<< Предыдущая

стр. 103
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

как, организм, понятый как система, получает информацию в виде сигналов извне, хранит ее
и обрабатывает, управляется ею. Сознание при таком подходе рассматривается как компонент
или аспект обработки информации (information-processing). А объяснение сознания – как часть
моделирования организма как системы обработки информации. Надо заметить, что
первоначально, когнитивисты все же не видели особой нужды допускать понятие сознания в свои
построения. Когнитивистские модели обучения, памяти, решения проблем и тому подобного сами
по себе могут обходится и обходятся без презумпции сознания. Однако, постепенно многие из них
пришли к убеждению, что объемлющую модель, скажем, памяти или мышления не построить без
допущения сознания. Так, Джордж Мэндлер в своем когнитивистском манифесте «Сознание:
респектабильное, полезное и вероятно необходимое» указывает на то, что сознание может быть
отсутствующим центральным элементом в когнитивистском (концептуальном) каркасе,
способным связать воедино различные направления когнитивных исследований – и в этом смысле
оно, вероятно, необходимо. «Я надеюсь показать, - пишет он, - что сознание … вероятно
необходимо, поскольку оно служит связующим звеном между многими разрозненными, но,
очевидно, взаимосвязанными, ментальными понятиями, включая понятия внимания,
формирование восприятия и ограниченной способности»[693]. Существует даже такая точка зрения,
что именно успехи когнитивистского моделирования способствовали использованию этого, в
остальных вопросах признанного вполне эффективным, инструмента на все еще остающийся
необъясненным феномен сознания[694]. Общая предпосылка, направляющая когнитивистские
исследования сознания может быть выражена следующим образом: «основополагающее
феноменологическое понятие – сознание – может быть отображено (mapped) на понятие
обработки информации»[695]. Базисные понятия, используемые в когнитивистском моделировании:
«система», «информация», «компьютационное состояние», «входные данные/выходные данные»
(‘inputs/outputs’). Память, восприятие, мышление и др. рассматриваются в этой парадигме как
системы обработки, хранения и передачи информации, структурно представляющие собой своего
рода «черные ящики»: их функции существенны для объяснения, но не их физический состав.
Сознание в этом смысле – такой же «черный ящик» среди других, модуль, соединенный с другими
модулями, так же точно определяемый в терминах его входных, выходных данных и переходов
между функциональными или компьютационными состояниями[696]. Информационные модели –
не единственные, разрабатываемые в рамках этого направления, но – наиболее влиятельные.

