в золотых лапках на самом деле обладает мистической силой, как уверял йог?» Несмотря на то, что я стараюсь быть открытым таким мыслям, трудно для любого западного человека с научным воспитанием ума доверять им. Я гоню эти размышления, но не в силах рассеять неопределенность, которая скрывается за ними. Почему мои стопы так странно направляют к горному отшельнику, куда я следую? Почему два человека, оба в желтых одеждах, соединились как посланцы судьбы и, несмотря на мое сопротивление, обратили мой взор к Махарши? Я использую слово «судьба» не в общепринятом значении, но не вижу лучшего. Прошлой опыт достаточно хорошо научил меня, что временами, по-видимому, несущественные события играют неожиданную роль в создании картины единой жизни.
Мы оставляем поезд, а с ним и главную ветку в сорока милях от Пондишери, трогательного остатка французских территориальных владений в Индии, и отправляемся к тихой и редко используемой линии железной дороги, которая ведет внутрь страны, и ждем почти два часа в полумраке незащищенной от ветра комнаты ожидания. Святой человек расхаживает вдоль еще более открытой ветрам внешней стороны платформы, и его высокая фигура в звездном свете выглядит полупризрачной. Наконец запаздывающий поезд, который изредка пускает клубы дыма, забирает нас. В нем только несколько других пассажиров.
Я впадаю в полудремотное состояние на несколько часов, пока мой спутник не будит меня. Мы сходим на маленькой железнодорожной станции, и поезд со скрежетом и неистовыми гудками скрывается в безмолвной тьме. Ночь еще не кончилась, и поэтому при свете тусклой керосиновой лампы мы сидим в бедной и неудобной комнатке ожидания.
Мы терпеливо ждем, пока день борется с тьмой за господство. Когда наконец бледный рассвет наступает, вползая постепенно сквозь маленькое зарешеченное окошко в задней части нашей комнаты, я всматриваюсь в те части окрестностей, которые начинают становиться видимыми. Из утренней дымки поднимаются неотчетливые очертания одинокого холма, по-видимому, находящегося приблизительно в нескольких милях. Его подножие впечатляюще обширно, да и сам он весьма широкий, а его вершина, закутанная в плотный рассветный туман, пока не видна.
Мой проводник разыскивает человека, который громко храпит на своей очень маленькой повозке, в которую впряжены буйволы. Парочка окриков возвращает возницу к земному существованию, и он готов нам помочь. Узнав о месте нашего назначения, он, кажется, еще больше жаждет везти нас. Я пристально гляжу с некоторым сомнением на узкий наемный экипаж — бамбуковый навес, балансирующий на двух колесах. Кое-как мы забираемся на него, а возница привязывает сзади багаж. Йог ухитряется ужать себя на своем месте до минимума, я пригибаюсь под низким навесом, свесив ноги; возница садится на скамейке между буйволами, почти касаясь подбородком колен, — и проблема размещения разрешена более или менее удовлетворительно. Мы просим его ехать.
Мы едва тащимся, несмотря на все усилия пары крепких маленьких белых буйволов. Эти очаровательные существа крайне полезны как тягловые животные внутри Индии, ибо они лучше лошадей переносят жару и менее прихотливы в еде. Обычаи мирных деревень и маленьких городков страны во внутренней жизни не очень сильно изменились на протяжении веков. Повозки, запряженные буйволами, которые перевозили путешественника с места на место за сто лет до нашей эры, по-прежнему перевозят его и две тысячи лет спустя.
Наш возница с лицом цвета кованой бронзы очень гордится своими животными. Их длинные, красиво закрученные рога украшены приятной формы позолоченным орнаментом; а к их тонким ногам привязаны медные колокольчики, позванивающие при каждом шаге. Он управляет ими с помощью поводьев, пропущенных через их ноздри. Пока их ноги рысцой весело бегут по пыльной дороге, я наблюдаю быстрый приход живого тропического рассвета.
Привлекательный пейзаж вырисовывается как слева, так и справа от дороги. Это не тускло-коричневая равнина, ибо возвышенности и холмики подолгу не исчезают из поля зрения всякий раз, когда один попадает на линию горизонта. Дорога пересекает участок красной почвы, усеянной точками низкорослого колючего кустарника, и несколько ярких изумрудных рисовых полей.
Крестьянин с безмерно усталым от тяжелого труда лицом проходит мимо нас, отправляясь, без сомненья, на долгий рабочий день на поля. Вскоре мы обгоняем девушку с медным кувшином для воды на голове. Только ярко-красное одеяние обернуто вокруг ее тела, но ее плечи остаются обнаженными. Кровавого цвета рубин украшает ее ноздрю, а пара золотых браслетов блестит на руках в слабом свете утреннего солнца. Чернота ее кожи выдает, что она из дравидов, — как, вероятно, большинство обитателей этих краев, за исключением брахманов и мусульман. Эти дравидские девушки обычно веселые и счастливые от природы. Они куда разговорчивей своих коричневых соотечественниц, а их голоса — музыкальнее.
Девушка пялит на нас глаза с непритворным изумлением, и я догадываюсь, что европейцы редко посещают эту часть страны.
Наконец мы приезжаем в небольшой городок. Его зажиточные на вид дома располагаются вдоль улиц, которые сбегаются с двух сторон к огромному храму. Последний, если я не ошибаюсь, — около четверти мили длиной. Я получаю некоторое представление о его массивной архитектуре чуть позднее, когда мы подъезжаем к одним из его широких ворот. Мы останавливаемся на одну или две минуты, и я заглядываю внутрь и получаю мимолетное впечатление об этом месте. Никогда прежде я не видел подобного сооружения. Огромный внутренний лабиринт строений окружен широким четырехугольным двором. Мне понятно, что четыре высоких стены двора обжигались и окрашивались в течение сотен лет под воздействием свирепого тропического солнца. В каждой стене есть одни ворота, и над ними поднимается причудливая надстройка в виде гигантской пагоды. Позднее она показалась удивительно похожей на витиеватую, украшенную скульптурными работами пирамиду. Нижняя часть построена из камня, но верхняя представляется кирпичной кладкой, покрытой густой штукатуркой. Пагода разделена на множество этажей, но вся поверхность обильно украшена разнообразными резными фигурами и узорами. Вдобавок к четырем башням ворот я насчитываю еще не менее пяти внутри храма. Как удивительно их очертания напоминают одну из египетских пирамид!
Напоследок я замечаю длинную крытую аркаду из сомкнутых рядов многочисленных каменных колонн огромного центрального двора, слабо освещенные усыпальницы, темные коридоры и множество небольших строений. И намечаю себе вскоре исследовать это интересное место.
Буйволы трогаются, и мы снова выезжаем на равнину. Места, которые мы проезжаем, очень живописны. Дорога покрыта красной пылью; по обе ее стороны растут низкие кустарники и редкие группы высоких деревьев. Много птиц скрывается в их ветвях, я слышу шелест их крыльев, а заодно и последние нотки прекрасного хора их утренней песни, замирающей над миром.
На нашем маршруте встречается несколько очаровательных маленьких придорожных святилищ. Различие архитектурных стилей поражает меня, но вскоре я делаю вывод, что это — прямое следствие смены эпох. Некоторые весьма причудливо и чрезмерно украшены искусно сделанной резьбой в обычной индусской манере, но большие храмы поддерживаются гладкими колоннами, которые я видел в Индии только на юге. Есть даже два или три святилища классической — почти греческой — строгости линий.
Я прикидываю, что мы проехали около пяти или шести миль до подножия холма, чьи очертания я видел от станции. Он поднимается красно-коричневым гигантом в прозрачном утреннем свете. Туман уже рассеялся, открыв широкие очертания вершины холма на фоне неба. Эта обособленная гористая часть страны из красной земли и коричневых скал, бесплодная по большей части, с широкими полосами пространства, почти лишенными растительности, и с грудами расколотых камней и громадными валунами, разбросанными в беспорядке.
— Аруначала! Священная Красная гора! — восклицает мой компаньон, перехватывая мой взгляд. Пылкий восторг написан на его лице. Он на мгновение впадает в экстаз, подобно средневековому святому.
Я спрашиваю его:
— Что означает это название?
— Я как раз и сказал его смысл, — отвечает он с улыбкой. — Название состоит из двух слов «Аруна» и «Ачала», что означает — красная гора, такое же имя главного божества храма, а его полный перевод — «священная красная скала».
— В таком случае, где священный огонь?
