<< Предыдущая

стр. 10
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

реальность объектов восприятия» (1905) Мур четко различает то, что мы «действительно видим»,
и физический объект, который, как мы обычно полагаем, мы непосредственно воспринимаем.
Когда мы утверждаем, что «видим две книги, стоящие на полке», все, что мы «на самом деле
видим», согласно Муру, это соседствующие цветовые пятна — образцы того, что впоследствии он
назовет «чувственными данными». Он разъясняет, почему предпочитает говорить о «чувственных
данных» вместо более привычных «ощущещений": термин «ощущение» вводит в заблуждение,
поскольку он может обозначать как мое восприятие, скажем, цветового пятна, так и его само. Мур
прежде всего стремится отличить воспринимающее от воспримаемого. Ведь он не отказался от
главного тезиса «Опровержения идеализма": быть воспринимаемым не есть сущность
чувственного данного. Можно представить себе, что цветовое пятно, которое я воспринимаю,
продолжит существовать после того, как я перестану его воспринимать, тогда как утверждение,
что мое восприятие пятна прекращается, когда я перестаю воспринимать пятно, — пустое
тождесловие.
В этом отношении, следовательно, «чувственное данное» Мура совершенно не похоже на «идею»
Локка. Оно не находится «в уме». И все же Мур должен был отразить возражения, выдвинутые
Беркли против Локка. Если все, что мы видим, есть всего лишь пятно цвета, то как мы можем
удостовериться в существовании трехмерных физических объектов? Мур отвечает, что мы не
нуждаемся в доказательстве существования физических объектов, поскольку мы уже знаем о нем.
Он достоверно знает, как он пишет в статье «Защита здравого смысла", что мировоззрение
здравого смысла истинно. Он знает, например, что существуют живые человеческие существа, с
которыми он может общаться. Любой философ, пытающийся отрицать, что существует кто-либо,
кроме него самого, предполагает, что другой человек существует, в самой попытке сообщить свое
отрицание другому. Действительно, даже самое беглое упоминание о «мировоззрении здравого
смысла» уже предполагает его истинность: это выражение не имеет смысла, если не существуют
люди, придерживающиеся общих взглядов, т.е. если мировоззрение здравого смысла не является
истинным.
В "Доказательстве внешнего мира» аргументация Мура «апеллирует к фактам» (в ранних
сочинениях он осуждал этот прием как совершенно неуместный в философии). Но форма этого
аргумента предопределена уже в лекциях 1910—1911 гг. Тогда, критикуя Юма, он расуждал так:
«Если принципы Юма были бы истинными, то я не мог бы знать, что этот карандаш существует;
но я знаю, что этот карандаш существует, а потому аргументы Юма не могут быть истинными».
Он признает, что это рассуждение напоминает простую уловку, отговорку. Но на самом деле,
говорит Мур, оно совершенно законно и убедительно. Мы гораздо больше уверены в
существовании того, что находится у нас перед глазами, чем в правильности принципов Юма, и
мы вправе использовать факты, в которых убеждены, для опровержения его аргументов. Подобно
этому в «Доказательстве внешнего мира» Мур называет «основательным доказательством»
существования внешних нам вещей тот факт, что мы можем указать на такие объекты. «Я могу
доказать сейчас, — пишет он, — что две человеческих руки существуют. Как? Я поднимаю вверх
две своих руки и говорю, жестикулируя правой: "Вот одна рука", и добавляю, жестикулируя
левой: "А вот другая"».
Но даже если можно доказать таким образом существование физических объектов, все еще
остается вопрос об их отношении к тому, что мы «на самом деле видим» (ощущаем, чувствуем,
обоняем). Две вещи Мур считает совершенно ясными: что непосредственными объектами нашего
восприятия являются чувственные данные и что мы знаем о существовании физических объектов.
