<< Предыдущая

стр. 110
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Понятно, что Гуссерль не мог серьезно принимать в расчет подобные затруднения, ибо язык сам
подлежал редукции, он не имел трансцендентальных полномочий. Если же языку, как мы
условились в начале данного анализа, будет приписан первичный конститутивный статус, то
данное открытие Фреге представляет собой серьезное препятствие на пути осуществления
обсуждаемой методической процедуры. Гуссерль не заметил, что произвести рефлексию над
актами бытийного полагания не позволяют выразительные возможности того языка, который он
использовал в феноменологии. Произнося «На улице идет дождь», феноменолог оказывается
неспособным четко различить и зафиксировать в рефлексии мысль, выражаемую этим
предложением и суждение об истинности этой мысли. Это значит, что язык неминуемо затягивает
трансцендентального философа в трясину естественной установки, не позволяя нащупать никакой
надежной опоры, чтобы удержаться в сфере чистой мысли.
От неизбежной натурализации трансцендентально-индифферентной сферы сознания Гуссерля не
спасает и косвенный контекст, предложенный Фреге в качестве выхода из обнаруженного
затруднения. Если предложение «На улице идет дождь» поместить в качестве дополнения в более
общее предложение с пропозициональной установкой, то, по мысли Фреге, в дополнении связь с
референтом устраняется. «Я утверждаю, что на улице идет дождь» — на истинность этого
предложения никак не повлияет логическая валентность дополнения «...на улице идет дождь».
Дополнение в данном случае выражает нейтральный смысл и ничего более. Вместе с тем,
пропозициональная установка «Я утверждаю, что...» как раз, казалось бы, и представляет в данном
случае адекватную выразительную структуру языка, способную зафиксировать позиционный акт.
Смыслом предложения, выражающего данную пропозициональную установку, становится само
бытийное полагание, следовательно, оно не ускользает более от рефлексии, оно дано в своем
осуществлении. Однако, данное предложение имеет и референт, а это значит, что мы вновь
латентно ввели следующий позиционный акт. Здесь утверждается, что такое событие как
позиционный акт, полагающий истинность пропозиции «На улице идет дождь», действительно
существует. Нужно ли говорить, что это вновь противоречит последовательно проводимой
редукции: ведь любой акт сам должен быть принят во внимание только как смысл, как феномен.
Сознание неизбежно натурализируется, язык всегда опережает рефлексивный взор на один шаг,
расставляя на его пути подобные «референциальные ловушки».
В довершении к описанным выше трудностям, существенным для структуры естественного языка,
то есть того языка, на котором написана феноменологическая теория, обращает на себя внимание
сама форма сугубо научного дискурса, выбранного Гуссерлем. Даже если бы язык и позволял
избавиться от натурализма, то форма дискурса феноменологии как теории все равно бы загубила
все дело. Ведь главный пафос любой научной теории и состоит в утверждении логической
валентности, в поиске решения вопросов об истинности или ложности пропозиций. Гуссерль,
декларативно заявляя о редукции подобных целей, сам полностью отдает себя в руки такого
дискурса. Феноменология как теория тоже провозглашает истины, на сей раз истины о сознании. В
этой теории все обстоит так, что будто бы существует сознание как регион абсолютного бытия. Но
ведь это откровенная натурализация, с которой сама же феноменология и должна бороться.
Гуссерлево «ego cogito cogitatum» противоречит себе. Оно призвано указать на
интенционалистский дискурс, но, вместе с тем, имеет статус суждения с положительной
логической валентностью. «Ego cogito cogitatum» — так обстоят дела на самом деле, говорит
феноменология как научная теория. Феноменология не как теория, а как событие
трансцендентальной редукции не имеет дело с вопросами об истине и лжи, такая феноменология
«мнит» происходящее, имеет его ввиду лишь в качестве феномена, причем это касается и сферы
сознания: само сознание есть феномен, иначе неизбежно падение в натурализм. В этом смысле
референционалистский научный дискурс должен быть категорически противопоказан
феноменологии.[778]

14.5 Перспективы компаративных исследований:
возможности феноменологии
Теперь обратимся к тому, в чем можно было бы увидеть перспективу результатов
феноменологических штудий для философа-аналитика. Последний, будучи чаще всего
заинтересованным в предметном полюсе лингвистического опыта, т. е. в изучении смыслов
языковых структур без внимания к субъективным процессам познания, получает благодаря
феноменологии возможность обратить должное внимание на само осуществление опыта, на
переживание смыслов в познающей субъективности. Фреге, например, который здесь представлен
как основатель аналитической традиции, практически не уделил место в своих исследованиях
изучению субъективного переживания смысла, ограничиваясь четко отличенной от
субъективности идеально-объективной составляющей познания. Поэтому можно согласится с
утверждением о том, что «замечательно сложная логическая теория, созданная Фреге, остается в
