<< Предыдущая

стр. 12
(из 25 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

идеи привилегированного геополитического положения России не только на территории бывшего
Советского Союза, но и в отношении бывших стран — сателлитов Центральной Европы.
Такое развитие обстановки сыграло на руку националистам, которые к 1994 году начали вновь
обретать голос, и милитаристам, которые к тому времени стали критически важными для Ельцина
сторонниками внутри страны. Их все более резкая и временами угрожающая реакция на чаяния
населения стран Центральной Европы лишь усилила решимость бывших стран-сателлитов —
помнящих о своем лишь недавно обретенном освобождении от господства России — получить
безопасное убежище в НАТО.
Пропасть между Вашингтоном и Москвой углубилась еще больше из-за нежелания Кремля
отказаться от всех завоеванных Сталиным территорий. Западное общественное мнение, особенно
в Скандинавских странах, а также и в Соединенных Штатах было особо встревожено
двусмысленным отношением России к Прибалтийским республикам. Признавая их независимость
и не заставляя их стать членами СНГ, даже демократические российские руководители
периодически прибегали к угрозам, чтобы добиться льгот для крупных сообществ русских
колонистов, которых преднамеренно поселили в этих странах во времена правления Сталина.
Обстановка была еще больше омрачена подчеркнутым нежеланием Кремля денонсировать
секретное германо-советское соглашение 1939 года, которое проложило дорогу насильственному
включению этих республик в состав Советского Союза. Даже через пять лет после распада
Советского Союза представители Кремля настаивали (в официальном заявлении от 10 сентября
1996 г.), что в 1940 году Прибалтийские государства добровольно “присоединились” к Советскому
Союзу.
Российская постсоветская элита явно ожидала, что Запад поможет или, по крайней мере, не
будет мешать восстановлению главенствующей роли России в постсоветском пространстве.
Поэтому их возмутило желание Запада помочь получившим недавно независимость
постсоветским странам укрепиться в их самостоятельном политическом существовании. Даже
предупреждая, что “конфронтация с Соединенными Штатами... — это вариант, которого следует
избежать”, высокопоставленные российские аналитики, занимающиеся вопросами внешней
политики США, доказывали (и не всегда ошибочно), что Соединенные Штаты добиваются
“реорганизации межгосударственных отношений во всей Евразии... чтобы в результате на
континенте было не одно ведущее государство, а много средних, относительно стабильных и