Он хочет понять, как то, что мы непосредственно воспринимаем, относится к тому, что мы
непосредственно знаем. Рассмотрим утверждение «это (то, что я непосредственно воспринимаю)
есть часть поверхности моей руки». Здесь есть нечто, уверен Мур, что мы непосредственно
воспринимаем; он также убежден, что есть рука и что она имеет поверхность. Но он понимает, что
невозможно просто сказать, что то, что мы непосредственно воспринимаем, само есть часть
поверхности руки, или что оно есть «явление» такой части, или что (вслед за Миллем)
«поверхность руки» есть не более чем сокращенное название для ряда действительных и
возможных чувственных данных. Разные люди, воспринимающие одну и ту же поверхность в
одно и то же время, воспринимают чувственные данные, которые, по мнению Мура, не могут все
быть частью поверхности одной и той же руки, — ведь одни люди видят гладкое пятно, другие —
шероховатое, а поверхность не может быть одновременно гладкой и шероховатой. И у нас,
видимо, нет достаточных оснований для того, чтобы предпочесть одно из таких чувственных
данных и назвать его «самой поверхностью». Рассматривать же эти чувственные данные как
«явления» данной поверхности — значит поднять все те знакомые проблемы, что связаны с
«репрезентативным восприятием». Решение, предложенное Миллем, по мнению Мура, ничем не
лучше; слишком сложное в деталях, оно имеет и другой недостаток, поскольку противоречит
нашей «сильной склонности» верить, что существование руки не зависит от какого-либо
действительного или возможного восприятия ее. «Истина в том, — писал Мур в статье
«Некоторые суждения о восприятии» (1918), — что я совершенно озадачен и не знаю, каким
может быть правильный ответ». Он так никогда и не преодолел чувство замешательства.
И все же, как и в случае истины и полагания, Мур не собирался уступать другим философам и
отрицать то, что он действительно знает: что имеются чувственные данные и физические объекты.
Опять-таки он должен был признаться в своих сомнениях, заметив, что хотя он прекрасно знает,
что суждения типа «это — поверхность руки» могут быть истинными, он не знает, каков их
«правильный анализ».
Как уже раньше Томас Рид и Уильям Гамильтон, а затем скептик Юм, выступали против
идеализма Беркли, Мур защищает "наивный реализм", на котором основываются повседневные
убеждения обычного человека. За основную истину принимается то, что выражения "существуют
материальные предметы", или "существует некоторое число человеческих субъектов, снабженных
телом и сознанием", не могут быть опровергнуты или содержать противоречия.
Например, невозможно отрицать существование человеческих субъектов, что расходится с
экзистенциальной философией, которая отрицает это существование. В работе "О достоверности"
Л.Витгенштейн вновь поднимает эти тезисы на обсуждение в связи с проблематикой
картезианского сомнения ("О достоверности", пункт 114: "Кто не уверен ни в одном факте, тот не
может быть уверен и в смысле своих слов"[72]). У Я.Хинтикки есть статья "Cogito, ergo sum:
обобщение или операция?" со многими и очень сильно сходными аргументами аргументативного
движения, которые в семидесятые годы XX века выдвинул Апель против анти–фундаментализма:
то же, что для Мура являлось защитой очевидности и являлось аргументом против философии
идеализма, у К.-О.Апеля, напротив, является аргументом в пользу восстановления рациональности
(см. § 12.4).
Мур создал особый философский стиль, основанный на крайней ясности и простоте аргументации,
на систематическом обсуждении любого тезиса (более или менее явно сформулированного),
ориентированный на выявление интуитивной правды, конечной и бесспорной в дальнейшем.
Таким образом, анализ для Мура является разложением комплекса до "первых" предметов,
являющихся для него интуитивными основаниями, как "желтизна" или "доброта". Но в своей
крупной работе "Принципы этики" (1903) он пишет, что как у нас нет средств для объяснения
того, чем является желтизна, так же мы не можем объяснить, что такое доброта[73].
Мур не только освежил известное интуиционистское видение этики, которое было свойственно
Брентано, и которое противопоставлялось "эмотивизму" (хорошие и плохие оценки принадлежат к
сфере эмоций и, таким образом, не поддаются рациональной трактовке), но в значительной
степени придал импульс обсуждениям внутри аналитической традиции на тему этики, которую
Витгенштейн, Рассел и неопозитивисты исключали из сферы лингвистического анализа. Стиль
философии Мура и реабилитация здравого смысла в его "метаэтике", воздействовали на
различные поколения мыслителей: они дали начало размышлениям Остина и других лингвистов
здравого смысла (как следует из коллективного тома “Революция в философии”, 1956), а также
повлияли на мысль второго Витгенштейна.
