<< Предыдущая

стр. 100
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

о наличии соответствующих ментальных процессов. Гемпель возражает, что нет психологического
понимания, которое не было бы тем или иным образом связано физически с тем, на кого
направлено понимание. Даже когда считается, что высказывание о ментальном состоянии должно
быть получено посредством «эмфатического понимания» (вчуствования, инсайта и т.д.),
единственная информация, которую оно дает нам – что в таких-то обстоятельствах такие-то
события происходят в теле такого-то. Следующее возражение представляет собой аргумент от
симуляции: преступник на суде может демонстрировать симптомы психического расстройства –
так что актуальным будет вопрос: «реально» ли его расстройство или он его симулирует? Гемпель
на это замечает, что иногда критериями заключения от симптомов к состоянию полагают только
наиболее доступные наблюдению события внешнего телесного поведения; но при более
тщательном исследовании, когда в расчет принимаются также события, происходящие в
центральной нервной системе, симуляция может быть выявлена. Здесь аргумент может принять
вид допущения, что человек способен демонстрировать все «симптомы» ментального
расстройства, не будучи при этом «в действительности» больным. Здесь «в действительности»
просто обязано быть поставленным в кавычки, поскольку ответ физикалиста может быть только
таким, что абсурдно было бы характеризовать такого человека как «в действительности
нормального» - ведь в этом случае, согласно гипотезе, мы не должны иметь никакого критерия, в
терминах которого можно было бы различить между ментальными состояниями двух людей,
демонстрирующих одинаковое поведение (вплоть до последней детали), один из которых «в
дополнение» еще и «в действительности болен», а другой – «в действительности здоров». Такая
гипотеза, с точки зрения Гемпеля, будет содержать логическое противоречие, утверждая:
«Возможно, что высказывание ложно, даже когда необходимые и достаточные условия его
истинности выполнены».
Логический бихевиоризм, как Гемпель определил свою позицию, в некоторых отношениях
противопоставляется им тому, что он называет психологическим бихевиоризмом, а также
классическому материализму. Во-первых, логический бихевиоризм не утверждает (в отличие от
некоторых вариантов психологического бихевиоризма), что сознаний, чувств, комплексов
неполноценности, волевых действий и тому подобного не существует, а также – что их
существование сомнительно. Он настаивает на том, что сам вопрос о существовании таких
психологических конструкций является псевдопроблемой, поскольку эти выражения (ментальные
предикаты) сами в их «законном употреблении» являются всего лишь аббревиатурами
физикалистских предложений, а не именами сущностей. Во-вторых, в отличие от
психологического бихевиоризма, логический бихевиористский тезис не требует, чтобы
психологическое исследование методологически ограничивалось изучением реакций организма на
определенные стимулы. Это – теория о содержании психологических высказываний, а не
психологическая теория: с этой точки зрения неважно, какими средствами – на основании какой
методологии – получено высказывание, важно, что его содержание все равно будет
физикалистским. Она, следовательно, показывает только, что, психология как наука создает
исключительно физикалистские высказывания; а раз так, то это – не методологическое
ограничение, поскольку логически невозможно, чтобы было по-другому. В-третьих, для того,
чтобы логический бихевиоризм был истинен, не необходимо, чтобы мы могли описывать
физические состояния человеческого тела вплоть до самых мельчайших подробностей того, что
происходит в центральной нервной системе. Он также не зависит от того, знаем ли мы все
физические законы, управляющие процессами в человеческих и животных телах; даже само
существование детерминистских законов такого вида не является необходимым условием
истинности логического бихевиоризма[664].
13.3.2 Критика бихевиоризма
Проблемы любого подхода можно в принципе подразделить на три основные группы. Самыми
общими, пожалуй, являются проблемы аргументации: в рамках подхода должен быть выработан
убедительный метод аргументации. Наибольшая собственно теоретическая трудность, между тем,
связана с проблемой метода, в данном случае представленной, по меньшей мере, тремя
составляющими: проблемами верификации, логического анализа естественного языка и
собственно бихевиористской концепции психологического объяснения, соответственно. Показать
адекватность метода задаче и значит в значительной мере решить проблему аргументации.
