<< Предыдущая

стр. 174
(из 208 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

(иллюстрированное)
передней. Хозяин вваливался в черно-бурой лисе, сверкая миллионом снежных
Остальные произведения
блесток, пахнущий мандаринами, сигарами, духами, лимонами, бензином,
Книжный интернет-
одеколоном, сукном, и голос его, как командная труба, разносился по всему жилищу.
магазин
Лавка Мастера
- 3ачем же ты, свинья, сову разорвал?
Она тебе мешала? Мешала, я тебя
спрашиваю? 3ачем профессора
Мечникова разбил?

- Его, Филипп Филиппович, нужно
хлыстом отодрать хоть раз, -
возмущенно говорила 3ина, - а то он
совершенно избалуется. Вы поглядите,
что он с вашими калошами сделал.

- Никого драть нельзя! - взволновался
Филипп Филиппович. - Запомни это раз и
навсегда. На человека и на животное
можно действовать только внушением. Мясо ему давали сегодня?

- Господи! Он весь дом обожрал. Что вы спрашиваете, Филипп Филиппович. Я
удивляюсь, как он не лопнет.

- Ну и пусть ест на здоровье... Чем тебе помешала сова, хулиган?

- У-у! - скулил пес-подлиза и полз на брюхе, вывернув лапы.

3атем его с гвалтом волокли за шиворот через приемную в кабинет. Пес подвывал,
огрызался, цеплялся за ковер, ехал на заду, как в цирке. Посредине кабинета на
ковре лежала стеклянноглазая сова с распоротым животом, из которого торчали
какие-то красные тряпки, пахнущие нафталином. На столе валялся вдребезги
разбитый портрет.

- Я нарочно не убирала, чтобы вы полюбовались, - расстроенно докладывала 3ина,
- ведь на стол вскочил, какой мерзавец! И за хвост ее - цап! Я опомниться не успела,
как он ее всю растерзал. Мордой его потычьте в сову, Филипп Филиппович, чтобы
знал, как вещи портить.

И начинался вой. Пса, прилипавшего к ковру, тащили тыкать в сову, причем пес
заливался горькими слезами и думал: "Бейте, только из квартиры не выгоняйте".

- Сову чучельнику отправить сегодня же. Кроме того, вот тебе восемь рублей и
шестнадцать копеек на трамвай, съезди к Мюру, купи ему хороший ошейник с
цепью.

На следующий день на пса надели широкий блещущий ошейник. В первый момент,
поглядевшись в зеркало, он очень расстроился, поджал хвост и ушел в ванную
комнату, размышляя, как бы ободрать его о сундук или ящик. Но очень скоро пес
понял, что он - просто дурак. 3ина повела его гулять на цепи. По Обухову переулку
пес шел, как арестант, сгорая от стыда, но пройдя по Пречистенке до храма Христа,
отлично сообразил, что значит в жизни ошейник. Бешеная зависть читалась в глазах
у всех встречных псов, а у Мертвого переулка какой-то долговязый с обрубленным
хвостом дворняга облаял его "барской сволочью" и "шестеркой". Когда пересекали
трамвайные рельсы, милиционер поглядел на ошейник с удовольствием и
уважением, а когда вернулись, произошло самое невиданное в жизни: Федор-
швейцар собственноручно отпер парадную дверь и впустил Шарика. 3ине он при
этом заметил:

- Ишь, каким лохматым обзавелся Филипп Филиппович. И удивительно жирный.

- Еще бы! За шестерых лопает, - пояснила румяная и красивая от мороза 3ина.

"Ошейник - все равно, что портфель", - сострил мысленно пес и, виляя задом,
последовал в бельэтаж, как барин.

Оценив ошейник по достоинству, пес сделал первый визит в то главное отделение
рая, куда до сих пор вход ему был категорически воспрещен, именно - в царство
поварихи Дарьи Петровны. Вся квартира не стоила и двух пядей Дарьиного царства.
Всякий день в черной сверху и облицованной кафелем плите стреляло и бушевало
пламя. Духовой шкаф потрескивал. В багровых столбах горело вечною огненной
мукой и неутоленной страстью лицо Дарьи Петровны. Оно лоснилось и отливало
жиром. В модной прическе на уши и с корзинкой светлых волос на затылке
светилось двадцать два поддельных бриллианта. По стенам на крюках висели
золотые кастрюли, вся кухня громыхала запахами, клокотала и шипела в закрытых
сосудах...

- Вон! - завопила Дарья Петровна. - Вон, беспризорный карманник! Тебя тут не
хватало! Я тебя кочергой...

- Чего ты? Ну, чего лаешься? - умильно щурил глаза пес. - Какой же я карманник?
Ошейник вы разве не замечаете? - и он боком лез в дверь, просовывая в нее морду.