Так постепенно рождается практика классического анализа, характеризующаяся двумя основными
аспектами: разложением того, что сложно, до простых элементов (Витгенштейна, Рассел и Мур
сформулировали интуитивные основы имен денотатов простых предметов); критикой философии
на основании логического анализа языка или на основе здравого смысла как, во всяком случае,
источника реальных интуиций. Относительно этого второго аспекта будет необходимо заметить,
что "критерии" и "основания" анализа являются логикой (формулировки верификационного
рассуждения следуют правилам и формализмам, установленным Пеано, Фреге, Уайтхедом,
Расселом) и здравым смыслом (истина и разумность того, что говорится, согласуется с общим
опытом жизни и языка). Речь идет о двух размышлениях о собственной душе языка,
безотносительно ко времени (в значительной степени Платонова и Аристотелева логики имели
отношение не к вероятному и общепринятому мнению, но к логико-математической
необходимости); логика и здравый смысл имеют решающее значение также в другой тенденции
аналитической философии до сегодняшнего дня (логика важна например, для Даммита; а здравый
смысл для политически-прагматического дискурса, как у Патнэма и Рорти).
2. Программа логического атомизма
2.1 Логический атомизм: язык как средство остановки
регресса
Мысль о том, что философия должна опираться на логический анализ языка, восходит к
Лейбницу, который выступал за создание идеального языка с точными правилами определения и
преобразования. Цель построения такого языка была одна – сформулировать точную систему
основоположений всего человеческого знания, которая позволила бы разрешить все философские
проблемы.
Первым крупным мыслителем, поставившим в такой форме подлинно философские вопросы
(например, о природе числа, существования и т.д.) был Г. Фреге. Однако его философские
интересы концентрировались вокруг оснований математики, а идеи были слишком новы и не
могли оказать влияние на философию. И только в той форме, которую придал ему Б. Рассел,
логический анализ вошел в общефилософские дискуссии.
Развернутая в конце 1898 г. критика идеализма Дж. Э. Муром, в конечном счете, ниспровергает
это направление, господствовавшее в англоязычных странах. Мур выступил за реалистическую
позицию, однако не менее важное значение имел его способ анализа, в котором он нашел новый
стиль философствования. «Аналитическое внимание к деталям» Мура было прямо
противоположно монистической позиции идеалиста Брэдли, полагавшего, что всякое внимание к
деталям непременно ведет к искажениям и что истинная действительность, в отличие от явления,
образует мистическое, невыразимое в словах единство. Опираясь на плюралистический реализм,
Мур противопоставлял монистическому идеализму аналитический стиль мышления, благодаря
чему стал основателем нового философского направления аналитической школы.
Рассел поддержал позицию Мура. Он выступал за онтологический плюрализм, согласно которому
действительность состоит из различных сущностей, поэтому аналитическое различение деталей не
вносит никаких изменений. Через обоснование плюралистического реализма Рассел приходит к
математической логике. Этот шаг имел эпохальное значение, поскольку Рассел, в качестве главы
нового философского направления, был наилучшим образом подготовлен к тому, чтобы
заинтересовать широкие круги философов современной формой логики. Благодаря этому его
мышление оказало громадное влияние на всю современную философию.
Так, анализ отношений между положениями вещей помогает вскрыть три обстоятельства.
• Рассел обращается к этим отношениям для оправдания своего аналитического метода: в
онтологическом плюрализме он видит основу анализа и пытается совместить эту
онтологическую позицию со своим анализом отношений.
• Принятие отношений в качестве неустранимых исходных элементов побуждает Рассела
обратиться к математической логике.
• На этом примере логического анализа можно увидеть, как онтологическая структура фактов
подчиняется логической структуре высказываний.



2.1.1 Расселов анализ связей фактов
Центральным пунктом дискуссий с идеализмом в то время был вопрос о так называемых
«внутренних» и «внешних» отношениях, и Рассел защищал свою позицию посредством
тщательного анализа отношений фактов.
Рассел обнаружил, что особое истолкование Лейбницем отношений дает ключ для понимания его
системы, а причину такого истолкования Рассел усмотрел в традиционной логике, которая
ограничивалась высказываниями, имеющими субъектно-предикатную структуру.