13.5.1.3 Функционализм и психофизическое тождество

Многие функционалисты числят себя также бихевиористами (среди них: Д. Льюис, Д. Армстронг,
Дж. Смарт): они пытаются определить ментальные состояния в терминах того поведения, которое
производится в присутствие определенных стимулов. Например, желание рожка с мороженым
может быть отождествлено с этой точки зрения с набором диспозиций, среди которых –
диспозиция взять и рожок, если он будет предложен при прочих равных. Бихевиоризм –
достаточно смутная доктрина и иногда она действительно формулируется таким образом, что
функционализм можно рассматривать как версию бихевиоризма. Сами функционалисты
предлагают функционалистские определения бихевиоризма: например, последний в этом
контексте может определяться как доктрина, утверждающая, что ментальные состояния, такие, как
боль, могут характеризоваться в не ментальных терминах. Однако, функционализм во всех его
видах отличается от бихевиоризма в двух важных отношениях: во-первых, в то время как
бихевиористы определяют ментальные состояния в терминах стимулов и реакций, они не считают,
что ментальные состояния сами являются причинами соответствующих реакций и следствиями
соответствующих стимулов. С точки зрения бихевиористов ментальные состояния – «чистые
диспозиции». Функционалисты же, напротив, претендуют на то, что ментальные (сиречь,
функциональные) состояния вызывают реакции (то, что «дано на выходе») и вызываются
стимулами (тем, что «дано на входе»). Как пишет Льюис, преимуществом этого подхода является
то, что он «позволяет переживаниям быть чем-то реальным и, таким образом, быть следствиями
(effects) своих причин (occasions) и причинами своих манифестаций»[697]. Второе отличие
функционализма от бихевиоризма состоит в том, что первый утверждает не только связь между
ментальным состоянием и стимулами и реакциями, но и – между этим состоянием и другими
ментальными состояниями: так, для того, чтобы полностью охарактеризовать любое из состояний,
приведенных в таблице выше, необходима ссылка на другое состояние. В связи с этим последним
отличием следует обратить внимание на неоднозначное отношение функционализма к
редукционистскому тезису. С одной стороны, поскольку функционалисты (по крайней мере,
иногда) формулируют свои утверждения, говоря, что ментальные состояния могут быть
полностью охарактеризованы только (в том числе) в терминах других ментальных состояний, то
это как будто заставляет считать функционализм противоположностью редукционизму. Однако, с
другой стороны, функционалисты редко удовлетворяются такой формулировкой своих претензий,
полагая ее всего лишь промежуточной; большинство из них считают, что ментальные термины
устранимы раз и навсегда. Так, Армстронг пишет: «Логическая зависимость цели от восприятия
и полагания и восприятия и полагания от цели не создает круга в определении. Она только
показывает, что соответствующие понятия должны или вводится вместе или вообще не
вводиться»[698]. Но функционализм представляет собой, так сказать, редукцию ментального без
его устранения. Функционализм не полагает ментальные состояния фикциями, поскольку любая
характеризация метального состояния в терминах входа и выхода обязывает к признанию
существования ментальных состояний через использование квантификации этих состояний перед
их расшифровкой в структурных терминах. (Т.е. формулировка характеризаций имеет общий вид:
«Существует такое нечто, что это нечто вызывается тем-то и тем-то и вызывает то-то и то-то».)[699]
Некоторые философы полагают, что функционализм показывает, что физикализм, вероятно,
истинен (среди них: Армстронг, Льюис, Смарт); другие (например, Патнэм, Фодор, Блок)
считают, что функционализм, напротив, показывает, что физикализм, вероятно, ложен. Так, Н.
Блок, уточняя это различие, выделяет два функционалистских тезиса, характеризующих,
соответственно, эти две группы: тезис функциональной спецификации и тезис функционального
тождества. Согласно первой версии, ментальные состояния специфицированы функционально,
т.е. различимы по их функциональным свойствам, и, возможно, являются функционально
специфицируемыми состояниями мозга. Так, боль в этом случае определяется как то, что
вызвано тем-то и тем-то и вызывает то-то и то-то и что-то еще, что, в свою очередь, вызывает то-
то и то-то. То, что имеет такую каузальную роль, может быть состоянием одного физического
типа в одном случае и другого – в другом, но обязательно – физическим состоянием. Согласно
второй версии, ментальные состояния тождественны функциональным состояниям, и никакое
функциональное состояние не подобно физическому состоянию. Здесь также может
признаваться, что функциональным состояниям одного и того же типа могут соответствовать
физические состояния различных типов; но приверженцы тезиса функционального тождества
настаивают на том, что ментальное состояние не тождественно физическому состоянию: оно
тождественно той или иной казуальной роли. По другому это различие можно выразить так: в
первом случае боль, например, понимается как свойство быть тем-то и тем-то (выполнять такую-
то каузальную роль) – в зависимости от случая те или иные физические вещи (состояния,
процессы, события) могут обладать этим свойством (выполнять эту роль); во втором случае объем
термина «боль» - это соответствующие каузальные роли (функциональные состояния), а не
физические состояния, отвечающие дескрипции, описывающей данный функциональный тип[700].

