<< Предыдущая

стр. 134
(из 208 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Булгаков и мы университета, а в 1918 г. вместе с мужем перебралась в Москву, а затем в Самару,
Булгаковедение где учительствовала. У Б. с Земским было три дочери. Б. умерла в 1971 г. от
гипертонической болезни.
Рукописи
Фотогалереи
Б. была очень близка с братом Михаилом, особенно в годы юности. Она вела
Сообщество Мастера
подробный дневник, а впоследствии собиралась писать биографию писателя. В
Клуб Мастера 1910-е годы у Б. с братом происходили частые споры "на мировые темы".
Новый форум
25 марта 1910 г. она записала в дневнике: "Теперь о религии... Нет, я чувствую, что
Старый форум
не могу еще! Я не могу еще писать. Я не ханжа, как говорит Миша. Я идеалистка,
Гостевая книга
оптимистка... Я - не знаю... - Нет, я пока не разрешу всего, не могу писать. А эти
СМИ о Булгакове
споры, где Иван Павлович (Воскресенский, впоследствии - второй муж В. М.
СМИ о БЭ
Булгаковой) и Миша защищали теорию Дарвина и где я всецело была на их стороне
Лист рассылки
- разве это не признание с моей стороны, разве не то, что я уже громко заговорила,
Партнеры сайта
о чем молчала даже самой себе, что я ответила Мише на его вопрос: "Христос - Бог,
Старая редакция сайта по-твоему?" - Нет!"
Только, когда теперь меня спросят о моих личных чувствах, о моем отношении к
Библиотека
вере, я отвечу, как Иван Павлович: "Это интервью?" и замолчу (позднейшее
Собачье сердце
примечание Б.: "Иван Павлович был, по-видимому, совершенно равнодушен к
(иллюстрированное)
религии и спокойно атеистичен и вместе с тем глубоко порядочен в самой своей
Остальные произведения
сущности, человек долга до мозга костей")... Я не знаю! Я не знаю. Я не думаю... Я
Книжный интернет-
больше не буду говорить... Я боюсь решить, как Миша (позднейшее примечание Б.:
магазин
"неверие")... я тороплюсь отвечать, потому что кругом с меня потребовали ответа -
Лавка Мастера
только искренно я ни разу, - нет, раз - говорила... решить, решить надо! А тогда... - Я
не знаю... Боже! Дайте мне веру! Дайте, дайте мне душу живую, которой бы я все
рассказала".

По тону записей Б. чувствуется, что она гораздо более страстно переживала
вопросы веры и неверия, тогда как Булгаков в то время был ближе к "спокойному
атеизму" И. П. Воскресенского, и это спокойствие сохранялось и в его позднейших
колебаниях между верой и неверием. Он сознавал себя человеком со слабой волей,
для которого Бог - лишь еще одна возможная опора в жизни (см.: Христианство).

Разговоры с сестрой о вечном продолжались. На Рождество 1912 г. Б. приехала в
Киев из Москвы и 22 декабря 1912 г. зафиксировала в дневнике: "...Долго говорила
сегодня с Сашей (А. П. Гдешинским (1893-1951), киевским другом Булгакова) и
Мишей и натолкнулась на массу интересного... Конечно, они значительно
интересней людей, с которыми я сталкиваюсь в Москве, и я бесконечно рада, что
могу снова с ними говорить, спорить, что тут воскресают старые вопросы, которые
надо выяснять, в новом ярком освещении".