— А! Раз в году храмовые жрецы отправляют службу главного празднества. С началом его внутри храма и на вершине горы разжигается гигантский огонь, его пламя поддерживается огромным количеством масла и камфары. Этот огонь горит в течение многих дней и виден на множество миль вокруг. Кто бы ни увидел его, сразу простираются перед ним ниц, поскольку он является символом того, что священная земля горы находится под защитой великого Божества.
Теперь холм башней возвышается у нас над головами. Он не лишен сурового великолепия, этот одинокий пик, украшенный красными, коричневыми и серыми валунами, вонзающий плоскую главу на тысячи футов в небо жемчужного цвета. То ли слова святого человека повлияли на меня или по другой необъяснимой причине, во мне возникает странное чувство благоговейного страха, когда я пристально смотрю, изумляясь, на крутые склоны Аруначалы, размышляя о живописности священной горы.
— Знаете, — шепчет мой спутник, — эта гора не просто почитается священной землей, но местные традиции утверждают, что боги поставили ее обозначить духовный центр мира!
Этот кусочек легенды заставляет меня улыбнуться. Как это наивно!
Наконец мы приближаемся к жилищу Махарши. Мы сворачиваем с дороги и по неровной тропе спускаемся к густой рощице кокосовых и манговых деревьев. За рощей тропа неожиданно обрывается перед незапертыми воротами. Возница спускается, открывает ворота, а затем заезжает на большой немощеный двор. Я вытягиваю сведенные судорогой конечности, спускаюсь на землю и оглядываюсь. Уединенное владение Махарши впереди окружает густая чаща деревьев и непроходимый сад; сзади и по бокам его защищает живая изгородь кустов и кактусов, которые тянутся на запад кустарником и переходят в джунгли, которые производят впечатление густого леса. Это самое живописное место на нижнем отроге холма. Уединенное и в стороне, оно является подходящим для тех, кто, следуя по намеченному пути, стремится к размышлениям на глубокие темы.
Два небольших строения с соломенными крышами занимают левую часть двора. К ним примыкает длинное современное здание, и его крыша из красной черепицы резко переходит по традиции в нависающие карнизы. Маленькая веранда увеличивает в ширину часть фасада.
Центр двора обозначен большим колодцем. Я слежу, как обнаженный по пояс мальчик с темной, почти черной, кожей медленно вытаскивает ведро воды с помощью сломанной ручки лебедки.
На шум нашей повозки во двор выходят из построек несколько человек. Их одежда крайне разнообразна. На одном — только набедренная повязка, зато другой одет в роскошный костюм из белого шелка. Они вопросительно смотрят на нас. Мой проводник широко ухмыляется, очевидно, наслаждаясь их изумлением. Он проходит мимо них и что-то говорит на тамильском. Выражение их лиц мгновенно меняется, они начинают улыбаться в унисон и выражать мне свое удовольствие. Мне нравятся и их лица, и их отношение.
— Мы сейчас пойдем в приемную Махарши, — объявляет мой проводник и просит меня пройти за ним. Я останавливаюсь перед открытой каменной верандой и снимаю обувь. Затем достаю немного фруктов, которые я принес как подношение, и прохожу в открытую дверь.
***
Двадцать коричневых и черных лиц обращаются в нашу сторону и, поблескивая глазами, взирают на нас. Их владельцы полукругом сидят напротив двери на полу, выложенном красной плиткой, на почтительном расстоянии от дальнего правого угла. По-видимому, до нашего прихода все были обращены лицами к этому углу. Я бросаю туда быстрый взгляд и различаю сидящую фигуру на длинном белом диване и понимаю — передо мной Махарши.
Мой проводник приближается к дивану, простирается ниц на полу и закрывает глаза ладонями.
Диван стоит всего в нескольких шагах от широкого высокого окна в конце стены. Яркий свет падает на Махарши, и я рассматриваю в деталях его профиль, пока он, не отрываясь, смотрит в окно в том направлении, откуда мы пришли этим утром. Его голова неподвижна. С намерением встретить его взгляд и поприветствовать, я тихо иду к окну, кладу перед ним дары и отступаю на шаг или два.
Маленькая медная жаровня перед его ложем наполнена горящими углями, и приятный запах говорит мне, что некоторое количество ароматического порошка брошено на тлеющую горячую золу. Рядом с нею курильница с пахучими палочками. Нити голубовато-серого дыма поднимаются и плывут по воздуху, но их пикантный аромат совсем другой.
Я раскладываю на полу тонкое хлопковое одеяло и сажусь, выжидающе глядя на молчаливую фигуру, застывшую в такой неподвижной позе. Тело Махарши почти обнажено, лишь на бедрах тонкая узкая повязка, обычная для этих краев. Кожа легкого медного оттенка намного светлее по сравнению с кожей среднего жителя Южной Индии. Я предполагаю, что он — высок ростом, и лет ему около пятидесяти. Его голова с аккуратно подстриженными седыми волосами — хорошей формы, высокий и широкий лоб свидетельствует о высокой интеллектуальности его личности. Причем черты лица скорее европейские, нежели индийские. Таково мое первое впечатление.
Диван покрыт белыми подушками, а ноги Махарши покоятся на великолепной тигровой шкуре.
Глубокое молчание властвует над всем длинным залом. Мудрец все так же спокоен и неподвижен, наш приход совсем не взволновал его. Смуглый ученик сидит на полу сбоку от дивана. Он нарушает покой, дергая веревочку опахала, сделанного из бамбуковой циновки. Опахало закреплено на деревянной перекладине и подвешено прямо над головой мудреца. Я слушаю ритмичное хлопанье и неотрывно смотрю в глаза сидящего человека, надеясь уловить их реакцию, ибо темно-карие, среднего размера глаза широко открыты.
Если он и сознает мое присутствие, то не выдает этого ни намеком, ни знаком. Его тело сверхъестественно спокойно и неподвижно как статуя. Ни разу он не ответил на мой взгляд, продолжая смотреть в отдаленное пространство, и кажется оно бесконечно далеким. Эта сцена мне что-то странно напоминает. Где я видел подобное? Я роюсь в портретной галерее памяти и вспоминаю Мудреца, Который Никогда Не Говорит. Этого отшельника я посетил в изолированном домике близ Мадраса, и неподвижность его тела так же напоминала каменную статую. Любопытное подобие этой непривычной неподвижности тела я теперь вижу у Махарши.
В источниках существует древняя теория, что можно составить представление о душе человека по его глазам. Но перед глазами Махарши я смущаюсь, озадаченный и сбитый с толку.
Минуты текут невыразимо медленно. Сначала они отмеряют полчаса на часах, которые висят на стене хижины отшельника; проходят и они, становясь целым часом. Однако никто из собравшихся не двигается; и, конечно, никто не осмеливается заговорить. Я достигаю точки визуальной концентрации, когда забываю о существовании всего, кроме этой молчаливой фигуры на диване. Принесенные мною фрукты остаются нетронутыми на маленьком резном столике перед ним.
Мой проводник не предупреждал меня, что его Мастер примет меня так же, как и Мудрец, Который Никогда Не Говорит. Внезапно приходит мысль, что такой странный прием показывает полное равнодушие. Первое, что пришло бы на ум любому европейцу: «Может быть этот человек просто позирует для своих приверженцев?» — дважды или трижды мелькает и у меня в голове, но вскоре я отказываюсь от этой мысли. Он определенно в состоянии транса, хотя мой проводник не сообщал о пребывании в трансе его Мастера. Следующий вопрос, который возникает: «Это состояние мистического созерцания не просто ли бессмысленная безучастность?», — он держится дольше потому, что я просто не могу ответить на него.
Что-то в этом человеке удерживает мое внимание, как магнит — стальные опилки. Я не в силах отвести от него взгляд. Мое первоначальное замешательство, растерянность человека, которого не замечают вовсе, постепенно исчезает, и странное очарование все настойчивее охватывает меня. К концу второго часа удивительной сцены я начинаю осознавать необъяснимые, неотвратимые изменения, которые произошли в моем сознании. Один за другим исчезают вопросы, которые я готовил так тщательно и дотошно. Уже неважно, получу ли я ответы, и неважными кажутся проблемы, которые доселе тревожили меня. Я знаю только, что устойчивый поток спокойствия, по-видимому, течет ко мне, что великое умиротворение проникает в мое существо и что мой измученный мыслями мозг начинает приходить в состояние некоторого покоя.