57.
умеренно сильных... но обязательно более слабых по сравнению с Соединенными Штатами как по
отдельности, так и вместе”15.
В этом отношении Украина имела крайне важное значение. Все большая склонность США,
особенно к 1994 году, придать высокий приоритет американо-украинским отношениям и помочь
Украине сохранить свою недавно обретенную национальную свободу рассматривалась многими в
Москве — и даже “прозападниками” — как политика, нацеленная на жизненно важные для России
интересы, связанные с возвращением Украины в конечном счете в общий загон. То, что Украина
будет со временем каким-то образом “реинтегрирована”, остается догматом веры многих из
российской политической элиты16. В результате геополитические и исторические сомнения России
относительно самостоятельного статуса Украины лоб в лоб столкнулись с точкой зрения США, что
имперская Россия не может быть демократической.
Кроме того, имелись чисто внутренние доводы, что “зрелое стратегическое партнерство” между
двумя “демократиями” оказалось иллюзорным. Россия была слишком отсталой и слишком уж
опустошенной в результате коммунистического правления, чтобы представлять собой
жизнеспособного демократического партнера Соединенных Штатов. И эту основную реальность не
могла затушевать высокопарная риторика о партнерстве. Кроме того, постсоветская Россия только
частично порвала с прошлым. Почти все ее “демократические” лидеры — даже если они искренне
разочаровались в советском прошлом — были не только продуктом советской системы, но и
бывшими высокопоставленными членами ее правящей элиты. Они не были в прошлом
диссидентами, как в Польше или Чешской Республике. Ключевые институты советской власти —
хотя и слабые, деморализованные и коррумпированные — остались. Символом этой
действительности и того, что коммунистическое прошлое все еще не разжало своих объятий,
является исторический центр Москвы: продолжает существовать Мавзолей Ленина. Это
равнозначно тому, что постнацистской Германией руководили бы бывшие нацистские “гауляйтеры”
среднего звена, которые провозглашали бы демократические лозунги, и при этом мавзолей
Гитлера продолжал стоять в центре Берлина.
Политическая слабость новой демократической элиты усугублялась самим масштабом
экономического кризиса в России. Необходимость широких реформ — чтобы исключить
государство из экономики — вызвала чрезмерные ожидания помощи со стороны Запада, особенно
США. Несмотря на то что эта помощь, особенно со стороны Германии и США, постепенно
достигла больших объемов, она даже при самых лучших обстоятельствах все равно не могла
способствовать быстрому экономическому подъему. Возникшее в результате социальное
недовольство стало дополнительной поддержкой для растущего круга разочарованных критиков,
которые утверждают, что партнерство с Соединенными Штатами было обманом, выгодным США,
но наносящим ущерб России.
Короче говоря, в первые годы после крушения Советского Союза не существовало ни
объективных, ни субъективных предпосылок для эффективного глобального партнерства.
Демократически настроенные “прозападники” просто хотели очень многого, но сделать могли
очень мало. Они желали равноправного партнерства — или скорее кондоминиума — с США,
относительной свободы действий внутри СНГ и с геополитической точки зрения “ничьей земли” в
Центральной Европе. Однако их двойственный подход к советской истории, отсутствие реализма
во взглядах на глобальную власть, глубина экономического кризиса и отсутствие широкой
поддержки во всех слоях общества означали, что они не смогут создать стабильной и подлинно
демократической России, наличие которой подразумевает концепция “равноправного
партнерства”. России необходимо пройти через длительный процесс политических реформ, такой
же длительный процесс стабилизации демократии и еще более длительный процесс социально-
экономических преобразований, затем суметь сделать более существенный шаг от имперского
мышления в сторону национального мышления, учитывающего новые геополитические
реальности не только в Центральной Европе, но и особенно на территории бывшей Российской
империи, прежде чем партнерство с Америкой сможет стать реально осуществимым
геополитическим вариантом развития обстановки.