Эта языковая форма, говорящая о принадлежности предиката субъекту, оказывается
удовлетворительной только в случае высказывания таких атрибутах, которые являются целиком
«внутренними» для некоторой субстанции. В этой структуре об отношении можно было бы
говорить только тогда, когда оно оказывается несводимым к внутреннему атрибуту субстанции,
следовательно, является «внутренним отношением». Однако подлинное отношение (например,
отношение а : в, когда а › в) является «внешним отношением», которое нельзя свести к атрибуту.
По-видимому, субстанции а можно было бы приписать атрибут r? и субстанции в атрибут r? ,
однако, для того, чтобы аr? и вr? выражали тот факт, что а › в, нужно, чтобы иметь возможность
сказать, что атрибуты r? и r? находятся друг к другу в определенном отношении, т.е. высказать
определенное отношение между r? и r?, а это вновь возвращает к исходному пункту проблемы.
Поэтому с помощью языковой схемы нельзя говорить о внешних отношениях и приходится
рассматривать субстанции как ни с чем не связанные монады.
Монадический взгляд на мир не вполне удовлетворителен, так как для объяснения фактического
взаимодействия отдельных субстанций, необходимо принимать искусственно предустановленную
гармонию. Поэтому, можно думать, было бы лучше решиться принять монизм и рассматривать все
отношения, как внутренние отношения одной единственной субстанции. Однако, по мнению
Рассела, при этом мы все еще учитываем фактические отношения. Это особенно видно в случае
асимметричного отношения (например, «а › в»). Термины а и в содержались бы здесь в
целостности некоторого субъекта, символически (ав), и следует попытаться приписать это
отношение данному целому в качестве атрибута (ав)r. Однако, поскольку (ав) и (ва) выражают
одно и то же целое, постольку (ав)r и (ва)r были бы равнозначны, т.е. асимметрия этого
отношения не была бы выражена. Путь к признанию подлинных отношений также прегражден.
Попытку спастись, сославшись на то, что отношения находится лишь в нашем сознании, а не в
реальности, Рассел отвергает, приводя следующий аргумент, что если мы считаем А отцом В, в то
время как это не имеет места, то наше мнение ошибочно, и если мы думаем, что А западнее В, но
это отношение существует только в нашем сознании, то мы тоже ошибаемся. Поэтому он
отвергает как онтологические установки как монадического взгляда и монизма, так и
привязанность традиционной логики к субъектно-предикатной схеме.
Подходящий языковой инструмент Рассел находит в той логике, которая с середины XIX
разрабатывалась математиками. Эта логика не ограничивалась рассмотрением объемов понятий
согласно субъектно-предикатной схеме, а исходила из одно- и многоместных функций типа «х
есть число», «х следует после у» и т.п. Поскольку математика в каждом предложении говорит об
отношениях, как, например, «быть больше» «быть меньше», «следовать за» и т.д., постольку это
было как раз то, в чем нуждался Рассел. Поэтому он и создает учение о многоместных функциях –
логики отношений.
Рассел также открыл, что в языке могут быть отображены категориальные различия. Языковая
двойственность субъективных и предикатных знаков, с его точки зрения, передает онтологическое
разделение на субстанции и свойства. Здесь «намечается» плодотворный поворот: в то время как в
традиционной силлогистике один тот же термин мог стоять как на месте субъекта, так и на месте
предиката, то в современной логике чаще всего с самого начала фиксируется, является ли
некоторое выражение именем индивида, предикатным выражением, либо выражением отношения
в зависимости оттого, соответствует ему индивид, свойство или отношение. Этот параллелизм
логической и онтологической структур показывает, что между логикой и онтологией имеется
тесная связь, что логический анализ языка и онтологический анализ реальности близки друг другу.



2.1.2 Логические конструкции вместо теоретико-познавательных
заключений о внешнем мире
В течение всего Нового времени, начиная с Декарта и Локка, теоретико-познавательные проблемы
рассматривались как центральные проблемы философии, и критическое рассмотрение сферы и
границ познания в свете зависимости познаваемого объекта от познающего субъекта
предшествовало постановке всех других вопросов. Сегодня, напротив, мы живем уже в другую
эпоху, когда связанный с психологией теоретико-познавательный подход к философским
вопросам в значительной мере утратил свою привлекательность и уступил место другим
подходам. Этому изменению мыслей в значительной мере способствовала разработка логических
методов.