Сколь мелкими кажутся вопросы, которые я так часто задавал себе! Сколь ничтожной представляется панорама потерянных лет! Я осознаю с неожиданной ясностью, что ум сам создал себе проблемы, и затем сделал себя несчастным, пытаясь решить их. Это неизвестное понятие входит в разум человека, который до сих пор считал интеллект самым высоким достоинством.
Я все больше поддаюсь неуклонному усилению чувства спокойствия, пока проходят два часа. Течение времени уже не вызывает раздражения, и я чувствую, как цепи интеллектуальных проблем сломаны и отброшены. И затем мало-помалу новые вопросы занимают пространство сознания.
«Разве этот человек, Махарши, не излучает аромат духовного покоя, как цветок — аромат своих лепестков?»
Я не считаю себя компетентным в вопросах духовности, у меня — своя реакция на окружающих. Это появившееся подозрение, что мистический покой, который возник во мне, может быть отнесен к географическому положению места, где я сейчас нахожусь, — просто моя реакция на личность Махарши. И я задаюсь вопросом, каким образом — то ли какой-то радиоактивностью души, то ли неким неизвестным телепатическим процессом — пришло ко мне это состояние. Однако он по-прежнему совершенно невозмутим и кажется совсем не сознающим мое настоящее присутствие.
Происходит первое волнение. Кто-то приближается ко мне и шепчет на ухо:
— Вы не хотите задать вопрос Махарши?
Он просто потерял терпение, этот мой бывший проводник. Скорее всего, он считает, что я, беспокойный европеец, достиг предела своего терпения. Увы, мой любознательный друг! Поистине, я пришел сюда задавать вопросы твоему мастеру, но теперь... Я, который в мире с миром и с самим собой, на каком основании буду забивать свою голову вопросами? Я чувствую, что корабль моей души начинает соскальзывать со своих якорей; удивительное море ожиданий будет пересечено; вы же вернули меня назад к шумному порту этого мира, и именно в тот миг, когда я собирался отправиться в великое приключение!
Но чары разбиты. Как будто по сигналу этого неудачного вмешательства люди поднимаются с пола и начинают ходить по залу, голоса достигают моих ушей, и — чудо из чудес! — темно-карие глаза Махарши моргают раз или два. Затем его голова поворачивается, лицо медленно, очень медленно приходит в движение и наклоняется вниз. Через несколько мгновений я попадаю в поле его зрения, и впервые непостижимый взгляд мудреца останавливается на мне. Очевидно, что он только что вышел из долгого транса.
Проводник, предполагая, что я не реагирую, потому что не слышу, громко повторяет свой вопрос. Но в блестящих глазах, которые мягко смотрят на меня, я читаю другой — безмолвный — вопрос.
«Неужели — может ли это быть — вам еще досаждают сбивающие с толку сомнения, когда вы узрели на миг глубокое спокойствие ума, которого вы — и все люди — могут достичь?»
Чувство покоя заполняет меня. Я поворачиваюсь к проводнику и отвечаю:
— Нет. Я ничего не хочу спрашивать сейчас. В другой раз...
Я чувствую, что мне нужно объяснить свой визит — не Махарши, а оживившейся маленькой толпе. Я узнаю из объяснений моего спутника, что лишь немногие из этих людей — постоянные ученики, а все остальные — посетители из окрестных поселков. Довольно странно, что в этот момент мой проводник встает и делает собравшимся необходимые пояснения на тамильском очень пылко, с бурной жестикуляцией. Я подозреваю, что в его объяснение примешивается немного небылиц к фактам, ибо оно вызывает крики удивления.
***
Полдневная трапеза закончена. Солнце немилосердно нагревает воздух до такой температуры, которой я прежде никогда не испытывал. Ведь мы почти на широте экватора. Снова я радуюсь благоприятному климату Индии. Он не способствует деятельности, большинство людей исчезают в тенистых рощах на сиесту, а потому я могу подойти к Махарши без лишних предуведомлений или суеты.
Я вхожу в большой зал и сажусь возле него. Он полулежит на белых подушках дивана. Помощник постоянно дергает веревку опахала. Тихий шорох веревки и мягкий шелест опахала при его движении в знойном воздухе приятен моим ушам.
Махарши держит в руках сложенный манускрипт книги и что-то читает чрезвычайно медленно. Вскоре после моего прихода он откладывает книгу в сторону и зовет ученика. Несколько слов между ними на тамильском, и человек говорит мне, что его Учитель хочет извиниться за неподходящую еду. Он объясняет, что они живут простой жизнью, никогда прежде не подбирали продукты для европейца и не знают, что последний ест. Я благодарю Махарши и говорю, что с радостью разделю с ними их кушанья, только без специй; кроме того, я прихватил немного еды из городка. И добавляю, что вопросы питания для меня гораздо менее важны, чем поиск, который привел меня к нему.
Мудрец слушает внимательно, его лицо спокойно, невозмутимо и непроницаемо.
— Это хорошая цель, — комментирует он наконец, тем самым поощряя меня продолжить тему.
— Учитель, я проштудировал наши западные науки и философии, жил и работал среди людей наших переполненных городов, испробовав их удовольствия и разделяя их амбиции. Тем не менее я также уходил в уединенные места, чтобы в одиночестве поразмышлять над серьезными вопросами. Я спрашивал мудрецов Запада; теперь я обратил свое лицо к Востоку. Мне нужно больше Света!
Махарши кивает головой, как будто говорит «Да, я прекрасно понимаю».
— Я слышал разные мнения, выслушал множество теорий. Мое сознание загромождено умными доказательствами то одной веры, то другой. Я устал от них и скептично отношусь ко всему, что не доказано личным опытом. Простите мои слова, но я не религиозен. Если есть нечто за пределами материального существования человека, то как я могу себе это представить?
Три или четыре ученика, которые собрались вокруг нас, смотрят на меня в изумлении. Не оскорбил ли я тонкий этикет этого уединенного жилища бесцеремонным и дерзким обращением к их Учителю? Я не знаю; возможно, но меня это не волнует. Накопленное за долгие годы молчания неожиданно выходит из-под контроля и срывается с моих губ. Если Махарши — справедливый человек, он, несомненно, поймет это и отметет в сторону мои ошибки в условностях.
Он не отвечает, а словно погружается в какие-то размышления. Делать больше нечего, и мой язык уже развязался, и я взываю к Махарши в третий раз:
— Мудрые люди Запада, наши ученые, очень почитаемы за их успехи. Но они сами признают, что пролили мало света на скрытую истину о том, что находится за пределами жизни. Говорят, в вашем краю есть люди, знающие то, что не в силах открыть наши западные мудрецы. Так ли это? И поможете ли вы мне познать это на личном опыте? Или сам по себе поиск — не более чем иллюзия?
Сказав то, что считал необходимым, я жду ответа Махарши. Он продолжает задумчиво смотреть на меня. Возможно, он размышляет над моими вопросами. Десять минут проходят в молчании.
Наконец он мягко произносит:
— Вы говорите — Я. «Я хочу знать». Скажите мне, кто этот «Я»?
Что он имеет в виду? Он теперь отказался от услуг переводчика и говорит непосредственно со мной на английском. Смятение охватывает мой ум.
— Боюсь, я не понимаю вашего вопроса, — отвечаю я беспомощно.
— Неясно? Подумайте снова!
Я снова бьюсь над его словами. Идея вдруг вспыхивает в моем разуме. Я указываю на себя пальцем и называю свое имя.
— И вы знаете его?
— Всю мою жизнь! — улыбаюсь я ему в ответ.
— Но это лишь ваше тело! Снова я спрашиваю — кто «Вы»?
Я не в силах правильно ответить на его необычный вопрос.
Махарши продолжает:
— Узнайте сначала, кто этот «Я», и тогда вы найдете истину.
У меня снова туман в голове. Я глубоко озадачен, и мое недоумение находит словесное выражение. Но Махарши очевидно достиг предела своего английского языка и поворачивается к переводчику. Ответ медленно переводят мне.
— Нужно только одно — посмотрите в себя. Сделайте это правильно, и тогда вы получите ответ на все ваши вопросы.
Странное замечание. Однако я спрашиваю его:
— Что же нужно делать? Как мне следовать по намеченному пути?
— Свет откроется через глубокие раздумья о природе самого себя и посредством постоянной медитации.
— Я часто размышлял об истине, но не вижу продвижения вперед.