15
Богатуров А. и Кременюк В. Американцы сами никогда не остановятся // Независимая газета. — 1996. —
28 июня.
16
Например, даже главный советник Ельцина Дмитрий Рюриков, которого процитировал “Интерфакс” (20
ноября 1996 г.), считает Украину “временным феноменом”, а московская “Общая газета” (10 декабря 1996 г.)
сообщила, что “в обозримом будущем события в восточной части Украины могут поставить перед Россией
весьма трудную задачу. Массовые проявления недовольства... будут сопровождаться призывами или даже
требованиями, чтобы Россия забрала себе этот регион. Довольно многие в Москве будут готовы поддержать
такие планы”. Озабоченность стран Запада намерениями России явно не стала меньше из-за притязаний
России на Крым и Севастополь и таких провокационных действий, как преднамеренное включение в конце
1996 года Севастополя в ежевечерние телевизионные метеосводки для российских городов.
58.
При таких обстоятельствах не удивительно, что приоритет в отношении “ближнего зарубежья”
стал основным элементом критики прозападного варианта, а также ранней внешнеполитической
альтернативой. Она базировалась на том доводе, что концепция “партнерства” пренебрегает тем,
что должно быть наиболее важным для России: а именно ее отношениями с бывшими советскими
республиками. “Ближнее зарубежье” стало короткой формулировкой защиты политики, основной
упор которой будет сделан на необходимость воссоздания в пределах геополитического
пространства, которое когда-то занимал Советский Союз, некоей жизнеспособной структуры с
Москвой в качестве центра, принимающего решения. С учетом этого исходного условия широкие
слои общества пришли к согласию, что политика концентрирования на Запад, особенно на США,
приносит мало пользы, а стоит слишком дорого. Она просто облегчила Западу пользование
возможностями, созданными в результате крушения Советского Союза.
Однако концепция “ближнего зарубежья” была большим “зонтиком”, под которым могли
собраться несколько различных геополитических концепций. Эта концепция собрала под своими
знаменами не только сторонников экономического функционализма и детерминизма (включая
некоторых “прозападников”), которые верили, что СНГ может эволюционировать в возглавляемый
Москвой вариант ЕС, но и тех, кто видел в экономической интеграции лишь один из инструментов
реставрации империи, который может работать либо под “зонтиком” СНГ, либо через специальные
соглашения (сформулированные в 1996 г.) между Россией и Беларусью или между Россией,
Беларусью, Казахстаном и Кыргызстаном; ее также разделяют романтики-славянофилы,
выступающие за “Славянский союз” России, Украины и Беларуси, и наконец, сторонники до
некоторой степени мистического представления о евразийстве как об основном определении
постоянной исторической миссии России.
В его самом узком смысле приоритет в отношении “ближнего зарубежья” включал весьма
разумное предложение, что Россия должна сначала сконцентрировать свои усилия на отношениях
с недавно образовавшимися независимыми государствами, особенно потому, что все они
остались привязанными к России реалиями специально поощряемой советской политики
стимулирования экономической взаимозависимости среди них. Это имело и экономический, и
геополитический смысл. “Общее экономическое пространство”, о котором часто говорили новые
российские руководители, было реалией, которая не могла игнорироваться лидерами недавно
образованных независимых государств. Кооперация и даже некоторая интеграция были
настоятельной экономической потребностью. Таким образом, содействие созданию общих
институтов стран СНГ, чтобы повернуть вспять вызванный политическим распадом Советского
Союза процесс экономической дезинтеграции и раздробления, было не только нормальным, но и
желательным.
Для некоторых русских содействие экономической интеграции было, таким образом,
функционально действенной и политически ответственной реакцией на то, что случилось. Часто
проводилась аналогия между ЕС и ситуацией, сложившейся после распада СССР. Реставрация
империи недвусмысленно отвергалась наиболее умеренными сторонниками экономической
интеграции. Например, в важном докладе, озаглавленном “Стратегия для России”,
опубликованном уже в августе 1992 года Советом по внешней и оборонной политике группой
известных личностей и высокопоставленных государственных чиновников, “постимперская
просвещенная интеграция” весьма аргументированно отстаивалась как самая правильная
программа действий для постсоветского экономического пространства.
Однако упор на “ближнее зарубежье” не был просто политически мягкой доктриной
регионального экономического сотрудничества. В ее геополитическом содержании имелся
имперский контекст. Даже в довольно умеренном докладе в 1992 году говорилось о
восстановившейся России, которая в конечном счете установит стратегическое партнерство с
Западом, партнерство, в котором Россия будет “регулировать обстановку в Восточной Европе,
Средней Азии и на Дальнем Востоке”. Другие сторонники этого приоритета оказались более
беззастенчивыми, недвусмысленно заявляя об “исключительной роли” России на постсоветском
пространстве и обвиняя Запад в антироссийской политике, которую он проводит, оказывая помощь
Украине и прочим недавно образовавшимся независимым государствам.
Типичным, но отнюдь не экстремальным примером стало суждение Ю. Амбарцумова,
председателя в 1993 году парламентского Комитета по иностранным делам и бывшего сторонника
приоритета партнерства, который открыто доказывал, что бывшее советское пространство
является исключительно российской сферой геополитического влияния. В январе 1994 года его
поддержал прежде энергичный сторонник приоритета партнерства с Западом министр
иностранных дел России Андрей Козырев, который заявил, что Россия “должна сохранить свое
военное присутствие в регионах, которые столетиями входили в сферу ее интересов”. И
действительно, 8 апреля 1994 г. “Известия” сообщили, что России удалось сохранить не менее 28
военных баз на территории недавно обретших независимость государств и линия на карте,