Наконец, заслуживают упоминания метафизические проблемы теории, а именно: насколько
приемлемы предпосылки, которые теория обязывает нас принимать. Демонстрация их
приемлемости или принципиальной устранимости в рамках подхода без его радикальной ревизии
неприемлемых предпосылок тоже составляет существенную часть решения проблемы
аргументации. Насколько эта проблема решается посредством решения двух других видов
проблем, зависит от того, насколько последние фиксируются стандартными возражениями против
теории данного вида. Если стандартные возражения ограничиваются ссылкой на те трудности
методологического и метафизического вида, на которые теория способна отвечать, то можно
говорить о том, что у нее есть потенциал или метод эффективной аргументации в свою пользу.
Самое, пожалуй, известное стандартное возражение против бихевиористского, в первую очередь,
редуцирующего или элиминирующего, понимания ментального состоит в указании на то, что оно
не способно обеспечить нас эффективными психологическими критериями. Если психология
исследует только поведение и не занимается сознанием, но интерес к сознанию и ментальному,
тем не менее, сохраняется, то, какую бы самостоятельную значимость такая психология не имела
бы, она не сможет заменить нам психологии в классическом смысле. Если же бихевиористская
психология претендует на экстернализацию сознания и ментального, т.е. на предоставление их
верифицируемых критериев, то вполне уместно возражение, что бихевиористская психология
просто не справляется с этой задачей. Классический пример такой неспособности, по
распространенному признанию, демонстрируют бихевиористские критерии отличия
рационального действия или поведения от нерационального или поведения некоего определенного
типа от его симуляции. Так, Хилари Патнэм[665] предлагает провести такой мысленный
эксперимент: пусть дан другой мир, в котором боль, например, иначе, чем в нашем мире связана с
поведением, а также, с внешними причинами боли. Пусть в этом мире существует сообщество
суперспартанцев или суперстоиков, в котором взрослые его члены способны успешно подавлять
любое непроизвольное болевое поведение. Они могут, по случаю, признать, что испытывают боль,
но всегда – спокойным тоном, не эмоционально и т.д. (т.е. так, как они обычно говорят о других
вещах, констатируя их). Они никак иначе не проявляют свою боль. Тем не менее, настаивает
Патнэм, они испытывают боль (феноменально она имеет место в этом сообществе) и она им не
нравится так же, как и нам в нашем мире. Они даже признают, что им стоит больших усилий вести
себя так, как они, испытывая боль. При этом можно допустить, что дети и незрелые граждане в
этом обществе не умеют еще или не справляются с успешным подавлением болевого поведения (в
той или иной степени): поэтому вообще имеется достаточно оснований приписывать наличие
феномена боли данному сообществу в целом даже на основании бихевиористских критериев. Но
какие у нас есть критерии для того, чтобы судить о том, что такое-то и такое-то поведение
является непроизвольной реакцией на боль у этих неведомых представителей воображаемого
мира? Можно считать таким поведением обычное поведение избегания источников болевых
ощущений, но избегающее поведение может с тем же успехом пониматься и как непроизвольная
реакция на какие-нибудь другие, не болевые, ощущения. Чтобы не связываться с этими
трудностями, Патнэм предлагает рассмотреть суперспартанцев через миллионы лет их эволюции,
в результате которой у них начали рождаться полностью окультуренные дети: говорящие на языке
взрослых, знающих таблицу умножения, имеющих мнения по политическим вопросам и, между
прочим, разделяющих господствующие спартанские представления о важности не проявления
боли иначе как в виде констатации. В этом случае мысленный эксперимент вообще не будет
предполагать в таком сообществе никаких непроизвольных реакций на боль. Тем не менее,
Патнэм считает абсурдом полагать, что таким людям невозможно приписывать болевые
ощущения. Чтобы выявить эту абсурдность, предлагается вообразить, что нам удалось обратить
взрослого суперспартанца в нашу идеологию: в этом случае, можно предположить, он начнет
нормальным (с нашей точки зрения) образом реагировать на боль. Бихевиорист тогда будет
вынужден признать, что через посредство этого единственного члена сообщества суперспартанцев
мы продемонстрировали существование непроизвольных болевых реакций у всего сообщества и
что, таким образом, приписывание боли всему сообществу логически правомерно. Но это
означает, что если бы этот единственный человек никогда не жил и мы имели бы возможность
демонстрировать только теоретически, что эти люди испытывают боль, то в этом случае
приписывания им боли были бы неправомерными.