— Откуда вы знаете, что не сделали успехов? Нелегко постичь чье-то продвижение в духовной сфере.
— Наверное, необходима помощь Учителя?
— Может быть.
— А поможет ли Учитель заглянуть в себя человеку так, как вы советуете?
— Он может дать ищущему все необходимое для такого поиска. Но самое важное может быть открыто только в личном опыте.
— Сколько времени потребуется для некоторого просвещения с помощью Учителя?
— Это зависит от зрелости ума искателя. Порох мгновенно вспыхивает от огня, но угли разжигаются долго.
У меня странное чувство, что мудрецу не нравится обсуждать тему об учителях и их методах. Однако я достаточно упрям, чтобы не принимать во внимание это чувство, и поэтому задаю следующий вопрос о том же. Он поворачивает бесстрастное лицо к окну, смотрит вдаль и не удостаивает меня ответом. Я понимаю намек и бросаю эту тему.
— Может быть Махарши выскажет свое мнение о будущем мира? Ведь мы живем в критические времена.
— К чему вам беспокоиться о будущем? — спрашивает мудрец. — Вы не знаете, как следует, даже настоящее! Позаботьтесь о настоящем, а будущее позаботится о себе само.
Еще один отказ! Но я теперь не уступлю так легко на том основании, что пришел из мира, где жизненные трагедии повсеместно давят на людей гораздо тяжелее, чем в этом тихом уголке джунглей.
— Войдет ли мир вскоре в новую эру дружелюбия и взаимопомощи или будет повергнут в хаос и войну? — упорствую я.
Махарши снова недоволен, но все же отвечает.
— Есть Он, кто управляет миром, и Его дело — приглядывать за миром. Тот, кто дал жизнь миру, знает, как смотреть за ним. Он несет ношу этого мира, а не вы.
— Однако если кто-то посмотрит вокруг непредубежденным взором, ему трудно будет увидеть, где пребывает это благожелательное внимание, — возражаю я.
Мудрец кажется еще более недовольным. Но все-таки приходит ответ:
— Каковы вы, таков и мир. Не понимая себя, что пользы пытаться понять мир? Этот вопрос не нужно обсуждать искателям истины. Люди тратят всю их энергию на такие вопросы. Сначала найдите истину в себе; и вы будете иметь лучшую возможность понять истину за пределами мира, частью которого вы являетесь.
Наступает внезапная пауза. Служитель подходит и зажигает новую ароматную палочку. Махарши наблюдает за голубыми колечками дыма, поднимающимися вверх, и снова берет свою рукописную книгу. Он переворачивает ее страницы и углубляется в них, вычеркнув меня из поля своего внимания.
Вновь возникшее его равнодушие воздействует подобно холодной воде на мое самолюбие. Я сижу рядом еще около четверти часа, но вижу, что он не настроен отвечать на вопросы. Поэтому, чувствуя, что беседа на самом деле закончена, я поднимаюсь с пола, складываю ладони в знак прощания и оставляю его.
***
Я послал кого-то в городок с просьбой достать повозку, ибо хочу осмотреть храм. Я попросил найти конный экипаж, если он на месте. Тележка, запряженная буйволами, живописна только на вид, но ее скорость и удобства оставляют желать лучшего.
Выйдя во двор, я обнаруживаю ожидающую меня двуколку, запряженную пони. У нее нет сиденья, но такой пустяк уже не тревожит меня. Возница, свирепый на вид малый в грязном красном тюрбане. Вся остальная его одежда — длинный кусок небеленого холста в виде пояса, один конец которого, пропущенный между бедер, затем подворачивается на талии.
Долгая поездка по пыли — и вот наконец вход в большой храм с многоэтажными резными барельефами приветствует нас. Я оставляю двуколку и начинаю свое поверхностное исследование.
— Я не знаю, насколько древен храм Аруначалы, — замечает мой спутник в ответ на мой вопрос, — но вы можете видеть, что его возраст, должно быть, исчисляется веками.
Вокруг ворот и на подступах к храму расположены под тенистыми пальмами несколько маленьких лавочек и ярких киосков. Возле них сидят скромно одетые продавцы священных картин и бойко продающихся маленьких медных фигурок Шивы и других богов. Меня поражает преобладание изображений этого божества, ибо в других местах первое место занимают, кажется, Кришна и Рама. Спутник поясняет.
— Согласно нашим священным легендам бог Шива однажды появился вспышкой пламени на вершине Священной Красной горы. Поэтому жрецы храма зажигают ежегодно большой огонь в память этого события, которое случилось, наверное, тысячи лет назад. Думаю, и храм был построен в ознаменование этого события, а бог Шива по-прежнему покровитель горы*.
Несколько паломников лениво осматривают лавочки, где можно купить не только этих маленьких медных богов, но также и яркие картинки, изображающие события из священной истории индуизма, плохо отпечатанные книги религиозного характера на языках тамилов и телугу, и цветные краски, какими ставят на лбу знак надлежащей касты или символ секты.
Прокаженный нищий нерешительно подходит ко мне. Плоть его конечностей загнивает, и он, вероятно, сомневается, — прогоню ли я его, беднягу, или он разбудит мою жалость. Его лицо поражено ужасной болезнью. Мне стыдно, что я бросаю немного мелочи на землю, но я боюсь прикоснуться к нему.
Ворота, которые сделаны в форме пирамиды с резными фигурами, следующими привлекают мое внимание. Грандиозная башня с галереями смотрится подобно некой египетской пирамиде со срезанной вершиной. Вместе с тремя другими башнями она возвышается над сельской местностью. Их видно издалека.
Фасад пагод испещрен обильной резьбой и забавными статуэтками. Сюжеты взяты из священных мифов или легенд и представляют собой странную толпу — из одиноких, погруженных в благочестивую медитацию индусских божеств, а рядом их же переплетенные в любовных объятиях тела, и они прекрасны. Это напоминает о том, что в индуизме есть вещи на все вкусы, такова всеобъемлющая природа его религиозных представлений.
Я захожу на территорию храма и оказываюсь в огромном четырехугольном дворе. Обширное сооружение включает в себя лабиринт колоннад, арочных галерей, святилищ, комнат, коридоров, закрытого и открытого пространства. Здесь нет каменных зданий, красота колонн которых заставляет застыть в немом изумлении, как перед храмами близ Афин, скорее — это сумрачное святилище тайных мистерий. Многочисленные ниши пугают меня неприятно холодным воздухом отчужденности. Но в этом лабиринте мой спутник идет уверенным шагом. Снаружи пагоды выглядят привлекательно с их красноватым цветом камня, но внутри кладка — пепельно-серая.
Мы проходим длинную крытую аркаду с крепкими стенами и причудливыми резными колоннами, которые поддерживают потолок. Затем, пройдя полутемные коридоры и мрачные комнаты, оказываемся в обширном портике внешнего двора этого древнего храма.
— Зал Тысячи Колонн! — объявляет мой проводник, и я вижу серое от времени здание. Сомкнутые ряды плоских гигантских каменных колонн, покрытых резьбой, тянутся передо мной.; Место пустынно и заброшено; а его исполинские колонны неясно и таинственно вырисовываются в полумраке. Я подхожу ближе и разглядываю древнюю резьбу. Каждая колонна состоит из цельного камня, даже потолок, который они поддерживают, состоит из больших каменных плит. И снова я вижу богов и богинь, развлекающихся с помощью мастерства скульптора; и опять высеченные морды зверей, знакомых и незнакомых, взирают на меня.
Мы бродим по пересечениям этих крытых плитами галерей с колоннами, проходим темные коридоры, освещенные кое-где небольшими светильниками, чьи фитили погружены в касторовое масло, и таким образом приближаемся к центральной ограде.
Приятно снова выйти на яркий солнечный свет, когда мы пересекаем двор. Теперь мы можем увидеть пять пагод пониже, которые как бы отмечают пунктиром внутреннюю часть храма. Формой они точно повторяют пирамидальные башни над въездными воротами в высоких стенах четырехугольного двора. Я исследую одну, что ближе к нам, и прихожу к заключению, что они построены из кирпича, а их украшенная поверхность — не каменная резьба, а лепнина из обожженной глины или какой-то прочной штукатурки. Некоторые фигуры были, очевидно, некогда оттенены красками, но теперь цвета поблекли.
