<< Предыдущая

стр. 158
(из 208 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

сомневался.

У Булгакова же шизофрения Ивана Бездомного, развившаяся после встречи с
Воландом на Патриарших и гибели Берлиоза, описана клинически точно. Однако
автор "Мастера и Маргариты", как и почитаемый им Эрнст Теодор Амадей Гофман
(1776-1822), рациональным объяснением не исчерпывает всего происходящего в
художественном пространстве произведения, что, однако, не свидетельствует о
наклонности к мистицизму. В сохранившейся в архиве Булгакова статье И. В.
Миримского (1908-1962) "Социальная фантастика Гофмана", опубликованной в No 5
журнала "Литературная учеба" за 1938 г., писатель подчеркнул следующие строки:
"...цитируются с научной серьезностью подлинные сочинения знаменитых магов и
демонолатров (специалистов по демонологии), которых сам Гофман знал только
понаслышке. В результате к имени Гофмана прикрепляются и получают широкое
хождение прозвания, вроде спирит, теософ, экстатик, визионер и, наконец, просто
сумасшедший. Сам Гофман, обладавший, как известно, необыкновенно трезвым и
практическим умом, предвидел кривотолки своих будущих критиков..."

По свидетельству близкого друга Булгакова драматурга Сергея Александровича
Ермолинского (1900-1984), автор "Мастера и Маргариты" однажды успешно
разыграл его с помощью этой статьи, просто заменяя фамилию "Гофман" на
"Булгаков" - настолько все сказанное о немецком романтике казалось писателю
подходящим к нему самому. Ермолинскому умирающий друг категорически заявил:
"...Я не церковник и не теософ, упаси боже..."

М. таких слов никогда бы не произнес. Автор "Ангела Западного окна", искренне
убежденный в том, что духовная гармония принципиально недостижима в пределах
земного бытия, в последние годы жизни был приверженцем махаянистской ветви
буддизма и в своих романах стремился показать возможность достижения подобной
гармонии в некоем "третьем мире", за границей как бытия, так и инобытия.

Для Булгакова мистическое в "Мастере и Маргарите" было лишь литературным
приемом, что он и подчеркнул в письме Правительству от 28 марта 1930 г., указав
на "выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я -
МИСТИЧЕСКИЙ ПИСАТЕЛЬ), в которых изображены бесчисленные уродства
нашего быта..."

Для М. же мистическое было не приемом литературы, а способом преобразования
собственного бытия.

« Назад Наверх




© 2000-2004 Bulgakov.ru
Сделано в студии FutureSite
От редакции
:: А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н П Р С Т Ф Х Ч Ш Ю Я :: А-Я ::
5.06.2004
Новая редакция
Булгаковской
Энциклопедии »»» "Минин и Пожарский"
Архив публикаций
Энциклопедия
" инин и Пожарский" - либретто оперы. При жизни Булгакова не ставилось и не
Биография (1891-1940)
публиковалось (в конце 1938 г. русские сцены М. и П. прозвучали по всесоюзному
Персонажи
радио). Впервые опубликовано: Музыка России. Вып. 3. М., Советский композитор,
Произведения
1980.
Демонология
Великий бал у Сатаны Музыку для М. и П. написал композитор и музыковед Борис Владимирович Асафьев
(псевдоним: Игорь Глебов) (1884-1949), впоследствии ставший академиком АН
Булгаковская Москва
СССР и председателем правления Союза советских композиторов.
Театр Булгакова
Родные и близкие
Асафьеву принадлежит замысел оперы М. и П. В один из приездов в Москву из
Философы
Ленинграда, где он тогда жил, композитор был приглашен за кулисы Большого
Булгаков и мы Театра главным дирижером и художественным руководителем Самуилом
Абрамовичем Самосудом (1884-1964). Асафьев, просматривая старые занавесы,
Булгаковедение
обратил внимание, что на одном из них, значившимся в списке как "Въезд Михаила
Рукописи
Романова в Кремль", на самом деле изображен "Въезд князя Дмитрия Пожарского и
Фотогалереи
Козьмы Минина-Сухорука в Кремль", и решил, что это хороший сюжет для оперы.
Сообщество Мастера
Самосуд загорелся идеей новой постановки.
Клуб Мастера
Обратиться к Булгакову для создания либретто им посоветовал театральный
Новый форум
художник Владимир Владимирович Дмитриев (1900-1948), давно друживший с
Старый форум
писателем (в 1928 г. он сделал эскизы декораций для "Бега", а в 1930-1931 гг. - для
Гостевая книга
мхатовской инсценировки "Мертвых душ").
СМИ о Булгакове
СМИ о БЭ
16 июня 1936 г. третья жена Булгакова Е. С. Булгакова сделала в дневнике
Лист рассылки
следующую запись: "Композитор Б. Асафьев - с предложением писать либретто (а
Партнеры сайта
он - музыку) оперы "Минин и Пожарский". Это - сватовство Дмитриева. М. А. говорил
Старая редакция сайта
с Асафьевым уклончиво - Асафьев вообще понравился ему - он очень умен, остер,
зол. Но после ухода Асафьева сказал, что писать не будет, не верит ни во что".
Библиотека
(Драматург находился в депрессии после снятия, за три месяца до визита
Собачье сердце
композитора, "Кабалы святош"). На следующий день к Булгакову явился сам С. А.
(иллюстрированное)
Самосуд, о чем свидетельствует запись Е. С. Булгаковой от 17 июня 1936 г.: "Днем -
Остальные произведения
Самосуд, худрук Большого театра, с Асафьевым. Самосуд, картавый, остроумный,
Книжный интернет-
напористый, как-то сумел расположить к себе М. А., тут же, не давая опомниться М.
магазин
А., увез нас на своей машине в дирекцию Большого театра, и тут же подписали
Лавка Мастера
договор".

