<< Предыдущая

стр. 16
(из 24 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

может порой к аза тьс я противоречащим их под­
линному смыслу. На Пане пятнистая накидка
из шкуры леопарда, но разве небо не усеяно
звездами, моря — островами, земля — цветами?
И т. д. и т. п. Вот так, ф а н т а з и р у я и развле­
каясь игрой собственного воображения, Бэкон,
между прочим, излагает довольно много метких
и мудрых соображений: о способах ведения вой­
ны (в мифе о П е р с е е ) , об эгоизме (в мифе о
Н а р ц и с с е ) , о мятежах (в мифе о Т и ф о н е ) , о
фанатизме (в мифе о Д и о м е д е ) , о фаворитах (в
мифе об Э н д и м и о н е ) , об аффектах (в мифе о
Д и о н и с е ) , о философии (в мифе об О р ф е е ) ,
о материи (в мифе о П р о т е е ) и др. Ч т о б ы дать
почувствовать эстетический аромат бэконов-
ской работы, приведу еще одну из его миниа­
тюр, но целиком.


МЕМНОН, ИЛИ СКОРОСПЕЛЫЙ

Поэты говорят, что Мемнон был сыном Авроры.
Он носил прекрасные доспехи, его прославляла народ­
ная молва. Придя к стенам Трои, он, горя нетерпели­
вым желанием великих подвигов, вступил в поединок
с Ахиллом, храбрейшим из греков, и пал от его руки.
Юпитер, скорбя о нем, послал птиц, чтобы они бес­
прерывными заунывными кликами сопровождали его
похороны. Говорят также, что его статуя, когда ее

116
озаряли лучи восходящего солнца, издавала жалобный
стон.
Мне кажется, что миф рассказывает о несчастных
исходах великих надежд юношества. Ведь они подобны
сыновьям Авроры; чванясь пустой видимостью и чисто
внешними вещами, они часто дерзают на то, что пре­
восходит их силы, идут на могучих героев, вызывают
их на бой и гибнут в неравной борьбе. Их смерть
всегда вызывает безграничную скорбь, ибо нет ничего
печальнее среди человеческих судеб, чем безвременно
скошенный цвет доблести Ведь молодость их оборва­
лась, они не насытились жизнью и еще не возбудили
к себе зависти, которая была бы способна смягчить
скорбь кончины или умерить сострадание. Более того,
не только вокруг их погребальных костров, подобно
этим зловещим птицам, летают стенания и плач; нет,
эта печаль и скорбь длятся и дальше; и особенно остро
возрождается тоска по ним, когда начинаются новые
движения, когда замышляются великие деяния, подоб­
ные утренним лучам солнца» (5, 2, стр. 2 5 8 — 2 5 9 ) .


Что побудило Бэкона рассматривать миф как
аллегорию? Не то ли обстоятельство, как ска­
зал бы Шеллинг, что дух подлинно мифологи­
ческой поэзии уже давно угас и миф невольно
стали трактовать как фигуру и философему,
свойственные более поздним поэтическим фор­
мам? Аллегорическими были средневековый
эпос и моралите Аллегоричны образы в поэзии
великого Данте. Как иносказание воспринимал­
ся и миф, и уже Джованни Боккаччо писал
трактат, в котором изображал образы античной
мифологии как аллегорию звездного неба. По­
зднее иносказательно использовал античную
мифологию и Джордано Бруно, в буйной фан­
тазии подгоняя ее образы к понятиям и идеям
своей философской этики. Сочетание мифоло­
гических аллегорий, символических образов,
аналогических соответствий и логических антитез
составляло и метод мышления, и художествен-