28 декабря 1912 г. она передала суть этих споров: "Теперь мне надо разобраться во
всем, да нет времени: гений, эгоизм, талантливость, самомнение, наука, ложные
интересы, права на эгоизм, широта мировоззрения и мелочность, вернее, узость,
над чем работать, что читать, чего хотеть, цель жизни, свобода человеческой
личности, дерзнуть или застыть, прежние идеалы или отрешение от них,
непротивление злу - сиречь юродивость, или свобода делания хотя бы зла во имя
талантливости, эрудиция и неразвитость, мошенничество или ошибка... Все эти
вопросы, заглохшие в Москве... воскресли тут ярко и ново, т. к. развила меня Москва
- с новой силой под влиянием разговоров с Мишей, встречи с одним из
интереснейших людей, которых я когда-либо видела, моей давнишней
инстинктивной симпатией - Василием Ильичом Экземплярским (в примечании,
сделанном 8 декабря 1960 г. Б. пояснила: "Брат задел в сестре ряд глубоких
вопросов, упрекая ее в том, что она не думает над ними и не решает их,
взбудоражил ее упреками в застое"). Миша недавно в разговоре поразил меня
широтой и глубиной своего выработанного мировоззрения - он в первый раз так
разоткровенничался, - своей эрудицией, не оригинальностью взглядов, - многое из
того, что он говорил, дойдя собственным умом, для меня было довольно старо, - но
оригинальностью всей их компоновки и определенностью мировоззрения. Правда, с
моим "юродивым" благодушием (соединяю два Мишины термина) я не могу
согласиться с ним, но это не оттого, что я понимаю: нет, но он "дерзнул" (хоть на
словах пока, - он бесконечный теоретик, как правильно заметил Саша), а у меня не
хватает силы пока даже дерзнуть подумать, и я молчу, и это мое бессилие мне не
больно, а нудно - скучно и тяжело ложится на душу... Плохо мне и потому, что,
благодаря моей дряблости, может быть, у меня такая широкая, такая с некоторых
точек зрения преступная терпимость (здесь в 1960 г. Б. сделала важное
примечание: "У Миши терпимости не было") к чужим мнениям и верованиям, такая
податливость и гибкость в их понимании... У Миши этого нет совершенно, да и у
других ни у кого я этого не замечала. У Миши есть вера в свою правоту или желание
этой веры, а отсюда невозможность или нежелание понять окончательно другого и
отнестись терпимо к его мнению. Необузданная сатанинская гордость,
развивавшаяся в мыслях все в одном направлении за папиросой у себя в углу, за
односторонним подбором книг, гордость, поднимаемая сознанием собственной
недюжинности, отвращение к обычному строю жизни - мещанскому и отсюда "права
на эгоизм" и вместе рядом такая привязанность к жизненному внешнему комфорту,
любовь, сознательная и оправданная самим, к тому, что для меня давно утратило
свою силу и перестало интересовать. Если б я нашла в себе силы позволить себе
дойти до конца своих мыслей, не прикрываясь другими и всосанным нежеланием
открыться перед чужим мнением, то вышло бы, я думаю, нечто похожее на Мишу по
"дерзновению", противоположное в некоторых пунктах и очень сходное во многом; -
но не могу: не чувствую за собой силы и права, что главней всего. И безумно
хочется приобрести это право, и его я начну добиваться... И конечно, если выбирать
людей, с которыми у меня могло бы быть понимание серьезное, то первый, кому я
должна протянуть руку, - это Миша. Но он меня не понимает, и я не хочу идти к
нему, да пока и не чувствую потребности, гордость обуяла... Одна справлюсь,
справлюсь, справлюсь. И добьюсь права перед собой прежде всего, потом перед
другими... Правда, Мишка откровенней всех со мною, но все равно... Миша стал
терпимее к маме - дай Бог. Но принять его эгоизма я не могу, может быть, не смею,
не чувствую за собою прав. А выйдет ли из меня что-нибудь - Бог весть?.. Во всяком
случае я начну действовать, но опять-таки не могу, как Миша, в ожидании заняться
только самим собой, не чувствую за собой прав..."

В позднейшем комментарии Б. связала булгаковские взгляды с влиянием Фридриха
Ницше (1844-1900): "Тогда Ницше читали и толковали о нем. Ницше поразил
воображение неокрепшей молодежи".

Булгаков явно отвергал проповедь ненасилия Льва Толстого (1828-1910), считал ее
"юродивой". В "Мастере и Маргарите" проблема "свободы делания хотя бы зла во
имя талантливости" вновь встала в связи с образом Воланда и его отношений с
Мастером. Герой вынужден принять помощь сатаны во имя сохранения своего
творческого гения. Вопрос, поднимаемый в юношеские годы в спорах с Б., Булгаков
осмысливал теперь в контексте своих отношений с И. В. Сталиным,
предоставившим автору "Мастеру и Маргариты" возможность работать, но
запретившим ему покидать страну и обнародовать свои произведения (в одном из
черновых набросков Воланд предупреждал Мастера: "Ты не покинешь свой приют").

Упоминаемый Б. религиозный философ, профессор Киевской Духовной Академии и
друг А. И. Булгакова В. И. Экземплярский (1875 - 1933) повлиял своими трудами и
на замысел последнего булгаковского романа. В 1911 г. он был изгнан с кафедры
нравственного богословия за статью "Л. Н. Толстой и св. Иоанн Златоуст в их
взгляде на жизненное значение заповедей Христовых", где утверждал, что
прошедшая через толстовское сознание "часть истины уже с первых веков
христианства заключена в творениях великих провозвестников церковного учения".
Сам же Толстой, по мнению философа, был "живой укор нашему христианскому
быту и будитель христианской совести".