Мы входим в ограду и бродим по еще более длинным темным коридорам в этом изумительном храме. Потом проводник предупреждает меня, что мы приближаемся к главному алтарю, куда не позволено ступать ноге европейца. Но хотя святая святых под запретом для иноверца, все же последнему позволено мельком взглянуть из темного коридора, ведущего к его порогу. Как будто в подтверждение этому предупреждению я слышу бой барабанов, удары гонгов и заунывные заклинания жрецов, которые смешиваются в монотонном ритме, звучащем до некоторой степени жутковато в темноте старого святилища.
Я быстро осматриваюсь. Из мрака поднимается золотое пламя перед идолом, два или три слабых алтарных огня, видны жрецы, занятые ритуалом. Я не различаю очертаний жреческих музыкантов, но слышу, что витые раковины и цимбалы добавляют резкие дикие звуки к музыке.
Спутник шепчет, что лучше мне поскорее уйти, ибо мое присутствие, безусловно, не обрадует жрецов. Вслед за тем мы ретируемся в сонное святилище внешних частей храма. Мое исследование закончено.
Когда мы снова возвращаемся к воротам, мне приходится отступить в сторону, потому что на земле, посреди дороги, сидит пожилой брахман с маленьким медным кувшинчиком перед ним. Он рисует яркий знак касты на лбу, держа осколок зеркала в левой руке. Красно-белый трезубец на лбу, который вскоре появляется между его бровями — знак ортодоксального индуса Юга, — придает ему, на мой западный взгляд, гротескный вид клоуна. Сморщенный старик в киоске у храмовых ворот, продающий фигурки священного Шивы, ожидающе поднимает глаза, и я останавливаюсь, чтобы купить что-нибудь в ответ на его невысказанный вопрос.
Издалека я вижу в другом конце городка блистающую белизну мраморного минарета и, оставив храм, еду к местной мечети. Что-то во мне всегда трепетало при виде изящных арок мечети и изысканной красоты ее куполов. Снова я снимаю обувь и вхожу в прекрасное белое здание. Как хорошо оно спланировано, высота его сводов неизменно повышает настроение! Внутри несколько молящихся сидят, стоят на коленях или простерты ниц на разноцветных молитвенных ковриках. Здесь нет мистических святилищ или кричащих изображений, ибо Пророк писал, что ничто не должно стоять между человеком и Богом — даже священнослужители! Все молящиеся равны перед лицом Аллаха. Здесь нет ни жреца, ни пандита, нет иерархии, никто не вклинится в мысли человека, когда тот поворачивается лицом к Мекке.
Мы возвращаемся по главной улице, и я замечаю лавки менял, палатки сладостей, магазин купца тканей, продавцов зерна и риса — все это существует за счет паломников к древнему святилищу, которое вызвало к жизни этот городок.
Теперь я полон страстного желания вернуться к Махарши, и возница подгоняет пони, преодолевая расстояние, что лежит между нами. Я поворачиваю голову и бросаю последний взгляд на храм Аруначалы. Девять скульптурных башен пилонами поднимаются в небо. Они говорят мне о терпеливом тяжелом труде во имя Бога, создавшем древний храм. — Ведь его строительство наверняка длилось более срока человеческой жизни. И снова эта странная ассоциация с Египтом приходит мне в голову. Даже внутренняя архитектура улиц с их низкими домами и толстыми стенами обладает характерными для Египта особенностями.
Придет ли день, когда эти храмы будут покинуты и забыты? Молчаливые и пустынные, станут они постепенно крошиться в красную и серую пыль, из которой когда-то возникли. Или человек найдет новых богов и построит новые храмы ради служения им?
В то время как наш пони галопом бежит по дороге, которая идет по одному из склонов усыпанного Тут и там булыжниками холма, я, затаив дыхание, осознаю, что Природа разворачивает перед нашими глазами полное прелести пышное зрелище. Как часто ждал я на Западе этого закатного часа, когда солнце во всем великолепии опускается на свое ночное ложе! Восточный закат захватывает сердце восхитительной игрой живых красок. Но все событие проходит так быстро, менее чем за полчаса.
Долгие осенние вечера Европы почти незнакомы здесь. Огромный пылающий шар огня на западе начинает опускаться в джунгли, принимая самый ослепительный оранжевый оттенок в прелюдии к быстрому исчезновению с небосклона. Небо вокруг вспыхивает всеми цветами спектра, даруя нашим глазам театральный праздник, которого не в силах устроить ни один художник. Поля и рощи вокруг впадают в молчаливое оцепенение. Не услышишь больше щебета птичек, замолкает бормотание диких обезьян. Гигантский круг красного огня быстро исчезает в каком-то ином измерении. Завеса вечера падает плотнее, и вскоре вся панорама разбросанных языков пламени и разлив красок тонет во тьме.
Умиротворение снисходит на меня, очарование окружающего мира трогает мое сердце. Как забыть эти благодатные минуты, которыми судьба делится с нами, подводя к мысли, что за суровым лицом жизни все-таки может быть скрыта великодушная и прекрасная Сила? Эти минуты посрамляют часы нашей обыденности. Из темной пустоты приходят они метеорами, освещая мимолетный путь надежде, и затем уходят за горизонт.
***
Светлячки кружат над садом уединенного жилища, рисуя странные узоры света на фоне темноты, когда мы въезжаем в окруженный пальмами двор. Я вхожу в длинный зал и опускаюсь на пол, и тогда возвышенная тишина проявляется и достигает этого места и наполняет собой атмосферу.
Собравшиеся сидят рядами на корточках, но среди них не слышно ни шума, ни разговоров. В углу на кушетке сидит Махарши со скрещенными ногами, его руки безучастно отдыхают на коленях. Его фигура снова поражает меня простотой и скромностью, но в то же время чувством собственного достоинства и выразительностью. Посадка его головы преисполнена благородства подобно голове мудреца Гомера. Глаза смотрят неподвижно в дальний конец зала. Эта странная устойчивость взгляда, как всегда, озадачивает. То ли он просто наблюдает за последним лучом света, угасающим в небе, или так поглощен мечтательной созерцательностью, что ничего не видит в этом материальном мире?
Как обычно, облачко дымка от курильницы плавает среди деревянных балок потолка. Я усаживаюсь и пытаюсь сосредоточить взгляд на Махарши, но в же время ощущаю слабое побуждение закрыть глазa. И вскоре я наполовину засыпаю, убаюканный непостижимым покоем, который проникает в меня все глубже вблизи мудреца. В конечном счете возникает брешь в моем сознании, и я вижу яркий сон. Как будто я снова стал пятилетним мальчиком. Я стою на неровной тропе, которая извивается вокруг священного холма Аруначалы, и держусь за руку Махарши; но с моей позиции он теперь высится громадной фигурой, как будто вырос до гигантских размеров. Он уводит меня от своего жилища и, несмотря на непроницаемую тьму ночи, мы медленно идем по тропе. Позднее звезды и луна сговариваются и проливают немного света на окружающий нас мир. Я замечаю, что Махарши заботливо ведет меня, минуя обрывы в скалистой почве и громадные шаткие валуны. Холм крутой, и наш подъем неспешен. Укрытые в узких расселинах между скал и валунов, или же приютившиеся в зарослях невысокого кустарника видны крошечные хижины и пригодные для жилья пещеры. Когда мы проходим мимо, обитатели выходят, чтобы приветствовать нас. Хотя в звездном свете они похожи на духов, я понимаю, что это йоги. Мы ни разу не задерживаемся возле них, продолжая идти до тех пор, пока не достигаем вершины холма. Мы наконец останавливаемся, и мое сердце сильно бьется в странном предчувствии какого-то важного события, которое вот-вот произойдет со мной.
Махарши поворачивается и смотрит вниз на мое лицо; я, в свой черед, выжидающе гляжу на него. Я начинаю осознавать, что непостижимые перемены стремительно происходят в моем сердце и сознании. Старые побуждения, соблазнявшие меня, начинают пропадать. Назойливые желания, гонявшие меня то туда, то сюда, исчезают с невероятной скоростью. Неприязнь, недоразумения, холодность и эгоизм, которые сопровождали мои отношения с друзьями, обрушиваются в хаос небытия. Невыразимый покой охватывает меня, и я понимаю теперь, что мне больше нечего просить у жизни.
Вдруг Махарши просит меня обратить взор к подножию холма. Я повинуюсь и с изумлением вижу западное полушарие нашей планеты, которое тянется далеко внизу. На нем толпятся миллионы людей; я могу только смутно различать их как массу фигур, но затем ночная тьма окутывает их.