Шарик обладал каким-то секретом покорять сердца людей. Через два дня он уже
лежал рядом с корзиной углей и смотрел, как работает Дарья Петровна. Острым и
узким ножом она отрубала беспомощным рябчикам головы и лапки, затем, как
яростный палач, с костей сдирала мякоть, из кур вырывала внутренности, что-то
вертела в мясорубке. Шарик в это время терзал рябчикову голову. Из миски с
молоком Дарья Петровна вытаскивала куски размокшей булки, смешивала их на
доске с мясною кашицей, заливала все это сливками, посыпала солью и на доске
лепила котлеты. В плите гудело, как на пожаре, а на сковороде ворчало, пузырилось
и прыгало. 3аслонка с грохотом отпрыгивала, обнаруживала страшный ад.
Клокотало, лилось.

Вечером потухала пламенная страсть, в окне кухни, над белой половиной
занавесочкой стояла густая и важная пречистенская ночь с одинокой звездой. В
кухне было сыро на полу, кастрюли сияли таинственно и тускло, на столе лежала
пожарная фуражка. Шарик лежал не теплой плите, как лев на воротах и, задрав от
любопытства одно ухо, глядел, как черноусый и взволнованный человек в широком
кожаном поясе за полуприкрытой дверью в комнате 3ины и Дарьи Петровны
обнимал Дарью Петровну. Лицо у той горело мукой и страстью, все, кроме
мертвенного напудренного носа. Щель света лежала на потрете черноусого, и
пасхальный розан свисал с него.

- Как демон пристал, - бормотала в полумраке Дарья Петровна, - отстань. Сейчас
3ина придет. Что ты, чисто тебя тоже омолодили?

- Нам ни к чему, - плохо владея собой и хрипло отвечал черноусый. - До чего вы
огненная...

Вечерами пречистенская звезда скрывалась за тяжкими шторами, и, если в
Большом театре не было "Аиды" и не было заседания Всероссийского
хирургического общества, божество помещалось в кресле. Огней под потолком не
было, горела только одна зеленая лампа на столе. Шарик лежал на ковре в тени и,
не отрываясь, глядел на ужасные дела. В отвратительной едкой и мутной жиже в
стеклянных сосудах лежали человеческие мозги. Руки божества, обнаженные по
локоть, были в рыжих резиновых перчатках, и скользкие тупые пальцы копошились в
извилинах. Временами божество вооружалось маленькими сверкающим ножиком и
тихонько резало желтые упругие мозги.

- "К берегам священным Нила", - тихонько напевало божество, закусывая губы и
вспоминая золотую внутренность Большого театра.

Трубы в этот час нагревались до высшей точки. Тепло от них поднималось к
потолку, оттуда расходилось по всей комнате, в песьей шубе оживала последняя,
еще не вычесанная самим Филиппом Филипповичем, но уже обреченная блоха.
Ковры глушили звуки в квартире. А потом далеко звенела выходная дверь.

"Зинка в кинематограф пошла, - думал пес, - а как придет, ужинать, стало быть,
будем. На ужин, надо полагать, телячьи отбивные".

И вот в этот ужасный день, еще утром, Шарика кольнула предчувствие. Вследствие
этого он вдруг заскучал и утренний завтрак - полчашки овсянки и вчерашнюю
баранью косточку - съел без всякого аппетита. Он скучно прошелся в приемную и
легонько подвыл там на собственное отражение. Но днем после того, как 3ина
сводила его погулять на бульвар, день прошел как обычно. Приема сегодня не
было, потому что, как известно, по вторникам приема не бывает, и божество сидело
в кабинете, развернув на столе какие-то тяжелые книги с пестрыми картинками.
Ждали обеда. Пса несколько оживила мысль о том, что сегодня на второе блюдо,
как он точно узнал на кухне, будет индейка. Проходя по коридору, пес услышал, как
в коридоре Филиппа Филипповича неприятно и неожиданно прозвенел телефон.
Филипп Филиппович взял трубку, прислушался и вдруг взволновался.

- Отлично, - послышался его голос, - сейчас же везите, сейчас же!

Он засуетился, позвонил и вошедшей 3ине приказал срочно подавать обед. Обед!
Обед! Обед! В столовой тотчас застучали тарелками, 3ина забегала, из кухни
послышалась воркотня Дарьи Петровны, что индейка не готова. Пес опять
почувствовал волнение.

"Не люблю кутерьмы в квартире", - раздумывал он... И только он это подумал, как
кутерьма приняла еще более неприятный характер. И прежде всего благодаря
появлению тяпнутого некогда доктора Борменталя. Тот привез с собой дурно
пахнущий чемодан и, даже не раздеваясь, устремился с ним через коридор в
смотровую. Филипп Филиппович бросил недопитую чашку кофе, чего с ним никогда
не случалось, выбежал навстречу Борменталю, чего с ним тоже никогда не бывало.

- Когда умер? - закричал он.

- Три часа назад, - ответил Борменталь,
не снимая заснеженной шапки и
расстегивая чемодан.

"Кто такое умер?" - хмуро и не довольно
подумал пес и сунулся под ноги. -
Терпеть не могу, когда мечутся".

- Уйди из-под ног! Скорей, скорей,
скорей! - закричал Филипп Филиппович
на все стороны и стал звонить во все
звонки, как показалось псу. Прибежала
3ина. - 3ина! К телефону Дарью
Петровну, записывать, никого не принимать! Ты нужна. Доктор Борменталь, умоляю
вас, скорей, скорей!