Договор с Асафьевым на музыку к М. и П. был подписан четырьмя днями позднее -
21 июня 1936 г. 6 июля 1936 г. Булгаков закончил черновик, а 20 июля - первую
редакцию либретто. 23 июля композитор получил текст и начал работу над музыкой.
В период с 8 по 16 октября 1936 г. был написан клавир, о чем Асафьев известил
Булгакова телеграммой. Но в Большом театре готовились к постановке опер
"Руслан и Людмила" (1842) М. И. Глинки (1804-1857) и "Поднятая целина" (1937) И.
И. Дзержинского (1909-1978), поэтому к работе над М. и П. не приступали.

К тому времени, с 1 октября 1936 г., Булгаков, покинувший МХАТ, уже работал
консультантом-либреттистом Большого театра. Руководство театра либретто
одобрило, но вместе с Комитетом по делам искусств потребовало усилить
патриотическое звучание оперы и дополнительно написать еще две картины с
массовыми народными сценами. Так появились картины "Двор дома Минина в
Нижнем Новгороде" и "Площадь в Костроме. Двор воеводы", а число картин
возросло с 7 до 9.

Закончить музыку к М. и П. председатель Комитета по делам Искусств Платон
Михайлович Керженцев (Лебедев) (1881-1940) в письме к Асафьеву от 1 марта 1937
г. просил к середине марта. Однако тут пошли слухи о переносе постановки М. и П.
в филиал, что не устраивало композитора. 12 марта 1937 г. он писал Булгакову: "По
всем данным опера не идет. По другим же слухам ее уже сослали в филиал.
Очевидно, массовые сцены будут купюрованы? Когда у меня был Платон
Михайлович и восторженно описывал мне, какой он сценически представляет себе
нашу оперу с точки зрения политической значимости тематики, я все время ощущал
большой размах, большой план и, следовательно, сцену Большого театра. Но если
это мечты, если Большой театр не для меня, то ведь тогда, действительно, надо
пересмотреть всю оперу и многое переделать в сторону большей экономии
массовых сцен, усилить интимно-лирический элемент (или просто его воссоздать),
уменьшить число действующих лиц и т. д., и т. д. Словом, эти слухи о филиале
изнуряют и подтачивают мою творческую энергию едва лишь менее, чем сознание,
что опера совсем не пойдет, к чему я все время стараюсь себя приучить".

И композитор, и либреттист не были уверены, что им удастся увидеть М. и П. на
сцене. 7 апреля 1937 г., согласно записи Е. С. Булгаковой, драматурга вызвал
сотрудник ЦК А. И. Ангаров (20 августа 1937 г. его арестовали): "Разговор был, по
словам М. А., тяжкий по полной безрезультатности. М. А. рассказывал о том, что
проделали с "Пушкиным" (здесь речь идет об иске Харьковского театра русской
драмы, требовавшего от Булгакова вернуть аванс за пьесу под предлогом, что пьеса
не была разрешена к постановке; 2 апреля 1937 г. Булгаков выиграл дело в суде,
доказав, что пьеса разрешена Главреперткомом), а Ангаров отвечал в таком плане,
что он хочет указать М. А. правильную стезю. Говоря о "Минине", сказал: - Почему
вы не любите русский народ? - и добавил, что поляки очень красивые в либретто".