Некоторые бихевиористы могут утверждать, что в случае описанных миров соответствующее
вербальное поведение как раз и будет нужной формой болевого поведения. Отвечая на это,
Патнэм предлагает представить себе мир, в котором нет даже сообщений о боли: Х-мир, как он
его называет. В этом мире живут суперсуперспартанцы, которые подавляют даже разговор о боли:
такие граждане, даже если каждый из них может думать о боли и даже иметь в своем идиолекте
слово «боль», никогда не признают, что испытывают боль; они даже будут делать вид, что и слова
такого не знают или ничего не знают о феномене, к которому оно отсылает. Короче говоря,
жители Х-мира вообще никак не демонстрируют наличие у них боли (дети полностью с рождения
окультурены). Здесь вообще нет никакого способа приписать таким людям боль на основе
бихевиористского критерия. Но жители Х-мира, тем не менее, настаивает Патнэм, испытывают
боль. Но, заметим, что если возможность обращения члена такого сообщества в нашу идеологию
исключается, например, за счет слишком больших различий между нами и ними, то в таком случае
единственное, что будет поддерживать уместность приписывания им болевых ощущений – это
наша метафизика ментального. Мысленный эксперимент Патнэма предлагает мир абсолютной
симуляции отсутствия боли, где по поведенческим признакам вообще невозможно эту симуляцию
разоблачить. Бихевиорист однако может возразить, что применительно к такому миру невозможно
и говорить о наличии феномена боли: это мы, воображающие такой Х-мир «знаем» относительно
него, что его жители испытывают боль, но изнутри этого мира или столкнувшись с реальным
таким сообществом, такого знания мы получить не сможем и тогда наше утверждение о том, что,
несмотря на то, что внешне это никак не проявляется, они испытывают (или могут испытывать)
боль, будет совершенно необоснованным. У Патнэма есть на это ответ: он не согласен с тем, что
его пример конструирует ситуацию, в которой нет способов вообще отличить случай, когда боль
есть, но никак не проявляется в поведении, от случая, когда ее просто нет; он настаивает на том,
что его пример показывает лишь, что по внешнему поведению невозможно отличить один случай
от другого, но в принципе есть другие критерии отличия. Например, говорит он, можно
исследовать мозг жителя Х-мира. Апелляция к таким критериям, разумеется, вовлекает сложности
другого вида, связанные с программой физикализма. Такое исследование может дать результаты
желаемых видов, только если психофизическое тождество, поддерживающее такие результаты,
вернее, такую интерпретацию получаемых результатов, в целом верно[666].
Другой вид критики отталкивается от анализа языковых средств и языка бихевиоризма. Так, Н.
Хомский) аргументирует в пользу того, что Скиннер создает иллюзию строгой научной теории,
применимой в очень широком диапазоне, хотя на самом деле вполне может быть так, что
термины, используемые для описания поведения в лабораторных условиях, и термины,
используемые для описания реального поведения, являются всего лишь омонимами, между
значениями которых существует, в лучшем случае, довольно туманное сходство. Базисные
термины бихевиоризма – «стимул» и «реакция». Скиннер обязуется использовать узкие
определения этих терминов: фрагмент окружения и фрагмент поведения называются стимулом
(вызывающим, различенным или подкрепляющим) и реакцией, соответственно, тогда и только
тогда, когда они соотнесены посредством закона (lawfully related); это значит – если динамические
законы, соотносящие их демонстрируют плавные и репродуцируемые зависимости. Так, если мы
смотрим на красный стул и говорим «красный», то реакция находится под контролем стимула
краснота; если мы говорим «стул», то реакция находится под контролем собрания свойств
(которые Скиннер называет объектом) – стулность; и то же самое относится к любой реакции[667].