13.5.2 Вариации функционализма

13.5.2.1 Функционализм в защиту материального сознания

Один из аргументов против физикализма состоит в утверждении, что психофизические тождества
суть результат бережливости или, по-другому, экономии дескриптивных средств. Если это так, то
они не несут в себе той объяснительной значимости, каковая от них ожидается. Ожидаемые
физикалистами тождества между ментальными и нейронными состояниями часто описываются
ими как результаты произвольного теоретизирования: успехи теории делают возможным
упростить науку, постулируя законы-мостики (bridge laws), отождествляющие некоторые
сущности, обсуждаемые одной теорией, с другими сущностями, обсуждаемыми другой теорией.
Таким образом, тождества делаются, а не обнаруживаются, как этого требует идея эмпирической
науки, предполагающая научное открытие. Возражение функционалиста может состоять в том,
что хорошая физиологическая теория могла бы имплицировать психофизические тождества, а не
только делать разумным их постулирование из соображений бережливости. Импликация будет
иметь такой вид:
«Ментальное состояние М = исполнитель (occupant) каузальной роли R (по определению М).
Нейронное состояние N = исполнитель каузальной роли R (согласно физиологической теории).
Следовательно, ментальное состояние М = нейронное состояние N (по правилу транзитивности
для «=»)»[701].
Адекватная психологическая теория с точки зрения защитников такого подхода должна позволять
нам оперировать достаточно широким диапазоном достаточно разнородных критериев
ментального. Д. Льюис, например, предлагает такой аргумент. Он предлагает представить себе
странного человека, который иногда так же, как и мы, испытывает боль, но эта боль отличается от
нашей по своим причинам и следствиям. Наша боль обычно вызывается порезами, ожогами,
давлением и тому подобным; его боль обычно вызывается умеренными упражнениями на пустой
желудок. Наша боль обычно отвлекает нас от наших мыслей, его заставляет заниматься
математикой, способствует концентрации на этом, но отвлекает его от всего остального; никаких
тенденций стонать, кричать и т.д. при этом его боль у него не вызывает, зато вызывает тенденцию
скрещивать пальцы. Этот случай Льюис определяет как боль сумасшедшего. Другой
воображаемый персонаж – марсианин, который иногда так же, как и мы, испытывает боль, но его
боль сильно отличается от нашей по своей физической реализации, хотя аналогична нашей по
своим причинам и следствиям. Иначе говоря, он чувствует боль, но не имеет тех телесных
состояний, которые сопровождают нашу боль. Хорошая теория сознания, по мнению Льюиса, не
должна отрицать возможность ни боли сумасшедшего, ни боли марсианина. Такая теория должна
быть способна сказать нам, что сумасшедший и марсианин оба испытывают боль, но по разным
причинам: первый, поскольку он находится в правильном физическом состоянии, второй – потому
что он находится в состоянии, правильно расположенном в каузальной сети[702]. И естественно
удовлетворить этим требованиям может только теория физикалистски-функционалистского вида.
Но как такая теория может быть создана? В качестве иллюстрации тот же Льюис описывает некий
детективный сюжет: следователь осматривает место преступления и реконструирует его.
Предлагается рассматривать эту реконструкцию как теорию, т.е. набор предложений,
сконструированный как наилучшее объяснение происшедшего. Примем для простоты изложения,
что если реконструкция так сконструирована, то она может претендовать на статус теории.
Реконструкция предполагает, что три персонажа были исполнителями преступления: обозначим
их как Х, У и Z. Это – новые термины. Мы не знаем, что они значат, пока не узнаем, кто
преступники, но следователь может использовать их без объяснения именно в функциональном
смысле: это имена тех, кто совершил данное преступление, кто бы они ни были. Существование
этих троих предполагается теорией; следовательно, Х, У и Z можно рассматривать как термины,
вводимые и, соответственно, определяемые теорией. Причем определяются они через три роли,
предполагаемые теорией. Поскольку это – новые термины, т.е. не имеющие никакого значения вне
теории, то мы вправе сказать, что их значение целиком и полностью теоретическое, т.е.
определяется контекстом данной теории. И эти определения функциональные: «Х сделал то-то и
то-то», «У сыграл такую-то роль в преступлении» и т.д. И эти определения ничего не говорят нам
о референтах этих терминов (разве что то, что это должны быть люди, возможно, обладающие
определенными способностями, но не кто именно это такие), т.е. эти термины не вводятся теорией
как жесткие десигнаторы. (Может даже, в конце концов, оказаться, что преступников было двое, а
не трое, или даже, что происшедшее – невероятное стечение обстоятельств и у соответствующих
каузальных ролей нет конкретных исполнителей, по крайней мере, среди людей, как
предусмотрено теорией.) Когда выяснится в ходе дальнейшего расследования, кто именно
совершил преступление, будет обнаружено и кого именуют Х, У и Z: это и будет теоретическое
тождество желаемого вида. Если мы обнаружим, что никакие три сущности не реализуют
реконструкцию, мы будем вынуждены заключить, что история была ложной, а также что Х, У и Z
ничего не именуют. Т.о., Х, У и Z скорее представляют собой с этой точки зрения определенные