До меня доходит голос мудреца, и его слова звучат неторопливо:
— Ты вернешься к ним, сохранив обретенный покой. И он будет ценен тем, что впредь ты отбросишь идею, будто ты — это твое тело или твой ум. Когда этот покой проникнет в тебя, ты забудешь о самом себе, ибо обратишь свою жизнь к ЭТОМУ!
И Махарши положил один конец нити серебряного света в мою ладонь.
Я пробуждаюсь от необычно яркого сна с чувством, что его возвышенность все еще пронизывает меня. И тотчас встречаю взгляд Махарши. Его лицо теперь повернуто в мою сторону, и он смотрит прямо мне в глаза. Что скрывается за этим сном? Желания и горести личной жизни на время преданы забвению. А это состояние спокойного безразличия к себе и глубокой жалости к собратьям, вызванное к жизни моим сном, не исчезает даже с пробуждением. Это удивительный опыт.
Но если сон и имел в себе истину, все же мне недостаточно этого случая, чтобы что-то понять.
Сколько я был погружен в сон? Все в зале начинают подниматься и готовиться ко сну. И я следую общему примеру.
В длинном и плохо проветриваемом помещении спать будет душно, и я выбираю двор. Высокий пожилой ученик приносит мне фонарь и советует держать его зажженным на протяжении всей ночи, поскольку могут появиться нежеланные визитеры — змеи и даже гепарды, но они обычно держатся подальше от огня.
Земля, высушенная солнцем, тверда, а у меня нет матраса, в результате я не могу уснуть в течение нескольких часов. Но это не имеет значения — мне есть, о чем подумать, ибо я чувствую, что в лице Махарши я встретил самую непостижимую личность, которую судьба все-таки ввела в орбиту моего жизненного опыта.
Мудрец, похоже, даст мне великие мгновения, но мне пока трудно понять их природу.
Это неуловимо, невесомо и, может быть, духовно. Постоянно я думаю о нем этой ночью, постоянно вспоминаю яркий сон, и сразу особенное чувство пронзает меня и заставляет мое сердце биться со смутным, но возвышенным ожиданием.
***
Все последующие дни я пытаюсь установить более близкий контакт с Махарши. Но тщетно. Для подобной неудачи есть три причины. Первая — это его сдержанный характер, его явная неприязнь к доводам и дискуссии, его упорное равнодушие к убеждениям и мнениям. Совершенно ясно, что мудрец не желает никого обращать в свои идеи, какими бы они ни были, и не стремится увеличивать число своих последователей.
Вторая причина — необычна, но существенна. После странного вечернего сна я постоянно ощущаю сильный благоговейный страх в его присутствии. Те вопросы, которые непременно сорвались бы с моих губ, замирают, потому что кажется почти святотатством обращаться к нему как к личности, с которой можно беседовать и спорить на равных о том, что касается общей человеческой природы.
Третья причина моего неуспеха достаточно проста. Почти всегда кто-нибудь находится в зале, а я не склонен излагать личные мысли в их присутствии. В конце концов, я чужак для них и иностранец в этой стране. Неважно по сути, что я говорю с ними на разных языках, гораздо важнее, что я обладаю циничной, скептической точкой зрения, которую не трогают религиозные эмоции, и она мешает мне выразить свои крайние взгляды при них. Поскольку у меня нет желания ранить их набожную чувствительность, но и не хочется вступать в спор с малопривлекательной для меня позиции. Все это до некоторой степени связывает мне язык.
Нелегко пробираться между подобными барьерами. Много раз я был готов задать вопрос Махарши, но вступал один из трех факторов моих неудач, и я отступал.
Намеченный мною уик-энд быстро проходит, и я растягиваю его до недели. Первую мою беседу с Махарши, похоже, можно назвать и последней. Помимо одного или двух поверхностных и шаблонных обрывков беседы, я не смог завладеть вниманием этого человека.
Проходит неделя, и я растягиваю ее до двух. Каждый день я чувствую чудесное умиротворение ментальной атмосферы мудреца, эту безмятежность, которая пронизывает сам воздух вокруг него.
Наступает последний день моего визита, а я так и не приблизился к нему. Моя задержка — дразнящая ложными надеждами смесь возвышенных настроений и разочаровывающих неудачных попыток нормально побеседовать с Махарши. Я оглядываю зал и чувствую легкое уныние. Большинство этих людей говорят на разных языках как внешне, так и внутренне. Как я могу надеяться стать к ним ближе? Я смотрю на самого мудреца. Он сидит на олимпийских высотах и наблюдает за панорамой жизни как будто со стороны. Загадочность, свойственная этому человеку, отличает его от всех тех, кого я встречал. Я почему-то полагаю, что он не принадлежит к нам, к расе людей, ибо он более принадлежит Природе, одинокому пику, который круто поднимается за его уединенным жилищем, пространствам неосвоенных джунглей, которые тянутся за далекими лесами, и непостижимому небу, которое наполняет всю вселенную.
Словно сама каменная неподвижность одинокой Аруначалы проникла в Махарши. Я узнал, что он прожил на горе тридцать лет и отказывался покидать ее даже ради кратких поездок. Такая близкая связь должна неизбежно воздействовать на характер человека. Я знаю, он любит этот холм. Кто-то перевел несколько строк очаровательного, но патетического стихотворения, которое написал мудрец, чтобы -выразить эту любовь. Как этот обособленный холм поднимается над краем джунглей и возносит свою приземистую главу к небу, так и этот странный человек поднимает голову в одиноком величии, более того, в своей уникальности среди джунглей обычной людской массы. Как Аруначала, холм Священного Огня, стоит отчужденно, поодаль от неровной цепи холмов, которые полностью окружают ландшафт, так и Махарши непостижимо отчужден даже в окружении своих последователей, людей, которые любят его и живут возле него годами. Безличностное неуловимое свойство всей Природы — чему служит примером особенность этой священной горы — как-то вошло в него. Оно отделило Махарши от более слабых товарищей и, возможно, навсегда. Иногда я ловлю себя на желании, чтобы он стал немного более человечным и восприимчивым к вещам, нормальным для нас; но подобное чувство исчезает в его присутствии. И, кроме того, если он на самом деле приблизился к некоему высшему пониманию за пределами обычного, можно ли ожидать, чтобы он не ушел при этом за пределы человеческого, оставив нашу вялую медлительную расу позади навсегда. Почему под его странным быстрым взглядом я неизменно испытываю чудесное предвкушение, как будто что-то огромной важности вскоре откроется мне?
Но помимо очевидного умиротворения и сна, отметившегося звездочкой в небе моей памяти, ни словесных, ни других откровений мне не было дано. Я прихожу в отчаяние от ограниченности времени. Прошло почти две недели, и был только один что-либо значащий разговор! Даже резкость в голосе мудреца помогает, в переносном смысле, держать меня на расстоянии. Такой необычный прием тоже выглядит неожиданным, ведь я не забыл, с каким жаром уговаривал меня приехать сюда святой человек в желтой одежде. Я мучительно жажду личного разговора с мудрецом, который духовно выше всех других людей. И одна мысль неотступно вертится в моем уме. Она нерациональна, она пришла непрошено. «Этот человек освободил себя от всех проблем, и несчастье не может коснуться его», — таков смысл этой доминирующей мысли.
Наконец я решаюсь дерзко навязать свои вопросы Махарши и заставить его ответить на них. Я иду к одному из его старых учеников в соседний домик. Он чрезвычайно добр ко мне, и потому я с жаром заявляю ему о своем желании иметь финальную беседу с его Учителем. Я признаюсь, что стесняюсь сам подойти к мудрецу. Ученик улыбается сочувствующе, уходит и вскоре возвращается с вестью, что его Учитель будет рад дать интервью.
Я спешно возвращаюсь в зал и удобно сажусь возле дивана. Махарши сразу поворачивает лицо и любезно приветствует меня. Я тут же успокаиваюсь начинаю задавать вопросы.
— Йоги говорят, нужно отречься от мира и уйти в уединение джунглей или в горы, если желаешь найти истину. Подобное едва ли возможно на Западе, наша жизнь так отличается от вашей. А вы согласны с йогами?
Махарши поворачивается к ученику брахману, чтобы тот перевел мне ответ.
— Не стоит отказываться от деятельной жизни. Медитируя ежедневно час или два, вы можете выполнять свои обязанности. Если вы медитируете правильно, пробужденный поток ума не иссякнет и посреди ваших трудов. А что касается двух способов выражения одной и той же идеи, то та же установка, которая берется в медитации, будет находить отражение в вашей деятельности.