Этот метод, по мнению Хомского, так же прост, как и бессодержателен, так как мы можем
выделить столько свойств, сколько у нас есть не синонимичных выражений для их описания в
нашем языке; мы можем объяснить широкий класс реакций в терминах скиннерова
функционального анализа, выделяя для каждой реакции управляющие ею стимулы. Но слово
«стимул» теряет всякую объективность при таком использовании, поскольку в этом случае
стимулы перестают быть частью внешнего физического мира (как это предполагается Скиннером),
а оказываются частью организма. Мы определяем стимул тогда, когда наблюдаем (например,
речевую) реакцию. Мы не можем предсказывать языковое поведение в терминах стимулов,
влияющих на говорящего извне, так как мы не знаем, каковы текущие воздействующие на него
стимулы до тех пор, пока не получим реакцию. Более того, поскольку мы не можем управлять
свойством физического объекта, на которое индивид реагирует, кроме как в чрезвычайно
искусственных (лабораторных) случаях, утверждение Скиннера, что его система, в
противоположность традиционной, позволяет осуществлять практический контроль языкового
поведения, просто ложно[668]. Подобного рода возражения высказываются и против предлагаемого
толкования других ключевых бихевиористских терминов.
В определенном отношении фундаментальный аргумент против (по крайней мере,
экстернализующего ментальное) бихевиоризма указывает на следующее обстоятельство: то, что
организм делает или имеет диспозицию делать в данный момент времени, представляет собой
очень сложную функцию его полаганий и желаний вместе с его текущими чувственными данными
и воспоминаниями. Поэтому исключительно маловероятно, что окажется возможным сопоставить
попарно поведенческие предикаты психологическим предикатам тем способом, которого требует
бихевиоризм, а именно: так, чтобы для каждого типа психологического состояния организм
находится в этом состоянии, если и только если определенный поведенческий предикат истинен
относительно этого организма. Этим предполагается, что бихевиоризм чрезвычайно вероятно
ложен просто в силу своих эмпирических следствий и независимо от его неправдоподобия в
качестве семантического тезиса. Бихевиоризм не может быть истинным пока не установлена
истинность корреляции между сознанием и поведением, а последняя не является истинной[669].
Еще одно возражение апеллирует к проблеме чужого сознания: в основе наших социологических
и социально философских концепций лежит идея чужого сознания; мы не могли бы строить
социальные науки, не наделяя других индивидов определенными характеристиками, делающими
их подобными (по описанию) самому наделяющему (т.е. нам самим или, вернее, каждому из нас в
этой роли). Субъект приписывает другому сознание на основании презумпции признания его себе
подобным, он исходит из того, что знает о себе, что имеет сознание. Но если мы познаем свое
собственное сознание так же, как чужое, следуя рекомендациям бихевиористов, то какого рода
презумпция здесь может соответствовать презумпции сознательности на основании признания
подобия; ведь кто-то другой тогда должен исходно выступать как сознательное существо и
источник аналогии? Бихевиоризм, далее, (вероятно) хорошо совместим с перспективной
психологического описания «от третьего лица», но его совместимость с перспективой «первого
лица» весьма сомнительна. Такого рода критику развивает, в частности, один из самых
последовательных приверженцев материалистической концепции сознания Д. Армстронг[670].
Армстронг – один из тех, кто считает, что хотя поведение человека конституирует наше основание
для атрибуции ему (третьему лицу) определенных ментальных процессов, оно не может быть
отождествлено с его ментальными процессами; с этим, впрочем, мог бы согласиться и Скиннер.
Но интересно основание, на котором Армстронг отказывается от отождествления ментального с
поведением. Он считает фактом, вопреки тому, что утверждают Райл и философы «обыденного
языка», что относительно самих себя мы делаем выводы о наших ментальных состояниях не на
основании наблюдений за своим собственным поведением. Армстронг считает, что без понятия
причинности идея диспозиции не работает: так же, как определенная молекулярная конституция
стакана действительно ответственна за тот факт, что, если по стакану стукнуть, он разобьется, и
соответственно, конститутивна в отношении диспозициональной характеристики «бьющийся»,
определенная физическая конституция человека ответственна за его нахождение в состоянии быть
способным производить действия определенных видов в определенных обстоятельствах. Но,
утверждает Армстронг, объяснение сознания в терминах физических причин и следствий может
быть хорошей теорией сознания не только с точки зрения первого лица, но и с точки зрения
третьего лица. Порядок его рассуждений здесь такой: мы нуждаемся только в трех посылках,
чтобы вывести существование сознания из наблюдения соответствующего обстоятельствам
поведения другого индивида, которое предполагается выражением этого сознания. 1) Поведение
имеет некую причину. 2) Эта причина находится внутри индивида, поведение которого
наблюдается. 3) Сложность этой причины соответствует сложности поведения[671]. Таким образом,
аргументация этого типа противопоставляет одному подходу к пониманию ментального другой, а
именно физикализм и нацелена, скорее, на демонстрацию его преимуществ, чем просто на
дискредитацию бихевиоризма. Однако, по мнению многих, именно с принятия подобных посылок
проблемы с атрибуцией чужого сознания только начинаются[672].