дескрипции, нежели собственные имена, т.е. термины, которые сами по себе не имеют
референциального значения и могут быть сопоставлены одному или более референтам
посредством теоретических тождеств или в контексте какой-либо истории. Вот именно таким
манером, надеется Льюис, когда-нибудь будут выведены, именно введены, а не просто
постулированы тождества ментальных состояний и состояний нервной системы. Если имена
ментальных состояний подобны теоретическим терминам, то они ничего не именуют до тех пор,
пока теория не обнаружит свою сравнительную истинность[703].
Стандартной возражение против функционализма, коль скоро он допускает физикализм, может
состоять в указании на то, что он (в таком случае) противоречит идее феноменального сознания
или плохо совместим с психологией «первого лица». Д. Армстронг соглашается с этим, утверждая,
что определимость ментальных понятий в каузальных терминах противоречит непогрешимости
интроспекции. Но вывод, который он из этого делает, состоит в отказе признавать
безошибочность интроспекции. Боль – это одно состояние, полагание, что полагающий
испытывает боль – другое. Почему субъект не может полагать, что испытывает боль, не
испытывая боли, т.е. не находясь ни в каком состоянии, которое бы соответствовало определенной
для боли каузальной роли? Обычно, конечно, такого не бывает; но это не невозможно[704]. Льюис
допускает, что интроспекция может быть безошибочной; но даже в этом случае, считает он,
каузальные определения не теряют силы. Если состояние, которое обычно исполняет роль
полагания, что полагающий испытывает боль, имеет место без того, чтобы имело место состояние,
которое обычно исполняет роль боли, первое больше не будет являться состоянием полагания, что
полагающий испытывает боль, а второе – состоянием боли. Определения ментальных терминов
сохраняются или отбрасываются только все вместе при таком подходе, так что если
непогрешимость интроспекции – часть психологии, и следствия теоретических тождеств вступают
с этим тезисом в противоречие, то это может быть только поводом пересмотреть всю систему
функциональных определений или же систему тождеств.
Теория Льюиса и Армстронга в общем виде утверждает следующее. Если понятие боли есть
понятие состояния, которое выполняет определенную каузальную роль, то какое бы физическое
состояние не выполняло эту роль, это состояние – боль. Слово «боль» с этой точки зрения не
является жестким десигнатором. Делом случая является, к чему это слово и понятие применимы.
Если понятие или имя, не являющееся жестким десигнатором, применимо к различным
состояниям в различных возможных случаях, нет ничего удивительного, что оно может быть
применимо и к различным состояниям в различных действительных случаях; если слово «боль»
может обозначать одно состояние в действительном мире и другое в возможном мире, то почему
оно не может обозначать одно состояние в одной части действительного мира, например, на
Земле, и другое – в другой, например на Марсе? Иначе говоря, человеческая боль – это состояние,
которое выполняет роль боли для людей, марсианская боль – состояние, которое выполняет ту же
роль для марсиан. Состояние сумасшедшего, напротив, не выполняет той роли, которую
выполняет боль для популяции, включающей его самого и его сумасшедших собратьев. Но оно
выполняет эту роль для человечества в целом. Все таки он человек, хотя и исключительный, и
является членом человечества. Исключения дозволяются. Состояние (имеется в виду физическое
состояние) может выполнять некую роль относительно человечества, даже если оно не выполняет
эту роль для некоего меньшинства этого человечества – для сумасшедших. Таким образом,
сумасшедший находится в состоянии боли потому, что он находится в состоянии, которое
выполняет каузальную роль боли для популяции, включающей все человечество. Можно сказать,
что Х безусловно находится в состоянии боли, если и только если Х находится в состоянии,
которое выполняет каузальную роль боли для соответствующей (appropriate) популяции. Но что
такое соответствующая популяция? 1) Возможно, это должны быть мы сами; это наш мир и наше
понятие, в конце концов. 2) Или это должна быть популяция, к которой принадлежит сам Х, и
предпочтительно такая, что Х не является ее исключительным членом. Если Х – один из нам
подобных, то соответствующая популяция состоит из человечества как оно в действительности
существует; если это марсианин, то соответствующей популяцией скорее должно быть население
Марса; если же это сумасшедший, то соответствующей популяцией опять будет человечество,
относительно которого он – его исключительный член. Но пусть есть некое физическое состояние,
которое играет каузальную роль боли для нас, а для некоей маленькой субпопуляции человечества
– роль жажды и наоборот. Кажется неразрешимой дилеммой на предложенных основаниях,
является ли такое состояние состоянием боли или состоянием жажды. Решением Льюис считает
любой ответ (или даже, возможно, дизъюнкцию): или боль, или жажда. Однако относительно
дизъюнктивных решений всегда остаются сомнения в их удовлетворительности, поскольку тогда
можно составлять любые, самые абсурдные дизъюнкции, предполагая существование самых
невообразимых действительных или возможных субпопуляций без всякого ограничения.