— Каков же будет результат этого?
— Продвигаясь, вы обнаружите, как постепенно изменяется ваше отношение к людям, событиям и целям. Но ваши деяния будут иметь тенденцию следовать за вашей медитацией на свой лад.
— Значит, вы не согласны с йогами? — пытаюсь я прижать его к стенке.
Но Махарши ускользает от прямого ответа.
— Человек подчиняется личному эгоизму, который привязывает его к этому миру. Отказ от ложного «Я», от самости, есть истинное отречение.
— Как можно стать самоотверженным, пока ведешь активную мирскую жизнь?
— Нет конфликта между трудом и мудростью.
— Вы подразумеваете, что можно, например, продолжая заниматься своей профессией, одновременно достичь духовного просветления?
— А почему бы и нет? Но в таком случае не считайте, что продолжает трудиться прежняя личность, ибо сознание постепенно начнет сдвигаться, пока не сосредоточится в центре, который лежит за пределами малого «я».
— Но если человек занимается работой, то у него остается мало времени для медитации.
Но Махарши оставляет совершенно невозмутимым то, что я считаю проблемой.
— Выделяют свободное время для медитации только новички, — отвечает он. — Человек с опытом начинает получать удовольствие более глубокого блаженства независимо от того, на работе он или на отдыхе. Пока его руки трудятся на благо общества, ум его свободен.
— В таком случае вы не обучаете методам йоги?
— Йог гонит свой ум к цели, как пастух гонит буйвола палкой, однако искатель на этой тропе уговаривает буйвола пригоршней травы!
— Но как это сделать?
— Задайте себе вопрос: кто «Я»? И это исследование приведет вас к открытию чего-то такого в самом себе, что находится за пределами вашего ума. Разрешите эту великую проблему, и вы таким образом решите все другие проблемы.
Молчание, во время которого я пытаюсь переварить его ответ. Через квадратную пустую брешь в стене, которая служит окном, как и во многих других индийских зданиях, я могу видеть прекрасные нижние склоны священного холма. Его необычные очертания омыты солнечным светом раннего утра.
Махарши снова обращается ко мне.
— Я попробую прояснить свои слова. Все люди хотят счастья, не омраченного печалью. Они хотят найти счастье, которое никогда не закончится. Инстинкт верен. Тем не менее разве вас не поражает, что больше всего они любят самих себя?
— И что из этого следует?
— Теперь свяжите это с тем, что они всегда жаждут получить счастье тем или иным способом — через пьянство или религию, — и вы получите ключ к истинной природе человека.
— Я не могу понять.
Тон его голоса становится выше.
— Истинная природа человека — счастье. Счастье является врожденным качеством. Поэтому поиски счастья — это бессознательные поиски самого себя. Истинное «Я» — непреходяще, и когда человек находит его, он находит счастье, которое не имеет конца.
— Почему же мир так несчастен?
— Да, это так, но потому, что мир не знает себя истинного. Однако все люди, без исключения, сознательно или бессознательно добиваются этого.
— Даже злые, жестокие и преступные? — спрашиваю я.
— Даже они грешат, пытаясь найти свое счастье в каждом совершенном грехе. Это стремление инстинктивно в человеке, но они не знают, что на самом деле ищут себя истинных, и поэтому они пробуют сначала безнравственные пути, как средства для счастья. Конечно, это — ошибочный путь, ибо поступки человека отражаются на нем самом.
— Таким образом, мы получим вечное счастье, когда познаем свою суть, себя истинных?
Он снова кивает.
Косой солнечный луч падает через незастекленное окно на лицо Махарши. Безмятежность его гладкого лба, удовлетворение на его строгих губах, безграничная умиротворенность в этих блестящих глазах. — Его гармоничный облик подтверждает слова откровения.
Что Махарши хочет сказать этими, очевидно простыми словами? Переводчик передал на английском их внешний смысл, это так, но есть более глубокое содержание, и его он передать не смог. Я знаю, что должен открыть это для себя сам. Мудрец говорит не как философ, не как пандит, поясняющий собственное учение, а скорее из глубин своего сердца. Означает ли это, что эти слова отмечены его собственным счастливым опытом?
— Что это за «Я», о котором вы говорите? Если ваши слова верны, в человеке должно быть и другое «Я»?
Его губы на миг трогает улыбка.
— Может ли человек обладать двумя личностями, двумя «Я»? — отвечает он. — Понимание этого вопроса является первой необходимостью для человека, желающего анализировать себя. Потому что долгое время он думает по привычке, как думают другие, и никогда по-настоящему не встречался со своим «Я». Он плохо знает себя, ведь он слишком долго отождествлял себя со своим телом и умом. Поэтому я советую задавать этот вопрос: кто «Я»?
Он умолкает, чтобы его слова достигли моего сознания, я нетерпеливо жду продолжения его сентенций.
— Вы просите описать вам эту истинную суть. Что тут скажешь? Это Ничто, из которого сознание личного «Я» поднимается, и в нем оно должно исчезнуть.
— Исчезнуть? — эхом повторяю я. — Как можно потерять ощущение своей личности?
— Первая и главная из всех мыслей, изначальная мысль в уме каждого человека — мысль «Я». Только ее рождение пробуждает все остальные. Только после первого личного местоимения «Я», возникшего в уме, может появиться второе личное местоимение «ты». Если вы мысленно последуете за своим «Я», прокладывающим путь, пока оно не приведет вас к своему источнику, тогда вы поймете, что оно появляется первой мыслью и исчезает последней. Это можно проверить опытным путем.
— Вы хотите сказать, что вполне возможно провести такое мысленное исследование себя?
— Конечно! Идите внутрь, пока последняя мысль «Я» постепенно не исчезнет.
— И что останется? — вопрошаю я. — Человек полностью потеряет сознание или станет идиотом?
— Что вы! Наоборот, он получит сознание, которое вечно, и станет истинно мудрым через пробуждение своей истинной сути, подлинной природы человека.
— Однако обязательно ли к этому должно относиться и чувство «Я»? — настаиваю я.
— Чувство «Я» относится к личности, телу и уму, — отвечает Махарши спокойно. — Когда человек познает себя истинного впервые, нечто другое поднимается из глубин его существа и овладевает им. Это Нечто находится за пределами ума, оно бесконечно, божественно, вечно. Его называют по-разному, одни — Царством Небесным, другие — душой, третьи — Нирваной, а мы, индусы, называем это Освобождением. Назовите, как хотите. Когда это происходит, человек в реальности не теряет себя; правильнее сказать, что он находит себя.
Как только последнее слово покинуло уста переводчика, сразу вспыхнули в моем мозгу другие памятные слова, которые были произнесены странствующим Учителем из Галилеи; эти слова озадачивают так много добрых людей: «Ибо кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет жизнь свою ради Меня, тот обретет ее».
Как удивительно похожи эти два изречения! Но индийский мудрец пришел к этому размышлению своим, не христианским путем, а психологическим методом, который кажется нам крайне трудным и неведомым.
Снова Махарши начинает говорить, и его слова нарушают ход моих мыслей.
— До тех пор, пока человек не начнет искать себя истинного, сомнения и неопределенность будут следовать за ним по пятам всю жизнь. Величайшие короли и правители пытаются управлять другими, но в глубине души знают, что они не могут управлять собой. Однако великим могуществом обладает человек, проникший в сокровенные глубины своего существа. Величайшие умы тратят целую жизнь, собирая многочисленные знания. Но спросите этих людей, смогли ли они разрешить загадку человека, победить самих себя, и они со стыдом опустят головы. Что пользы знать обо всем вокруг, если ты не знаешь даже себя? Люди избегают вопроса о своем истинном «Я», но что еще столь же достойно открытия?
— Это такая трудная, сверхчеловеческая задача, — комментирую я.
Мудрец едва заметно пожимает плечами.
— Вопрос о возможностях — дело личного опыта. А трудности менее значительны, чем вы думаете.
— Для нас, активных и практичных людей Запада, такой самоанализ?.. — начинаю я с сомнением фразу и останавливаюсь на половине фразы.
Махарши наклоняется, чтобы зажечь новую ароматную палочку вместо той, чей красный огонек угас.