13.4 Физикализм
Материалистическое понимание сознания в основном представлено тезисом тождество
ментального и физического. Это тождество, в свою очередь, может пониматься или не пониматься
редукционистски, т.е. как предполагающее сводимость психологии к какой-либо естественной
науке, вероятнее всего, нейрофизиологии. Что касается феноменального сознания, то, так же, как
и в бихевиоризме, материализм может отказывать, а может не отказывать ему в существовании; но
во втором случае утверждается либо, что оно не имеет отношение к познанию ментального, либо,
что его содержание полностью раскрывается соответствующими естественнонаучными
описаниями.
В современной философии идея материального сознания, в основном представлена
физикализмом. Бихевиоризм и функционализм тоже тяготеют к материалистической трактовке
сознания, но, по большей части, методологически, т.е. с точки зрения приведения
психологических высказываний к согласию с идеей эмпирического знания. Физикализм же
предполагает в первую очередь онтологическое психофизическое тождество. Концепция
физикалистских высказываний (в духе Гемпеля, например), несмотря на сходство названий, в этом
смысле может еще не предполагать физикализм. Более того, уместно утверждать, что физикализм
предполагает психофизическую редукцию ровно настолько, насколько он разделяет идею
физикалистской верификации психологических высказываний.


13.4.1 Материалистическая редукция сознания

13.4.1.1. Редукционизм и автономия психологического объяснения

Идея материалистической редукции сознания исходит из того, что наука должна устанавливать
законы – строгие детерминистские или пробабилистские принципы, обеспечивающие
предсказание явлений соответствующих видов; ментальное связано с физическим миром
причинно-следственными отношениями; а кроме естественных наук никакие другие не способны
быть инструментом открытия законов, пригодных для объяснения и предсказания событий такого
вида. Поэтому, чтобы быть полноценной наукой, психология должна выводиться из естественных
наук. Правда для этого еще немаловажно, чтобы и естественные науки представляли собой или
были сводимы в единую систему с достаточно функциональными частями. Но выводимость
психологии из естественных наук может быть недостаточным критерием ее сводимости к
естественным наукам, если принять, что сводимость предполагает синонимию всех
психологических предикатов какому-то определенному набору естественнонаучных предикатов.
Синонимия, в свою очередь, согласно известному критерию, характеризуется как взаимная
заменимость скоррелированных таким образом предикатов во всех контекстах,
специфицированных определенным образом[673]. Так, если есть специфический смысл объяснения,
не исчерпываемый дедуктивной (или как-то более широко понятой) выводимостью, то
выводимость психологии из естественных наук может еще не означать автоматической взаимной
заменимости соответствующих психологического и физического (или иного естественнонаучного)
описаний в контексте объяснения. Подстановка физического описания на место выводимого из
него психологического в таком случае может не давать (гарантированно) лучшего, желаемого или
хотя бы того же объясняющего эффекта. На этом эффекте основаны аргументы от автономии
психологического объяснения.
Аргумент такого рода можно найти, например, у Х. Патнэма[674]. Он предлагает рассмотреть
пример, в котором имеется доска с двумя отверстиями – круглым, один дюйм в диаметре, и
квадратным, со стороной один дюйм – и квадратный в сечении колышек, сторона сечения
которого равна пятнадцати шестнадцатым дюйма. Требуется объяснить простой факт: колышек
входит в квадратное отверстие и не входит в круглое. Пусть объяснение дается в терминах
квантовой физики: все предметы здесь рассматриваются как атомные облака или решетки, более
или менее стабильные: колышек можно обозначить как «система А», а отверстия – как «область 1»
и «область 2». Пусть есть возможность просчитать все возможные траектории системы А и
вывести из одних только законов квантовой механики, что система А никогда не пройдет через
область 1, но что есть по крайней мере одна траектория, позволяющая ей пройти через область 2.
Будет ли такое описание объяснением того факта, что соответствующий колышек проходит через

<< Предыдущая

стр. 100
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>