<< Предыдущая

стр. 8
(из 25 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

реформировать его структуру, чтобы добиться большего равновесия между его американским
руководством и европейскими участниками. Они хотели, чтобы коллективный европейский
элемент занимал более активную позицию и играл более значительную роль. Как заявил министр
иностранных дел Франции Эрве де Шаретт в своей речи от 8 апреля 1996 г., “для Франции главной
целью (восстановления партнерских отношений) является заслуживающее доверия и очевидное в
политическом плане самоутверждение в альянсе как европейского государства”.
В то же время Париж был вполне готов тактически использовать свои традиционные связи с
Россией, чтобы сдерживать европейскую политику Америки и возродить, когда это будет
целесообразно, давнее согласие между Францией и Великобританией, чтобы компенсировать
возрастание роли Германии в Европе. Министр иностранных дел Франции сказал об этом почти
открытым текстом в августе 1996 года, заявив, что, “если Франция хочет играть роль на
международном уровне, ей выгодно существование сильной России и оказание ей помощи в
повторном самоутверждении в качестве сильной державы”, и подтолкнув российского министра
иностранных дел ответить, что “из всех мировых лидеров у французских руководителей самый
конструктивный подход к взаимоотношениям с Россией”8.
Изначально вялая поддержка Францией расширения НАТО на восток — по сути едва
подавляемый скептицизм по поводу его желательности — таким образом явилась в некотором
смысле тактикой, имеющей целью усилить влияние Франции в отношениях с Соединенными
Штатами. Именно потому, что Америка и Германия были главными сторонниками расширения
НАТО, Францию устраивало действовать осмотрительно, сдержанно, высказывать озабоченность
возможным влиянием этой инициативы на Россию и выступать в качестве самого чуткого
европейского собеседника в отношениях с Москвой. Некоторым представителям Центральной
Европы даже показалось, что Франция дала понять, что она не возражает против российской
сферы влияния в Восточной Европе. Таким образом, разыгрывание российской карты не только
послужило противовесом Америке и явственно показало Германии намерения Франции, но и
усилило необходимость положительного рассмотрения Соединенными Штатами предложений
Франции по реформированию НАТО.
В конечном счете расширение НАТО потребует единогласия среди 16 членов альянса. Париж
знал, что его молчаливое согласие было не только крайне необходимо для достижения этого
единогласия, но и что от Франции требовалась реальная поддержка, чтобы избежать обструкции
других членов альянса. Поэтому Франция не скрывала намерения сделать свою поддержку
расширения НАТО залогом конечного удовлетворения Соединенными Штатами стремления
Франции изменить как баланс сил внутри альянса, так и основы его организации.
Поначалу Франция неохотно поддерживала расширение Европейского Союза на восток. В этом
вопросе в основном лидировала Германия при поддержке Америки, но при меньшей степени ее
участия, чем в случае расширения НАТО. В НАТО Франция была склонна утверждать, что
расширение Европейского Союза послужит более подходящим прибежищем для бывших
коммунистических стран, но, несмотря на это, как только Германия стала настаивать на более
быстром расширении Европейского Союза и включении в него стран Центральной Европы,
Франция выразила беспокойство по поводу технических формальностей и потребовала, чтобы
Европейский Союз уделял такое же внимание незащищенному южному флангу — европейскому
Средиземноморью. (Эти разногласия возникли еще в ноябре 1994 г. на франко-германской
встрече в верхах.) Упор, который Франция делает на этом вопросе, завоевал ей поддержку южно-
европейских стран — членов НАТО, таким образом максимально усиливая способность Франции к
ведению переговоров. Однако в результате увеличился разрыв между геополитическими
представлениями Франции и Германии о Европе, разрыв, который удалось лишь частично
сократить благодаря запоздалому одобрению Францией во второй половине 1996 года вступления
Польши в НАТО и Европейский Союз.
Этот разрыв был неизбежен, учитывая меняющийся исторический контекст. Еще со времени
окончания второй мировой войны демократическая Германия признавала необходимость
примирения Франции и Германии для создания европейского содружества в западной части
разделенной Европы. Это примирение было крайне важным для исторической реабилитации
Германии. Поэтому принятие лидерства Франции было справедливой ценой. В то же время из-за
сохранявшейся советской угрозы по отношению к уязвимой Западной Германии преданность