"Не нравится мне. Не нравится", - пес обиженно нахмурился и стал шляться по
квартире, а вся суета сосредоточилась в смотровой. 3ина оказалась неожиданно в
халате, похожем на саван, и начала летать из смотровой в кухню и обратно.

"Пойти, что ль, поесть? Ну их в болото", - решил пес и вдруг получил сюрприз.

- Шарику ничего не давать, - загремела команда из смотровой.

- Усмотришь за ним, как же.

- 3апереть!

И Шарика заманили и заперли в ванной.

"Хамство, - подумал Шарик, сидя в полутемной ванной комнате, - просто глупо..."

И около четверти часа он пробыл в ванной в странном состоянии духа - то в злобе,
то в каком-то тяжелом упадке. Все было скучно, неясно...

"Ладно, будете вы иметь калоши завтра, многоуважаемый Филипп Филиппович, -
подумал он, - две пары пришлось прикупить, и еще одну купите. Чтоб вы псов не
запирали".

Но вдруг его яростную мысль перебило. Внезапно и ясно почему-то вспомнился
кусок самой ранней юности, солнечный необъятный двор у Преображенской
заставы, осколки солнца в бутылках, битый кирпич, вольные псы-побродяги.

"Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдешь, зачем лгать, - тосковал пес, сопя
носом, - привык. Я барский пес, интеллигентное существо, отведал лучшей жизни.
Да и что такое воля? Так, дым, мираж, фикция... Бред этих злосчастных
демократов..."

Потом полутьма ванной стала страшной, он завыл, бросился на дверь, стал
царапаться.

- У-у-у! - как в бочку полетело по квартире.

"Сову раздеру опять", - бешено, но бессильно думал пес. 3атем ослаб, полежал, а
когда поднялся, шерсть на нем стала вдруг дыбом, почему-то в ванне
померещились отвратительные волчьи глаза...

И в разгар муки дверь открыли. Пес вышел, отряхнувшись, и угрюмо собрался в
кухню, но 3ина за ошейник настойчиво повлекла его в смотровую. Холодок
прошелся у пса под сердцем.

"3ачем я им понадобился? - подумал он подозрительно. - Бок зажил - ничего не
понимаю".

И он поехал лапами по скользкому паркету, так и был привезен в смотровую. В ней
сразу поразило невиданное освещение. Белый шар под потолком сиял до того, что
резало глаза. В белом сиянии стоял жрец и сквозь зубы напевал про священные
берега Нила. Только по смутному запаху можно было узнать, что это Филипп
Филиппович. Подстриженная его седина скрывалась под белым колпаком,
напоминающим патриаршую скуфейку. Жрец был весь в белом, а поверх белого, как
епитрахиль, был надет резиновый узкий фартук. Руки в черных перчатках.

В скуфейке оказался и тяпнутый. Длинный стол был раскинут, а сбоку придвинули
маленький четырехугольной на блестящей ноге.

Пес здесь больше всего возненавидел тяпнутого и больше всего за его сегодняшние
глаза. Обычно смелые и прямые, ныне они бегали во все стороны от песьих глаз.
Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее,
пакостное дело, если даже не целое преступление. Пес глянул на него тяжело и
пасмурно, ушел в угол.

- Ошейник, 3ина, - негромко молвил Филипп Филиппович, - только не волнуй его.

У 3ины мгновенно стали такие же мерзкие глаза, как у тяпнутого. Она подошла к псу
и явно фальшиво погладила его. Тот с тоскою и презрением поглядел на нее.

"Что ж... вас трое. Возьмите, если хотите. Только стыдно вам... Хоть бы я знал, что
будете делать со мной".

3ина отстегнула ошейник, пес помотал головой, фыркнул. Тяпнутый вырос перед
ним, и скверный мутнящий запах разлился от него.

"Фу, гадость... Отчего мне так мутно и страшно..." - подумал пес и попятился от
тяпнутого.

- Скорее, доктор, - нетерпеливо молвил Филипп Филиппович.

Резко и сладостно пахнуло в воздухе. Тяпнутый, не сводя с пса настороженных
дрянных глаз, высунул из-за спины правую руку и быстро ткнул псу в нос ком
влажной ваты. Шарик оторопел, в голове у него легонько закружилось, но он успел
еще отпрянуть. Тяпнутый прыгнул за ним и вдруг залепил всю морду ватой. Тотчас
же заперло дыхание, но еще раз пес успел вырваться. "3лодей... - мелькнуло в
голове. - 3а что?" И еще раз облепили. Тут неожиданно посреди смотровой
представилось озеро, а на нем в лодках очень веселые загробные, небывалые,
розовые псы. Ноги лишились костей и согнулись.

- На стол! - веселым голосом бухнули где-то слова Филипп Филипповича и
расплылись в оранжевых струях. Ужас исчез, сменился радостью, секунды две

<< Предыдущая

стр. 174
(из 208 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>