— Понимание истины одинаково для индийцев и европейцев. Предположительно, что путь к ней труднее для тех, кто поглощен мирской жизнью, но и они в состоянии преодолеть его. Поток, возникший в медитации, можно сохранить привычкой, также практикуя это. Тогда можно будет исполнять работу и вести активную жизнь в самом этом потоке; он не исчезнет, и, таким образом, не будет разницы между медитацией и внешней деятельностью. Если вы размышляете над вопросом «кто «Я»?», если вы начинаете понимать, что ни тело, ни ум, ни желания не являются вашей сущностью, вашим подлинным «Я», то сама привычка вопрошать в конце концов найдет ответ в глубинах вашего существа. — Это придет к вам само по себе как глубокое осознание.
Снова я взвешиваю его слова.
— Узнайте себя истинного, — продолжает он, — и тогда истина воссияет в вашем сердце, подобная солнечному свету. Ум освободится от беспокойства, и придет настоящее счастье, ибо счастье и истинное «Я» — одно. У вас не будет больше сомнений, когда вы однажды достигнете самоосознания.
Он поворачивает голову и вглядывается в дальний конец зала. Я понимаю, что он больше ничего не скажет. Так заканчивается наш последний разговор, и я поздравляю себя, что перед отъездом вытащил-таки его из скорлупы молчания.
***
Я оставляю его и неторопливо иду к тихому месту в джунглях, где проводил большую часть дня со своими записками и книгами. С наступлением сумерек я возвращаюсь в зал, ибо через час или два прибудет конная двуколка или повозка с буйволами и увезет меня от уединенного убежища мудреца.
От курильницы воздух благоуханен. Махарши полулежит под опахалом, но вскоре выпрямляется и принимает свою излюбленную позу. Он садится, скрестив ноги, правая ступня расположена на левом бедре, а левая ступня просто лежит под правым бедром. Я вспоминаю, что подобную позу показывал Брама, йог, живущий близ Мадраса, он называл ее «удобная поза». На самом деле это почти поза Будды, и она очень легко делается. Махарши, по обыкновению, опирается подбородком на правую ладонь, поставив локоть на колено; потом он внимательно смотрит на меня, но продолжает молчать. На полу перед ним — сделанный из тыквы кувшин для воды и бамбуковый посох. Это да еще полоска набедренной повязки — все его имущество на этой земле. Какой красноречивый комментарий нашему западному духу стяжательства!
Его глаза почти сияют, их взгляд постепенно становится как бы стеклянным и неподвижным; тело выпрямлено; голова чуть покачивается, затем успокаивается. Еще несколько минут — и я ясно вижу, как он вновь вошел в состояние транса, в котором он был, когда я впервые увидел его. Как странно наше расставание повторяет нашу встречу! Кто-то шепчет мне на ухо:
— Махарши входит в священный транс. Теперь бесполезно с ним разговаривать.
Тишина опускается на маленькое собрание. Медленно текут минуты, но тишина только углубляется. Я не религиозен, но не в силах противиться нарастающему благоговейному страху, который охватывает мой ум, так пчела не может сопротивляться благоухающему цветку. Зал пронизан тонкой, неуловимой и неясной силой, которая глубоко воздействует на меня. У меня нет сомнений, что центр этой мистической силы не кто иной, как сам Махарши.
Его глаза сияют поразительно ярко. Странные чувства просыпаются во мне. Эти блестящие очи словно проникают в сокровенные тайники моей души. Каким-то особенным образом я осознаю все, что он видит в моем сердце. Его непостижимый взгляд проникает в мои мысли, мои эмоции и мои желания; я беспомощен перед этим. Сначала этот смущающий взгляд тревожит меня; я испытываю смутную неловкость. Я чувствую, как он листает страницы моего позабытого прошлого. Он знает все, я уверен. Я не в силах бежать; да и не хочу этого. Некий возбуждающий любопытство намек на будущее благоденствие заставляет меня выдержать этот безжалостный взгляд.
А он тем временем продолжает улавливать слабости моей души, постигать мое пестрое прошлое, чувствовать смешанные эмоции, растаскивавшие меня в разные стороны. Но я ощущаю, что он понимает также, какое всепоглощающее стремление к поиску принудило меня оставить обычный путь и искать людей, подобных ему.
Телепатический поток между нами вдруг меняется, в это время мои глаза часто моргают, а его — остаются неподвижными. Я осознаю, как он соединяет мое сознание со своим и приводит мое сердце к тому состоянию звездного умиротворения, пребывая в котором он получает бесконечное наслаждение. В этом сверхъестественном покое меня охватывает чувство экзальтации и легкости. Время словно бы останавливается. Мое сердце освобождается от ноши забот. Я чувствую, что горечь гнева и меланхолия неудовлетворенного желания никогда больше не огорчат меня. В глубине моего существа появляется понимание того, что наш врожденный мудрый инстинкт, который заставляет человека смотреть вверх, который поощряет его к надежде, который поддерживает его в темные минуты жизни, — это истинный инстинкт, ибо сущность бытия добра. В этом прекрасном восторженном молчании остановившегося времени все печали и ошибки прошлого кажутся ничтожными мелочами, ибо мой дух захвачен духом Махарши и мудрость в настоящий момент — в зените. Что во взгляде этого человека? Что за волшебная палочка, которая пробуждает к жизни скрытый мир неожиданного великолепия перед моими глазами непосвященного?
Прежде я спрашивал себя, почему ученики остаются рядом с мудрецом годами, ведь беседы с ним редки, а удобств — очень мало, почему внешняя деятельность не привлекает их. Теперь я начинаю понимать — не мыслью, а молниеносным озарением, — что все эти годы они получали глубокое и безмолвное вознаграждение.
До сих пор все в зале находились в полной неподвижности. Наконец кто-то тихо поднимается и выходит. За ним следует другой, и еще один, и, наконец уходят все.
Я один с Махарши! Никогда прежде такого не случалось. Его глаза начинают меняться; они сужаются до острия булавки. Эффект похож на изменение отверстия диафрагмы в линзах камеры. Все сильнее и поразительнее напряженный блеск между его веками, которые теперь почти закрыты. Неожиданно мое тело словно исчезает, и мы оба оказываемся в пространстве!
Это критический момент. Я колеблюсь — и решаю нарушить волшебные чары. Это решение приносит силу, и я снова возвращаюсь назад, в плоть, а затем — в зал.
Он не говорит ни слова. Я беру себя в руки, смотрю на часы и тихо поднимаюсь. Час отъезда настал.
На прощание я склоняю голову. Мудрец молча принимает жест. Я произношу несколько слов благодарности. Он снова молча кивает.
Я мешкаю на пороге, уходя с неохотой, хотя слышу звон колокольчика с улицы. Приехала повозка, запряженная буйволами. Еще раз я поднимаю руки, сложив ладони.
И мы расстаемся.

Глава 15
СТРАННАЯ ВСТРЕЧА

***
Через несколько дней мой корабль отправится в Европу, заскользив по зеленовато-синим волнам Аравийского моря. Однажды на борту я мысленно попрощаюсь с философией и выброшу в воды забвения свою мечту о восточном поиске. Никогда больше я не положу свои время, мысли, энергию и деньги на алтарь поиска фальшивых мастеров.
Но все тот же ментальный голос вновь упорно тревожит меня. «Глупец! — летит ко мне презрительное. — Так это же будет бесполезный результат стольких лет исследований и надежд! Неужели ты пошел по той же дороге, что и другие, забыв все, чему научился, утопил лучшие чувства в жестоком эгоизме и чувственности? Берегись! Твое ученичество свело тебя с ужасными учителями; бесконечные размышления содрали внешний лоск с твоего существования, непрерывная деятельность подстегнула тебя кнутом, и духовное одиночество изолировало твою душу. Думаешь, ты избежишь результатов этого контракта? Нет, они наложили на тебя невидимые путы».
Меня бросает от одного настроения к другому, когда я смотрю на гроздья звезд, заполнившие восточное небо. Я пытаюсь спастись от безжалостного внутреннего голоса, ссылаясь на беспомощность и неудачи.
Голос отвечает: «Ты уверен, что ни один из людей, встреченных в Индии, не может быть Учителем, которого ты ищешь?»
Длинная галерея лиц и характеров проходит перед моим мысленным взором: вспыльчивые северяне, безмятежные южане, нервно-эмоциональные восточные жители и суровые молчаливые маратхи Запада; лица дружелюбные и злые, глупые и мудрые, опасные и непроницаемые.

стр. 1
(из 2 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>