13.5.2.2 Функционализм против физикализма

Х. Патнэм – один из тех, кто рассматривал функционализм, скорее, как идею альтернативную
физикализму, чем поддерживающую его. Патнэм полагает[705], что ответом на вопросы вида
«Является ли такое-то ментальное состояние состоянием мозга?» должно быть допущение
утверждений тождества, где термины справа и слева от знака тождества ни в каком смысле не
являются синонимами, и исследование возможности нахождения какого-нибудь такого
утверждения, приемлемого на эмпирическом и методологическом основаниях. Боль в свете этого
аргумента не является состоянием мозга не на априорных основаниях, а на том основании, что
другая гипотеза более правдоподобна. Эта гипотеза состоит в том, что боль является не
состоянием мозга в смысле физико-химического состояния нервной системы, но состоянием
вообще другого вида, а именно функциональным состоянием организма как целого. Для ее
экспозиции Патнэм использует понятие машины Тьюринга и его расширение – понятие
вероятностного автомата. Последний отличается от машины Тьюринга тем, что переход из одного
«состояния» в другое допускается как вероятность (для разных состояний разная), а не как нечто
детерминированное. Другие используемые теорией понятия таковы: «чувственный вход»,
«моторный выход», машинная таблица и «инструкция». Зависимость, связывающая их такова: для
каждой комбинации «состояния» и полного набора «чувственных входов» машинная таблица
содержит «инструкцию», которая определяет вероятность следующего состояния, а также
вероятности «моторных выходов». Поскольку эмпирически данная система может быть
физической реализацией различных вероятностных автоматов, Патнэм вводит понятие Описания
системы: описанием системы S является любое истинное утверждение, приписывающее системе
различные состояния S1, S2, …, Sn, соотнесенные одно с другими и с моторными выходами и
чувственными входами вероятностями перехода, данными такой-то машинной таблицей.
Машинная таблица, упомянутая в описании системы, может быть тогда названа функциональной
организацией системы относительно ее описания, а состояние Si, такое, что S находится в этом
состоянии в данный момент времени, будет называться совокупным состоянием системы в данный
момент времени относительно описания этой системы. Гипотеза, описывающая расшифровку
понятия «боль», формулируется тогда следующим образом:
1) Все организмы, способные чувствовать боль, являются вероятностными автоматами.
2) Каждый организм, способный чувствовать боль, обладает, по меньшей мере, одним Описанием
определенного вида (т.е. способность чувствовать боль есть обладание правильным видом
функциональной организации).
3) Никакой организм, способный чувствовать боль, не обладает таким разделением на части, при
котором они имели бы Описания того вида, который упомянут в пункте (2).
4) Для каждого Описания вида, упомянутого в пункте (2), существует такое подмножество
чувственных входных данных, что организм с этим Описанием испытывает боль тогда и
только тогда, когда некоторые из его входов принадлежат этому подмножеству.
Условие (1), далее, дисквалифицируется как избыточное, поскольку все что угодно будет
вероятностным автоматом при некотором Описании. Но почему эта гипотеза лучше гипотезы
психофизического тождества? Защитник тождества ментальных состояний с состояниями мозга
(brain-state identity theorist) должен, по мнению Патнэма, специфицировать физико-химическое
состояние таким образом, чтобы любой организм (не только млекопитающие) испытывал боль,
если и только если: а) у него есть мозг подходящей физико-химической структуры и в) его мозг
находится в этом физико-химическом состоянии. Это означает, что означенное физико-
химическое состояние должно быть возможным состоянием мозга млекопитающего, мозга
рептилии, мозга моллюска (ибо осьминоги являются моллюсками и несомненно испытывают боль
и т.д. В то же время оно не должно быть возможным состоянием мозга любого физически
возможного существа, не могущего испытывать боль. В конце концов, сохраняется возможность
обнаружить такое состояние. Хотя осьминоги и млекопитающие представляют собой скорее

<< Предыдущая

стр. 103
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>