117
ный прием Бруно в его «Изгнании торжествую­
щего зверя». Эта традиция истолкования мифа
оказалась более живучей, чем могло бы пока­
заться, судя по первоначальным образцам.
Позднее ей отдадут дань немецкие романтики,
а в X I X веке она в виде так называемой соляр-
но-метеорологической теории даже приобретет
довольно широкую популярность. Такие толко­
ватели исторических поэтических древностей
зачастую бывали менее всего историчны.
Между тем значение работы Бэкона, конеч­
но, не в том, что она представляет собой опре­
деленную мифоведческую доктрину, одну из
ярких страниц в книге аллегорической теории
мифа. В этом отношении было бы слишком со­
блазнительной задачей перечислять уязвимости
бэконовского подхода — некритическое приня­
тие той или иной редакции мифа, неоднознач­
ность интерпретации одних и тех же мифоло­
гических символов, очевидные натяжки и бес­
контрольный домысел. Бэконовские эссе значи­
мы сами по себе как самостоятельное видение
мифов, как художественное преломление их в
призме другой эпохи, как усмотрение в древнем
мифологическом символе актуального «осмыс­
ленного образа». И надо сказать, такие опера­
ции он умел проделывать довольно эффектно.
Вместе с тем любопытно, что в предпоследней
книге своего трактата «О достоинстве и приумно­
жении наук» Бэкон с подобным же ключом
подходит уже к библейской мудрости. Целый
ряд сентенций из «Екклезиаста» и «Книги
Притчей Соломоновых» он истолковывает в
сугубо светском прозаическом духе. Он исполь­
зует средневековую традицию иносказательного
толкования Священного писания как прием для

118
изложения наставлений своей политической и
практической философии.
Это вообще интересная и благодарная зада­
ча: конкретно проследить и сравнить характер
отношения к античному наследию разных мы­
слителей и в разные эпохи — Возрождения,
Просвещения, Романтизма и более позднее вре­
мя. Чтобы оттенить особенность бэконовского
приема, я приведу только одно сравнение. Сто
с лишним лет спустя после работ Бэкона дру­
гой английский философ, Дж. Толанд, опубли­
ковал трактат, в котором предложил свою
своеобразную анатомию древней философии.
Толанд — просветитель, он одержим стремлением
доказать необходимость полной свободы для
каждого высказывать и развивать свои взгля­
ды, он критик нетерпимой религии, невеже­
ственной и суеверной церкви, ханжеского и кон­
формистского общества. С этой позиции он и
бросает свой ретроспективный взгляд в далекое
философское прошлое. Суть трактата Толанда
выражена уже в его полном названии — «Кли-
дофорус, или об экзотерической и эзотерической
философии, т. е. о внешнем облике и внутрен­
нем содержании учения древних: одно — явное
и общепринятое, приспособленное к ходячим
воззрениям и религиям, установленным зако­
ном; другое — скрытое и тайное, предназначен­
ное для способных и глубокомысленных, в ко­
тором сообщается подлинная Истина, лишенная
всяких покровов» (45, стр. 313). В концепциях
Парменида, Платона и Аристотеля, в учениях
пифагорейцев, стоиков и академиков — всюду
Толанд усматривает некий двойной счет, двойную
философию: одну для публики, другую для
избранных, одну, отдающую дань обществен-

119
ным установлениям и предрассудкам, другую,
всецело и безоглядно посвященную отысканию
истины. Аналогичная двойственность имеется и
в античной мифологии, и в иудейском и хри­
стианском богословии, а их аллегории — один
из приемов такой мистификации. Он так же
как и Бэкон, преломляет античность в призме
своего времени и своих задач, но это прелом­
ление уже не то, что у Бэкона. Оно лишено раз­
ноцветной художественной дисперсии, в нем
присутствуют лишь черно-белые тона.
В произведениях Фрэнсиса Бэкона отчетли­
во прослеживается его отношение к трем основ­
ным сферам идейного наследия, так или иначе
тяготевших над европейской мыслью,— антич­
ной философии, мифологии и христианству. От­
ношение Бэкона к античности по-своему проду­
мано. Он знает, что ем.у нужно в этом великом
складе прошлого, и использует взятое для под­
тверждения идей и установок своего мировоз­
зрения. Он целенаправленно интерпретирует
античность, и его подход отличается как от
эмпирического описательства, так и от простой
констатации самосознания этого прошлого, по­
нимания его «изнутри» его концепции и эпохи.
На последнее Бэкон вообще не способен, как
не способен он и на целостное и всесторонее
исследование античной философии и мифоло­
гии в связи со всем комплексом исторических
условий их существования. Впрочем, это ему
и не нужно. Метод Бэкона не исторический,
а ретроспективный, отбрасывающий в прош­
лое тень его, бэконовских, установок, понятий,
исканий и умонастроений, метод, деформирую­
щий прошлое и навязывающий ему чужие кон­
туры.