8
Цит. по Le Nouvel Observateur. — 1996. — Aug. 12.
38.
Америке стала важнейшим условием выживания, и это признавали даже французы. Но после
развала Советского Союза подчинение Франции для создания расширенного и в большей степени
объединенного Европейского сообщества не было ни необходимым, ни целесообразным.
Равноправное франко-германское партнерство — при этом Германия стала теперь, в сущности,
более сильным партнером — было более чем справедливой сделкой для Парижа; поэтому
французам пришлось бы просто смириться с тем, что в сфере обеспечения безопасности
Германия отдает предпочтение своему заокеанскому союзнику и защитнику.
После окончания холодной войны эта связь с Америкой стала для Германии еще важнее. В
прошлом она защищала Германию от внешней, но непосредственной угрозы и была необходимым
условием для конечного объединения страны. После развала Советского Союза и объединения
Германии связь с Америкой стала “зонтиком”, под прикрытием которого Германия могла более
открыто утверждаться в роли лидера Центральной Европы, не создавая при этом угрозы для своих
соседей. Связь с Америкой стала не просто свидетельством добропорядочного поведения, она
показала соседям Германии, что тесные отношения с Германией означают также более тесные
отношения с Америкой. Все это позволило Германии более открыто определять свои
геополитические приоритеты.
Германия, которая прочно закрепилась в Европе и не представляла собой угрозы, оставаясь
при этом в безопасности благодаря видимому американскому военному присутствию, могла
теперь помогать освобожденным странам Центральной Европы влиться в структуру единой
Европы. Это была бы не старая “Миттель-Европа”* времен германского империализма, а
сообщество экономического возрождения с более дружественными отношениями между странами,
стимулируемое капиталовложениями и торговлей Германии, при этом Германия выступала бы
также в роли организатора в конечном счете формального включения новой “Миттель-Европы” в
состав как Европейского Союза, так и НАТО. Поскольку союз Франции и Германии позволял
Германии играть более значительную роль в регионах, ей больше не было необходимости
осторожничать в самоутверждении в зоне своих особых интересов.
На карте Европы зона особых интересов Германии может быть изображена в виде овала, на
западе включающего в себя, конечно, Францию, а на востоке охватывающего освобожденные
посткоммунистические государства Центральной и Восточной Европы — республики Балтии,
Украину и Беларусь, а также частично Россию (см. карту XI). Во многих отношениях в
историческом плане эта зона совпадает с территорией созидательного культурного влияния
Германии, оказываемого в донационалистическую эпоху на Центральную и Восточную Европу и
Прибалтийские республики городскими и сельскими немецкими колонистами, которые все были
уничтожены в ходе второй мировой войны. Еще важнее тот факт, что зоны особых интересов
французов (о которых говорилось выше) и немцев, если их рассматривать вместе на карте,
определяют, в сущности, западные и восточные границы Европы, тогда как частичное совпадение
этих зон подчеркивает несомненную геополитическую значимость связи Франции и Германии как
жизненной основы Европы.
Переломным моментом в вопросе более открытого самоутверждения Германии в Центральной
Европе стало урегулирование германо-польских отношений в середине 90-х годов. Несмотря на
первоначальное нежелание, объединенная Германия (при подталкивании со стороны США) все-
таки официально признала постоянной границу с Польшей по Одеру-Нейсе, и этот шаг
ликвидировал для Польши самую важную из всех помех на пути к более тесным
взаимоотношениям с Германией. Благодаря некоторым последующим взаимным жестам доброй
воли и прощения эти взаимоотношения претерпели заметные изменения. Объем торговли между
Германией и Польшей резко возрос (в 1995 г. Польша заменила Россию в качестве самого
крупного торгового партнера Германии на Востоке); кроме того, Германия приложила больше
всего усилий для организации вступления Польши в Европейский Союз и (при поддержке
Соединенных Штатов) в НАТО. Можно без преувеличения сказать, что к середине 90-х годов
польско-германское сотрудничество стало приобретать значение для Центральной Европы,
сравнимое со значением для Западной Европы произошедшего ранее франко-германского
урегулирования.
Через Польшу влияние Германии может распространиться на север — на республики Балтии —
и на восток — на Украину и Беларусь. Более того, рамки германо-польского сотрудничества в
некоторой степени расширились благодаря тому, что Польша несколько раз принимала участие в
важных франко-германских дискуссиях по вопросу будущего Европы. Так называемый “веймарский
треугольник” (названный так в честь немецкого города, где были впервые проведены
трехсторонние франко-германо-польские консультации на высоком уровне, ставшие впоследствии
регулярными) создал на Европейском континенте потенциально имеющую большое значение