Партийные деятели, быстро перестроившиеся с интернационального лада на
патриотический, теперь подозревали Булгакова и Асафьева в чересчур
привлекательном изображении "врагов", которыми теперь вместо "эксплуататоров"
стали поляки. В этом тоже была одна из причин задержки с постановкой М. и П.

И Асафьев, и Булгаков ощущали свое одиночество в литературно-театральном и
музыкальном мире. Композитор в письме драматургу от 23 июля 1936 г. жаловался:
"Уверяю Вас, в моей жизни бывали "состояния", которые дают мне право
сопереживать и сочувствовать Вам: ведь я тоже одиночка. Композиторы меня не
признают... Музыковеды, в большинстве случаев, тоже. Но я знаю, что если бы
только здоровье, - все остальное я вырву у жизни". А 7 апреля 1937 г. Е. С.
Булгакова отметила, что "М. А. смотрит на свое положение безнадежно, что его
задавили, что его хотят заставить писать так, как он не будет писать".

24 марта 1937 г. Булгаков заверял Асафьева, что "несмотря на утомление и мрак, я
неотрывно слежу за "Мининым" и делаю все для проведения оперы на сцену". 20
апреля 1937 г., как отметила в своем дневнике Е. С. Булгакова, был арестован
директор Большого театра В. И. Мутных, что, по всей вероятности, также повлияло
на задержку постановки М. и П. 10 мая 1937 г. Булгаков сообщил об этом
композитору ("о том, что Мутных уже не директор Большого театра и арестован, Вы,
конечно уже знаете") и предупредил о другом, еще более грозном обстоятельстве:
"На горизонте возник новый фактор, это - "Иван Сусанин", о котором упорно
заговаривают в театре (имеется в виду новая редакция оперы М. И. Глинки "Жизнь
за царя" (1836), искусственно очищенная от монархических мотивов и поставленная
в Большом театре 21 февраля 1939 г.; новый текст либретто вместо прежнего,
созданного бароном Егором Розеном (1800-1860), написал Сергей Городецкий (1884-
1967). Если его двинут, - надо смотреть правде в глаза, - тогда "Минин" не пойдет.
"Минин" сейчас в реперткоме. Керженцев вчера говорил со мной по телефону, и
выяснилось, что он не читал окончательного варианта либретто".

Накануне отправки этого письма, 9 мая 1937 г., Е. С. Булгакова отметила: "Петя
(художник П. В. Вильямс (1902-1947) сказал, что М. А. предложат писать либретто
на музыку Глинки ("Жизнь за царя"). Это - после того как М. А. написал "Минина"!"

В письме от 10 мая 1937 г. и в нескольких следующих за ним посланиях Булгаков
настойчиво уговаривал Асафьева приехать в Москву и повлиять на судьбу оперы.
15 декабря 1937 г. композитор прислал крайне подавленное письмо: "Вчера мне
сообщили из здешнего Радио, что на их просьбу исполнить в виде обычного для них
монтажа, как это принято делать с операми, "Минина", им ответили из Всесоюзного
комитета сухим безапелляционным отказом. Смысл отказа: "опера не утверждена,
еще пишется и до постановки в Большом театре ее исполнять нельзя...
Очевидно, я видел во сне, что я написал "Минина", что еще в прошлом году ее
слушали и не отвергли (об этом напечатали), далее, что с марта я сделал по Вашей
дополнительной редакции дополнительные сцены, которые давно сданы Большому
театру. Я не раз обо всем этом писал Керженцеву... Пишу Вам, чтобы выяснить
следующее: Если по мнению комитета опера "Минин" еще пишется, то значит и
надо что-то писать, т.е. что-то вновь переделывать. Так не знаете ли Вы: что?!..
Правда, я догадываюсь, что Вам рекомендуется не общаться со мной, но ведь
речь идет не о каком-либо новом Вашем либретто. Может быть, надо просто забыть
и уничтожить "Минина"? Что ж, я готов. Я же просил вернуть мне клавир и
освободить Ваш текст от моей музыки. Тогда и я буду свободен и Вы".