59.
соединяющая российские военные группировки в Калининградской области, Молдове, Крыму,
Армении, Таджикистане и на Курильских островах, почти совпадает с линией границы бывшего
Советского Союза, как это видно из карты XV.
В сентябре 1995 года президент Ельцин издал официальный документ по политике России в
отношении СНГ, в котором следующим образом классифицировались цели России: “Главной
задачей политики России по отношению к СНГ является создание экономически и политически
интегрированного сообщества государств, которое будет способно претендовать на подобающее
ему место в мировом сообществе... консолидация России в роли ведущей силы в формировании
новой системы межгосударственных политических и экономических отношений на постсоюзном
пространстве”.




Российские военные базы в бывшем советском пространстве.
Карта XV.
Следует отметить политический размах этого усилия, указание на отдельный субъект права,
претендующий на “свое” место в мировой системе, и на доминирующую роль России внутри этого
нового субъекта права. В соответствии с этим Москва настаивала на укреплении политических и
военных связей между Россией и недавно возникшим СНГ: чтобы было создано единое военное
командование, чтобы вооруженные силы государств СНГ были связаны официальным договором,
чтобы “внешние” границы СНГ находились под централизованным контролем (читай: контролем
Москвы), чтобы российские войска играли решающую роль в любых миротворческих операциях
внутри СНГ и чтобы была сформулирована общая внешняя политика стран СНГ, основные
институты которого должны находиться в Москве (а не в Минске, как первоначально было решено
в 1991 г.), при этом президент России должен председательствовать на проводимых СНГ встречах
на высшем уровне.
И это еще не все. В документе от сентября 1995 года также заявлялось, что “в странах
“ближнего зарубежья” должно гарантироваться распространение программ российского
60.
телевидения и радио, должна оказываться поддержка распространению российских изданий в
регионе и Россия должна готовить национальные кадры для стран СНГ.
Особое внимание должно быть уделено восстановлению позиций России в качестве главного
образовательного центра на постсоветском пространстве, имея в виду необходимость воспитания
молодого поколения в странах СНГ в духе дружеского отношения к России”.
Отражая подобные настроения, Государственная Дума России в начале 1996 года зашла
настолько далеко, что объявила ликвидацию Советского Союза юридически недействительным
шагом. Кроме того, весной того же года Россия подписала два соглашения, обеспечивающих
более тесную экономическую и политическую интеграцию между Россией и наиболее
сговорчивыми членами СНГ. Одно соглашение, подписанное с большой помпой и пышностью,
предусматривало создание союза между Россией и Беларусью в рамках нового “Сообщества
Суверенных Республик” (русское сокращение “ССР” многозначительно напоминало сокращенное
название Советского Союза — “СССР”), а другое соглашение, подписанное Россией, Казахстаном,
Беларусью и Кыргызстаном, обусловливало создание в перспективе “Сообщества Объединенных
Государств”. Обе инициативы отражали недовольство медленными темпами объединения внутри
СНГ и решимость России продолжать способствовать процессу объединения.
Таким образом, в акценте “ближнего зарубежья” на усиление центральных механизмов СНГ
соединились некоторые элементы зависимости от объективного экономического детерминизма с
довольно сильной субъективной имперской решимостью. Но ни то ни другое не дали более
философского и к тому же геополитического ответа на все еще терзающий вопрос: “Что есть
Россия, каковы ее настоящая миссия и законные границы?”
Это именно тот вакуум, который пыталась заполнить все более привлекательная доктрина
евразийства с ее фокусом также на “ближнее зарубежье”. Отправной точкой этой ориентации,
определенной в терминологии, связанной скорее с культурой и даже с мистикой, была
предпосылка, что в геополитическом и культурном отношении Россия не совсем европейская и не