*
Mitteleuropa — Центральная Европа (нем.). — Прим. пер.
39.
геополитическую “ось”, охватывающую около 180 млн. человек, принадлежащих к трем нациям с
ярко выраженным чувством национальной самобытности. С одной стороны, это еще больше
укрепило ведущую роль Германии в Центральной Европе, но, с другой стороны, эта роль
несколько уравновешивалась участием Франции и Польши в трехстороннем диалоге.
Очевидная приверженность Германии продвижению ключевых европейских институтов на
восток помогла странам Центральной Европы, особенно менее крупным, смириться с лидерством
Германии. Взяв на себя такие обязательства, Германия предприняла историческую миссию,
сильно отличающуюся от некоторых довольно прочно укоренившихся западноевропейских
взглядов. Согласно таким взглядам, события, происходившие восточнее Германии и Австрии,
воспринимались как не имеющие отношения к настоящей Европе. Этот подход —
сформулированный в начале XVIII века лордом Болингброком9, который утверждал, что
политическое насилие на Востоке не имеет значения для Западной Европы, — проявился во
время мюнхенского кризиса 1938 года; а также нашел трагическое отражение в отношении
Великобритании и Франции к конфликту в Боснии в середине 90-х годов. Он может проявиться и в
проходящих в настоящее время дискуссиях по поводу будущего Европы.
В противоположность этому в Германии единственным существенным дискуссионным
вопросом был вопрос о том, следует ли сначала расширять НАТО или Европейский Союз.
Министр обороны склонялся к первому, министр иностранных дел — ко второму, и в результате
Германия стала считаться сторонницей расширенной и в большей степени объединенной Европы.
Канцлер Германии говорил о том, что 2000 год должен стать годом начала расширения
Европейского Союза на восток, а министр обороны Германии в числе первых отметил, что 50-я
годовщина создания НАТО является подходящей символической датой для расширения альянса в
этом направлении. Таким образом, германская концепция будущего Европы не совпала с
представлениями главных союзников Германии: англичане высказались за расширение Европы,
поскольку они видели в этом способ ослабить единство Европы; французы боялись, что
расширение Европы усилит роль Германии, и поэтому предпочитали интеграцию на более узкой
основе. Германия поддержала и тех и других и таким образом заняла в Центральной Европе свое
особое положение.