Асафьев в тот момент ощущал себя как бы полуопальным и подозревал, что личная
неприязнь к нему где-то "наверху" тормозит постановку. Е. С. Булгакова 16 декабря
1937 г. так прокомментировала это письмо: "...Сплошная истерика... Чувствуется,
что издерган до последней степени", а 24 декабря отметила: "М. А. кто-то говорил,
что Асафьева хотят отодвинуть от "Минина", его музыка не нравится многим".

20 декабря 1937 г. Булгаков известил Асафьева: "14 декабря я был приглашен к
Керженцеву, который сообщил мне, что докладывал о работе над "Мининым", и тут
же попросил меня в срочном порядке приступить к переделкам в либретто, на
которых он настаивает. Кратко главное:
а) Расширение Минина (ария, которую можно отнести к типу "О поле, поле... ")
б) Противодействие Минину в Нижнем.
в) Расширение роли Пожарского.
г) Перенесение финала оперы из Кремля на Москву-реку-мост.
Что же предпринимаю я? Я немедленно приступаю к этим переделкам..."

Более пространно изложил эти требования сам Керженцев в письме Асафьеву 20
декабря 1937 г. (копии его были отправлены Булгакову и Самосуду): "Моя тема
снова "Минин и Пожарский". На днях я еще раз имел возможность беседовать об
этом с руководящими товарищами (по их инициативе). Меня спросили, как
подвигается опера. Думаю, это даст Вам новый толчок, чтобы работать над
"Мининым и Пожарским".
На днях я имел длительную беседу с Булгаковым, указав ему, что именно либретто
требует дополнения и развертывания.
Основное - это более широко и полно дать образ Минина, как героического
народного вождя, дорисовать образ Пожарского, как доблестного честного воина,
дать более развернутые и осложненные характеристики другим действующим
лицам, более развернуто дать массу. Создать некоторые, не то что конфликты, но
какое-то осложнение и разногласие в позициях Пожарского и Минина в Костроме.
Например, что Пожарский несколько осторожен, требует выжидания в Костроме,
чтобы подтянуть силы, а Минин более политически прозорлив, требует
быстрейшего наступления на Москву, учитывая, что силы Ополчения пополнятся в
процессе похода на Москву, и сознавая важность быстрого военного удара.
Я считаю необходимым, чтобы был написан полноценный политический монолог-
ария для Минина, что-то вроде "О, дайте, дайте мне свободу" из "Князя Игоря". Это
должна быть ария Минина соло, скажем, ранним утром на берегу Волги, где он поет
о Волге, о народе угнетенном, о стране, опустошенной иноземцами.
Эта ария должна показать его как человека широкого политического кругозора,
который болеет не за свою губернию, а за всю страну. Волга - это олицетворение
большей части Руси. Это должна быть центральная героическая ария.
Я указал Булгакову, что в пьесе "Козьма Минин" Островского есть подобный
монолог, где много хорошего, что можно позаимствовать. Вот над этой арией я
прошу Вас особенно поработать. Это должно быть кульминацией. Думаю, что можно
вставить ее в самом начале Новгородских сцен до веча.
Сцену веча тоже надо осложнить какими-то противодействиями, оппозицией
боярской верхушки и каких-то их приспешников, сделать более драматической,
иначе получается, что с первых слов Минина все с ним согласны, что не
соответствует исторической правде.
Хорошо бы в оперу ввести еще две-три народные песни. Одну, например, против
бояр, попов и гнета, под которым живет народ на Руси. Другую - какую-нибудь
издевательскую против поляков, чтобы она имела острое политическое звучание
для нашего времени. Она должна прохватить панов, их пустозвонство, сказать, что
их вышибли из Руси и никогда их нос сюда не сунется. Третью - какую-то массовую
волжскую, что ли, широкого размаха, показывающую мощь, удаль, талантливость
русского народа. На массовые песни тоже прошу обратить особое внимание.
Я еще раз перечитал либретто Булгакова и считаю, что в основном оно очень не
плохое, но еще схематично и требует значительной доработки. Ведь размер оперы
пока что получился маленький. Конечно, надо еще проверить хронометраж, но все-
таки усиление сцен в Нижнем, Костроме и у Москвы будет весьма важно.
Равным образом, требуется как-то иначе разрешить финал, чтобы он не был похож
на финал "Ивана Сусанина". Я говорил т. Булгакову, что, может быть, нам сделать

<< Предыдущая

стр. 158
(из 208 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>