Теория познания всегда занималась вопросом о том, каким образом от непосредственных данных
сознания мы можем перейти к знанию интерсубъективного мира. Рассел высказал по этому поводу
оригинальное замечание. Вместо того, чтобы делать рискованные выводы о существовании не
данных непосредственно сущностей, он предложил конструировать эти сущности из
непосредственно данного. Иначе, на место дедуцированных сущностей следует ставить
логические конструкции, там, где возможно. Он предложил построить систему, внелогические
термины которой относились бы только к непосредственно данному, а именно к чувственным
данным и субъекту, которому они принадлежат.
Вместо того чтобы говорить о вещах внешнего мира, следует говорить об определенных наборах
чувственных данных – об известном.
Лежащая в основе мысль принималась уже британскими эмпириками XVIII столетия: каждая идея
должна либо непосредственно вытекать из чувственного опыта, либо должна быть составлена из
идей, непосредственно вытекающих из чувственного опта. Однако принципиальная новизна
расселовского подхода состояла в том, что способ построения он попытался сформулировать
точно с помощью математической логики.
Хотя позднее Рассел вновь отбросил мысль о возможности ограничиться в теории познания
базисом лишь непосредственно воспринимаемого. Однако он продолжал заменять вещи
логическими конструкциями (из событий), и далее он приходит к выводу, что даже Я, сознание
стал трактовать не просто как неанализируемое целое, а попытался изменить его особой
классификацией частей определенного события – события восприятия. Он ограничивается
событиями, нейтральными по отношению к противоположности субъект – объект.
Неоднократно осознавали, как трудно, например, вопросу о том, являются ли в процессе познания
«непосредственные данными» физические вещи или феноменальные качества придать понятный
смысл, с тем, чтобы сохранить интерес к теоретико-познавательным вопросам как таковым.
Так, благодаря логической технике, используемой Расселом, теоретико-познавательная позиция
обретает новый смысл.
В связи со своими построениями Рассел ссылается на девиз Оккама «не умножать сущности без
надобности». При этом данную максиму он интерпретирует таким образом, что нужно
постараться обойтись минимальным языком, в которые переводимы все высказывания, но
который содержит как можно меньше исходных знаков и принимает минимальное число
предположений о реальности. Если предложения, выраженные в словах, отображающих
определенные сущности, благодаря редукции оказываются излишними, то это означает, что об
этих сущностях можно не говорить. (Рассел ни утверждает, ни отрицает существование спорных
сущностей, этот вопрос оставляет открытым.)
Этот редукционистский образ действий полностью противоположен образу действия гносеолога
Нового времени. Для последнего вопрос о том, существует ли внешний мир, познающий субъект и
проч., был вопросом величайшей важности и не мог оставаться без ответа. Все философские
усилия он направляет на то, чтобы ответить на него. Рассел не противопоставляет двух
гносеологических позиций, между которыми необходимо делать выбор, он сравнивает языки, в
которых формулирует эти позиции. Разные языковые системы в своей функции отображения
принимают различное количество допущений о структуре реальности, и в зависимости от этого их
исходные знаки отображают больше или меньше сущностей разного рода. Не только людей можно
разделять в соответствии с представленными философскими позициями, языки также можно
различать по тому, какие метафизические предложения с ними связаны. При этом языки обладают
тем преимуществом, что они гораздо более понятны, чем мысли людей. А если учесть, что язык
представляет собой орудие духовной деятельности, то мы получаем возможность судить об их
целесообразности.
Говоря о «лишних» сущностях, Рассел, прежде всего, имеет в виду реальные сущности, которые
заменяются абстрактными конструкциями. Вопрос о том, не следует ли экономнее относится к
абстрактным сущностям и говорить только о конкретных сущностях, представляет собой
современную формулировку проблемы универсалий.
Рассел становится первым философом-логиком, мыслившим в терминах семантического

<< Предыдущая

стр. 10
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>