Основная цель США.
Центральный для Америки вопрос — как построить Европу, основанную на франко-германском
объединении, Европу жизнестойкую, по-прежнему связанную с Соединенными Штатами, которая
расширяет рамки международной демократической системы сотрудничества, отчего в столь
большой мере зависит осуществление американского глобального первенства. Следовательно,
дело не в том, чтобы выбрать между Францией и Германией. Европа невозможна как без Франции,
так и без Германии.
Из приведенного выше суждения следуют три основных вывода:
1. Вовлеченность США в дело европейского объединения необходима для того, чтобы
компенсировать внутренний кризис морали или цели, подрывающий жизнеспособность
Европы, преодолеть широко распространенное подозрение европейцев, что
Соединенные Штаты в конечном счете не поддерживают истинное единство Европы, и
вдохнуть в европейское предприятие необходимый заряд демократического пыла. Это
требует ясно выраженного заверения США в окончательном принятии Европы в
качестве американского глобального партнера.
2. В краткосрочной перспективе тактическое противостояние французской политике и
поддержка лидерства Германии оправданны; в дальнейшем же, если подлинная Европа
на самом деле должна стать реальностью, европейскому объединению потребуется
воспринять более характерную политическую и военную идентичность. Это требует
постепенного приспособления к французскому видению вопроса о распределении
полномочий в межатлантических органах.
3. Ни Франция, ни Германия не сильны достаточно, чтобы построить Европу в одиночку
или решить с Россией неясности в определении географического пространства Европы.
Это требует энергичного, сосредоточенного и решительного участия США,
особенно совместно с немцами, в определении европейского пространства, а
следовательно, и в преодолении таких чувствительных —особенно для России —


9
См. History of Europe, from the Pyrenean Peace to the Death of Louis XIV.
40.
вопросов, как возможный статус в европейской системе республик Балтии и
Украины.
Один лишь взгляд на карту грандиозных просторов Евразии подчеркивает геополитическое
значение для США европейского плацдарма, равно как и его географическую скромность.
Сохранение этого плацдарма и его расширение как трамплина для продвижения демократии
имеет прямое отношение к безопасности Соединенных Штатов. Существующие расхождения
между соображениями американской безопасности в глобальном масштабе и связанным с этим
распространением демократии, с одной стороны, и кажущимся безразличием Европы к этим
вопросам (несмотря на самопровозглашенный статус Франции как глобальной державы) — с
другой, необходимо снять, а сближение позиций возможно лишь в том случае, если Европа примет
более конфедеративный характер. Европа не может стать однонациональным государством из-за
стойкости ее разнообразных национальных традиций, но она способна стать формированием,
которое через общие политические органы совокупно выражает разделяемые им демократические
ценности, определяет свои собственные, унифицированные интересы и является источником
магнетического притяжения для своих соседей по евроазиатскому пространству.
Оставленные одни, европейцы рискуют оказаться поглощенными своими собственными
социальными проблемами. Восстановление европейской экономики заслоняет долгосрочную цену
его кажущегося успеха. Эта цена наносит экономический, а также политический ущерб. Кризис
политической легитимности и экономической жизнеспособности, с которыми во все большей
степени сталкивается — но которые неспособна преодолеть — Западная Европа, коренится
глубоко в повсеместном распространении поддерживаемого государством общественного
устройства, поощряющего патернализм, протекционизм и местничество. В результате —
состояние культуры, сочетающее эскапистский гедонизм* с духовной пустотой, состояние, которое
может быть использовано в своих интересах националистически настроенными экстремистами
или идеологами-догматиками.
Такое положение, если оно примет характер эпидемии, окажется смертельным для демократии
и европейской идеи. Две последние в действительности связаны с новыми проблемами Европы —
будь то иммиграция или экономико-технологическое соперничество с Америкой или Азией, не
говоря уже о необходимости политически стабильного реформирования существующих
социально-экономических структур, — и эффективно заниматься ими можно только в
расширяющемся континентальном контексте. Европа большая, чем сумма ее частей — то есть
видящая свою глобальную роль в продвижении демократии и более широкой проповеди
гуманитарных ценностей, — с большей вероятностью будет Европой, твердо невосприимчивой к
политическому экстремизму, узкому национализму или социальному гедонизму.
Не стоит ни пробуждать старые опасения о германо-российском сближении, ни преувеличивать
последствия тактического флирта французов с Москвой, испытывая озабоченность
геополитической стабильностью в Европе — и местом Америки в ней — из-за возможной неудачи
предпринимаемых в настоящее время усилий европейцев по объединению. Любая подобная
неудача на самом деле, возможно, повлекла бы за собой возобновление некоторых традиционных
для Европы маневров. Это, несомненно, создало бы возможность для геополитического
самоутверждения как России, так и Германии, несмотря на то что, если европейская история чему-
нибудь учит, ни та ни другая, вероятно, не достигли бы длительного успеха в этом отношении.
Однако, по крайней мере, Германия, возможно, стала бы более напористо и недвусмысленно
определять свои национальные интересы.
В настоящее время интересы Германии совпадают с интересами ЕС и НАТО и
облагораживаются ими. Даже представители левого “Альянса-90/зеленые” защищали расширение
и НАТО, и ЕС. Но если объединение и расширение Европы застопорится, есть некоторые причины
полагать, что всплывет более националистическое толкование немецкой концепции европейского
“порядка” и станет тогда потенциальным источником ущерба для европейской стабильности.
Вольфганг Шойбле, лидер христианских демократов в бундестаге и возможный преемник канцлера
Коля, выразил этот подход, когда заявил, что Германия не является больше “западным бастионом
против Востока; мы стали центром Европы”, многозначительно добавив, что “на протяжении
долгого времени в средние века... Германия была вовлечена в создание порядка в Европе (курсив
мой. — З.Б.)”10. Согласно этим представлениям, “Миттель-Европа” вместо того, чтобы быть
регионом Европы, в котором Германия имеет экономический перевес, стала бы зоной явного
немецкого превосходства, а равно и основой для более односторонней политики Германии по
отношению к Востоку и Западу.