Вскоре после Октябрьской революции на заседании Киевского Религиозно-
просветительского общества он сделал доклад "Старчество", и высказанные в нем
мысли были созвучны спорам Б. со своим братом. Автор "Старчества" утверждал: "...
С точки зрения христианского идеала, все главные устои древнего мира должны
были быть осуждены. Так, например, чужд евангельскому духу был весь тогдашний
строй государственной жизни, как, впрочем, таким он остается и до наших дней.
Евангелие со своим заветом непротивления злу, проповедью вселенской любви,
запрещением клятвы, убийства со своим осуждением богатства и т. д. - все эти
заветы, если бы были даже осуществлены в жизни, должны были повести к
крушению империи. Без армии, без узаконенного принуждения в государственной
жизни, без штыков, без судов, без забот о завтрашнем дне государство не может и
дня просуществовать. Не менее велик был разлад и между Евангелием и
человеческим сердцем самого доброго язычника. Все отдать, всем пожертвовать,
возненавидеть свою жизнь в мире, распяться со Христом, отказаться от всей почти
культуры, созданной веками, - все это было неизмеримо труднее, чем поклониться
новому Богу, все это должно было казаться безумием, а не светом жизни. Здесь
источник такого отношения к евангельскому идеалу жизни в истории христианского
общества, когда евангельский идеал был сознательно или бессознательно отнесен
в бесконечную высь неба, а от новой религии потребовала жизнь самого
решительного компромисса, вплоть до освящения всех почти форм языческого
быта, совершенно независимо от их соответствия духу и букве Евангелия".

Экземплярский принимал те положения толстовского учения, которые не
противоречили православию, в том числе идею "заражения добром", изначально
доброй сущности всех людей и непротивления злу. У Булгакова же проповедь
Иешуа Га-Ноцри о добрых людях приводит Понтия Пилата к убийству Иуды из
Кириафа.

У Толстого в "Войне и мире" (1863-1869) славившийся своею жестокостью маршал
Луи Никола Даву (1770-1823) во время допроса почувствовал в Пьере Безухове
человека, как и он сам, и это невольное сочувствие, установившаяся между ними
человеческая связь избавила арестанта от расстрела. В "Мастере и Маргарите"
такое же сочувствие к Иешуа испытывает Пилат, но это не мешает прокуратору
отправить Иешуа на казнь. У Булгакова, как и у В. И. Экземплярского, Га-Ноцри
принимают за безумца, а не за носителя света жизни.

Автор "Старчества" прославлял тех, что достигли евангельского идеала в
монашестве, удалившихся в пустыни, что "презрели мир до конца и всю свою жизнь
посвятили исканию Царства Божия и правды Его на земле". Экземплярский
цитировал слова аввы Дорофея своему ученику: "Не скорби, тебе не о чем
беспокоиться; каждый продавший себя в послушание отцам имеет такое
беспечалие и покой". Булгаков еще в 1923 г. в фельетоне "Киев-город" с грустной
иронией вспоминал те легендарные времена, окончившиеся в 1917 г., "когда в садах
самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение". В
последнем булгаковском романе Мастеру и Маргарите приходится "продавать себя
в послушание" не святым старцам, а дьяволу Воланду, чтобы вновь обрести
"беспечалие и покой".

Метания Б. по вопросу веры сочетались с симпатиями ее и ее мужа к революции.
Первая жена Булгакова, Т. Н. Лаппа вспоминала, что в 1916 г., когда она собиралась
к мужу в госпиталь на Юго-Западный фронт, Б. дала ей пачку революционных
листовок для распространения среди солдат. Булгаков, когда узнал, эту затею не
одобрил, и прокламации были сожжены в печке.

Б. была одной из первых, кому Михаил признался в своем намерении стать
писателем. 28 декабря 1912 г. она записала в дневнике: "Хорошую мне вещь
показывал сегодня Миша (свои литературные наброски-замыслы) - хорошо и
удивительно интересно! ...Миша хорошо пишет". К этой записи 8 декабря 1960 г. Б.
сделала следующее примечание: "В этот вечер старший брат прочел сестре свои
первые литературные наброски-замыслы и сказал: "Вот увидишь, я буду
писателем".

Б. с юности испытывала тягу к литературе, училась на филологическом факультете.
В ее дневниковой записи от 8 января 1913 г. есть характеристика булгаковской речи:
"Смесь остроумных анекдотов, метких резких слов, парадоксов и каламбуров в
Мишином разговоре; переход этой манеры говорить ко мне... Мишины красивые
оригинальные проповеди".

И в последующие годы Б. оставалась среди сестер и братьев едва ли не самым
близким Булгакову человеком. 3 октября 1917 г. он писал ей из Вязьмы: "Вообще
обращаюсь к тебе с просьбой - пиши, если только у тебя есть время на это, почаще
мне. Для меня письма близких в это время представляют большое утешение". А в
апреле 1921 г. Булгаков, размышлявший о возможной эмиграции, сообщал сестре
из Владикавказа: "Посылаю кой-какие вырезки и программы... Если я уеду и не
увидимся, - на память обо мне".