120
Иное дело — христианство, которое для Бэ­
кона не только и не столько традиция, но преж­
де всего живая идеологическая действитель­
ность. Он неоднократно подтверждает свою
приверженность учению церкви: «Но ведь есть
еще священная или боговдохновенная теология.
Однако если бы мы собирались говорить о ней,
то нам пришлось бы пересесть из утлого челна
человеческого разума на корабль церкви; толь­
ко он один, вооруженный божественным ком­
пасом, может найти правильный путь, ибо те­
перь уже недостаточно звезд философии, кото­
рые до сих пор светили нам в пути» (5, 1, стр.
537). И Природа, и Писание, по Бэкону,— дело
рук божьих, но для объяснения божественного
Писания недопустимо прибегать к тому же спо­
собу, что и для объяснения писаний человечес­
ких, так же как недопустимо и обратное. При­
знавая истину и того и другого, сам Бэкон
отдавался пропаганде постижения естественного.
У божественного и без него было слишком мно­
го служителей и защитников. И так преобла­
дающая часть лучших умов посвящала себя
теологии, испытатели же природы насчитыва­
лись единицами. Отделяя естественнонаучное
от теологического, утверждая его независимый
и самостоятельный статус, он продолжал видеть
в религии одну из главных связующих сил
общества. В приверженности к религии откро­
вения, в протесте против тех, кто обосновывал
догмы христианства философскими спекуляция­
ми, в принципиальном разграничении областей
веры и знания — «мы должны верить слову
божьему, даже если разум сопротивляется этому»
(5, 1, стр. 5 3 8 ) — в о всем этом также обнару­
живается решительная антисхоластичность Бэ-

121
кона. И мне такая позиция подсказывает срав­
нение Бэкона не с Тертуллианом, на которое в
свое время обращал внимание Куно Фишер, а
скорее с Вильямом Оккамом. И все же X V I I
век — это не X I V век и можно задаться вопро­
сом, не обнаруживает ли она определенную
парадоксальность бэконовского мировоззрения.
Концепция двух параллельных книг — Природы
и Священного писания,— которой в общем при­
держивался наш мыслитель, понятная истори­
чески, отнюдь не снимала самого противоречия.
Его усмотрят последующие писатели, и Л. Фей­
ербах следующим образом определит его
смысл. Главная установка Бэкона — понять
природу из нее же самой, построить ее картину,
не искаженную привнесениями человеческого
духа. Именно этому служат и его критика идо­
лов разума, и его теория опытного, индуктив­
ного познания. Поскольку природа есть физи­
ческая, чувственная, материальная сущность,
понять ее можно лишь с помощью адекватных
ей способов, то есть чувственными, физически­
ми, материальными средствами. Между тем та­
кая тенденция находится в противоречии с
сущностью и духом христианства, которое учит,
что бог словом и мыслью творит мир и среди
всех его созданий лишь человек, обладающий
душой, подобен богу. И как же тогда Бэкон-
христианин может упрекать Платона и Аристо­
теля в том, что они конструируют мир из слов,
идей и категорий? Разве в этом они не пред­
течи христианства? И почему человек, «подобие
бога», не может в своем познании идти тем же
путем, что и его «высокий прообраз» в своем
творчестве? Разве принцип бытия не есть и
принцип познания? (см. 47, стр. 127—129).

122
В сочинениях Бэкона мы, естественно, не
найдем ни рационального ответа на эти вопро­
сы, ни саму их постановку. Они просто не воз­
никали перед его умственным взором, во всяком
случае в таком виде, который им придало спе­
цифическое восприятие автора «Сущности хри­

<< Предыдущая

стр. 16
(из 24 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>