*
Бегство от действительности через получение эгоистического удовольствия и наслаждения. — Прим.
пер.
10
Politiken Sondag. — 1996. — Aug. 2.
41.
Европа тогда перестала бы быть евразийским плацдармом для американского могущества и
потенциальным трамплином для расширения глобальной демократической системы в Евразию.
Поэтому совершенно необходимо подтвердить недвусмысленную и ощутимую поддержку
объединению Европы. Хотя как в течение европейского экономического восстановления, так и в
Атлантическом оборонительном альянсе США, часто провозглашая свою поддержку объединению
Европы и поддерживая международное сотрудничество в Европе, действовали так, как если бы
предпочитали по затруднительным экономическим и политическим вопросам иметь дело с
отдельными европейскими государствами, а не с Европейским Союзом как таковым.
Выдвигавшиеся время от времени Соединенными Штатами претензии на право голоса в процессе
принятия решений вели к усилению подозрений европейцев, что США поощряют сотрудничество
между ними только тогда, когда они следуют американским указаниям, а не тогда, когда они
вырабатывают европейскую политику. Создавать такое впечатление неверно и вредно.
Американская приверженность европейскому единству — вновь убедительно заявленная в
совместной американо-европейской Мадридской декларации в декабре 1995 года — будет
выглядеть неискренней до тех пор, пока США не согласятся не только недвусмысленно
провозгласить, что они готовы принять результаты превращения Европы в подлинную Европу, но и
действовать соответственно. Для последней же крайне важно было бы истинное партнерство с
Соединенными Штатами вместо статуса привилегированного, но все же младшего союзника. А
истинное партнерство означает разделение принятия решений, равно как и ответственности.
Американская поддержка этих побуждений помогла бы придать импульс межатлантическому
диалогу и поощрила бы европейцев к более серьезной сосредоточенности на той роли, которую
поистине значительная Европа могла бы играть в мире.
Возможно, в определенный момент действительно единый и мощный Европейский Союз мог бы
стать глобальным политическим соперником для Соединенных Штатов. Он, несомненно, мог бы

<< Предыдущая

стр. 8
(из 25 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>