Осенью 1921 г. муж Б. А. М. Земский приютил Булгакова в их квартире No50 в доме
No10 по Б. Садовой (см.: Нехорошая квартира). В связи с предстоящим приездом
брата Б. из Киева писала мужу в Москву 23 сентября 1921 г.: "А новая комбинация с
мукой такая: у Миши с Тасей (Т. Н. Лаппа) ничего нет, и как они будут жить в Москве,
пока Михаил устроится, я не представляю. Приходится поэтому отдать им половину
того, что мы получили от мамы (ржаной муки). Мама тоже сторонница этой
комбинации..."

В январе 1922 г. Булгаков побуждал Б. отправить из Киева несколько
корреспонденций в "Торгово-Промышленный Вестник", где заведовал хроникой,
однако к концу месяца это издание потерпело крах. Весной 1923 г. Булгаков
сообщал Б., уже вернувшейся к тому времени вместе с А. М. Земским в Москву:
"Живу я, как сволочь - больной и всеми брошенный. Я к Вам не показываюсь
потому, что срочно дописываю 1-ую часть романа; называется она "Желтый
прапор" (ранняя редакция "Белой гвардии")".

26 ноября 1926 г. Булгаков стал крестным отцом младшей дочери Б. Елены, о чем
сохранилась его записка Б. от 24 ноября 1926 г.: "Милая Надя, Буду крестить. В
пятницу (26-го) в 12 ч. дня жду Лелю (Е. А. Булгакову, которая была крестной
матерью)". В феврале и октябре 1927 г. брат доставал Б. билеты на "Дни Турбиных",
а 3 марта 1928 г. специальной запиской известил ее о том, что скоро будет читать
"Бег".

Б. была дружна со второй булгаковской женой, Л. Е. Белозерской, однако с третьей
женой, Е. С. Булгаковой, отношения не сложились. Возможно, поэтому Булгаков не
пришел на первые, последовавшие за его браком с Е. С. Булгаковой именины
сестры. Брат послал ей 1 октября 1933 г. специальное письмо с извинениями со
ссылкой на нездоровье и просьбой не сердиться на то, что "редко даю знать о себе",
а также 100 рублей ее детям.

Е. С. Булгакова в своем дневнике отзывалась о Б. достаточно нелестно. 11 декабря
1933 г. она записала: "Приходила сестра М. А. - Надежда. Оказывается, она в
приятельских отношениях с тем самым критиком Нусиновым, который в свое время
усердно травил "Турбиных", вообще занимался разбором произведений М. А и, в
частности, написал статью (очень враждебную) о Булгакове для Литературной
энциклопедии. Так вот, теперь энциклопедия переиздается, Нусинов хочет
пересмотреть свою статью и просит для ознакомления "Мольера" и "Бег".
В это же время - как Надежда сообщает это - звонок Оли (О. С. Бокшанской,
сестры Е. С. Булгаковой) и рассказ из Театра:
- Кажется, шестого был звонок в Театр - из Литературной энциклопедии. Женский
голос: - Мы пишем статью о Булгакове, конечно, неблагоприятную. Но нам
интересно знать, перестроился ли он после "Дней Турбиных"?
Миша:
- Жаль, что не подошел к телефону курьер, он бы ответил: так точно, перестроился
вчера в 11 часов. (Надежде): - А пьес Нусинову я не дам.
Еще рассказ Надежды Афанасьевны: какой-то ее дальний родственник по мужу,
коммунист, сказал про М. А. - Послать бы его на три месяца на Днепрострой, да не
кормить, тогда бы он переродился.
Миша:
- Есть еще способ - кормить селедками и не давать пить (такой способ в
гоголевском "Ревизоре" (1836) практиковал городничий по отношению к неугодным
купцам)".

По этой записи уже видно некоторое отчуждение, возникшее между братом и
сестрой, которая, как и ее муж, в большей мере готова была идти на компромисс с
существовавшей властью и ее адептами, вроде И. М. Нусинова, попавшего в
булгаковский список критиков и писателей, участвовавших в кампании против "Дней
Турбиных". 25 февраля 1937 г. - еще одна раздраженная запись Е. С. Булгаковой:
"Вечером звонок Надежды Афанасьевны. Просьба - прочесть роман какого-то
знакомого. Ну, как не понимать, что нельзя этим еще загружать!"

Елена Сергеевна даже не поставила Б. в известность о последней болезни мужа. В
дневнике Б. связанные с этим события изложены в записи от 8 ноября 1939 г.: "Оля

<< Предыдущая

стр. 134
(из 208 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>