совсем азиатская страна и поэтому явно представляет собой евразийское государство, что
присуще только ей. Это — наследие уникального контроля России над огромной территорией
между Центральной Европой и Тихим океаном, наследие империи, которую Москва создавала в
течение четырех столетий своего продвижения на восток. В результате этого продвижения Россия
ассимилировала многочисленные нерусские и неевропейские народы, приобретя этим единую
политическую и культурную индивидуальность.
Евразийство как доктрина появилось не после распада Советского Союза. Впервые оно
возникло в XIX веке, но стало более распространенным в XX столетии в качестве четко
сформулированной альтернативы советскому коммунизму и в качестве реакции на якобы упадок
Запада. Русские эмигранты особенно активно распространяли эту доктрину как альтернативу
советскому пути, понимая, что национальное пробуждение нерусских народов в Советском Союзе
требует всеобъемлющей наднациональной доктрины, чтобы окончательный крах коммунизма не
привел также к распаду Великой Российской империи.
Уже в середине 20-х годов нынешнего столетия это было ясно сформулировано князем Н.С.
Трубецким, ведущим выразителем идеи евразийства, который писал, что “коммунизм на самом
деле является искаженным вариантом европеизма в его разрушении духовных основ и
национальной уникальности русского общества, в распространении в нем материалистических
критериев, которые фактически правят и Европой, и Америкой...
Наша задача — создать полностью новую культуру, нашу собственную культуру, которая не
будет походить на европейскую цивилизацию... когда Россия перестанет быть искаженным
отражением европейской цивилизации... когда она снова станет самой собой: Россией-Евразией,
сознательной наследницей и носительницей великого наследия Чингисхана”17.
Эта точка зрения нашла благодарную аудиторию в запутанной постсоветской обстановке. С
одной стороны, коммунизм был заклеймен как предательство русской православности и особой,
мистической “русской идеи”, а с другой стороны — было отвергнуто западничество, поскольку
Запад считался разложившимся, антирусским с точки зрения культуры и склонным отказать
России в ее исторически и географически обоснованных притязаниях на эксклюзивный контроль
над евразийскими пространствами.
Евразийству был придан академический лоск много и часто цитируемым Львом Гумилевым,
историком, географом и этнографом, который в своих трудах “Средневековая Россия и Великая
Степь”, “Ритмы Евразии” и “География этноса в исторический период” подвел мощную базу под
утверждение, что Евразия является естественным географическим окружением для особого
русского этноса, следствием исторического симбиоза русского и нерусских народов — обитателей

17
N. S. Trybetzkoy. The Legacy of Genghis Khan // Cross Currents. — 1990. — No 9. — P. 68.
61.
степей, который в результате привел к возникновению уникальной евразийской культурной и
духовной самобытности. Гумилев предупреждал, что адаптация к Западу грозит русскому народу
потерей своих “этноса и души”.
Этим взглядам вторили, хотя и более примитивно, различные российские политики-
националисты. Бывший вице-президент Александр Руцкой, например, утверждал, что “из
геополитического положения нашей страны ясно, что Россия представляет собой единственный
мостик между Азией и Европой. Кто станет хозяином этих пространств, тот станет хозяином
мира”18. Соперник Ельцина по президентским выборам 1996 года коммунист Геннадий Зюганов,
несмотря на свою приверженность марксизму-ленинизму, поддержал мистический акцент
евразийства на особой духовной и миссионерской роли русского народа на обширных
пространствах Евразии, доказывая, что России предоставлены таким образом как уникальная
культурная роль, так и весьма выгодное географическое положение для того, чтобы играть
руководящую роль в мире.
Более умеренный и прагматичный вариант евразийства был выдвинут и руководителем
Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. Столкнувшись в своей стране с расколом между

<< Предыдущая

стр. 12
(из 25 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>