резком противоречии с его наивной философией сознания».[779] Гуссерль, напротив, пошел по
другому пути. Характеристика внесубъективности, которую он сначала с таким же рвением как и
Фреге, в порыве борьбы с психологизмом, приписал смыслу, не переставала беспокоить его своей
односторонностью. И поскольку дальнейший исследовательский интерес Гуссерля
концентрировался на сознании, постольку тема дескрипции процесса конституирования смысла в
субъективности стала центральной в феноменологии. Обращение Гуссерля к этой сфере
познавательного процесса, конечно же, было необходимым. Пусть язык (слово, предложение)
сколь угодно прочно «цементируют» границы данности смысла, обеспечивают его ясность и
доступность, но без сознания, которое «осуществляет себя» в этом смысле, дескрипция опыта
выглядит явно не полной. Поэтому Гуссерль переходит от слов языка не к смыслам, как это
сделали аналитики, а именно к смыслополагающим, интенциональным актам, без которых язык
мертв: «То, что включает в себя дескриптивное единство между физическим знаком-феноменом и
значением-интенцией, которая дается в выражении, становится более ясным, когда мы обратим
внимание на знак как таковой, т. е. на написанное слово как таковое. Если мы делаем это, то мы
имеем внешнее восприятие (или внешнюю интуитивную идею) только похожее одно на другое,
чей предмет теряет свой вербальный характер. Если этот предмет снова функционирует как слово,
то его представление целиком меняет свой статус. Слово (внешний знак) остается интуитивно
представленным, поддерживает свое появление, но мы больше не интендируем его, это больше не
является предметом нашей 'ментальной активности'. Наш интерес, наша интенция, наша мысль —
это просто синонимы, взятые в широком смысле — обращены исключительно на вещи,
обозначенные в смыслодающем акте».[780] Тем не менее Гуссерль никогда не отказывался от своих
антипсихологических тезисов, на которые его направил, как мы помним, Фреге, и не уставал
утверждать внесубъективность смысла. Просто эта характеристика претерпела весьма
существенное усложнение. Смысл, исходя из более поздних результатов феноменологии,
представляет собой по-прежнему «объективное», самотождественное, неразложимое единство, но,
вместе с тем, его присутствие всегда характеризуется погруженностью в поле субъективности.
Конечно, нельзя утверждать, что аналитическая философия полностью редуцировала эти темы. П.
Грайс одним из первых в англоязычном мире заговорил о различии между «meaning» как
стационарным лингвистическим значением и «meaning» как подразумеванием (значением для
говорящего), вводя в аналитическую философию темы сознания и интенциональности.[781]
Основываясь на этих взглядах и разрабатывая теории интенциональности и речевых актов, один из
наиболее авторитетных в современной аналитической традиции философ – Д. Серль открыто
утверждает позицию, в соответствии с которой философия языка представляет только внешний
уровень более фундаментальной дисциплины — философии сознания.[782]
Именно по отношению к данному направлению аналитической традиции (а к теме
интенциональности вплотную подходили также Г. Райл[783], Г. Бергманн[784] Р. Чизом[785], У.
Селларс[786], Д. Остин[787]) вполне уместным представляется проведение параллелей с
гуссерлевскими исследованиями. Бесспорно, что феноменология, выработав столь тщательный
понятийный аппарат для дескрипции актов сознания может оказаться полезной и в аналитических
штудиях. Компаративные работы в этом направлении уже имеют место.[788]
В качестве примера можно привести сравнительный анализ темы интенциональности у Д. Серля и
Э. Гуссерля, проведенный современным канадским историком философии Д. Томпсоном.51 Здесь
утверждается, что Серль, как и Гуссерль, считает именно сознание и его структуры отправной
точкой философствования. В обоих теориях центральной темой является интенциональность как
определяющая характеристика сознания. Оба мыслителя настаивают на единственной абсолютной
данности – это данность первичного интенционального содержания в субъективных
переживаниях. И тем не менее Серлу, опять же как типичному представителю англоязычной
философии, совершенно чужда «трансцендентальная мистерия Гуссерля» (фраза другого
известного аналитика, под которой, как кажется, вполне мог бы подписаться и обсуждаемый
сейчас американский философ52). Серль противостоит Гуссерлю активно, предпринимая попытки
заделать ту «трансцендентальную брешь», которая, усилиями феноменологов, образовалась между
Сознанием и Природой.
Прежде всего, Серль остается реалистом. Он ни на секунду не сомневается в том, что сознание
представляет собой особую, сложно организованную взаимосвязь специфических природных
элементов – и, конечно же, основанием для такого суждения выступают современные
нейрофизиологические исследования. Но как быть с интенциональностью, которой сам
американский философ приписал нередуцируемый субъективный статус? Серль выстраивает свой
аргументацию на основании критики следующего пассажа Гуссерля: «Мы не имеем дело с
внешним каузальным отношением, где следствие вполне вразумительно может быть тем, что оно
само в себе есть без причины, или где причина порождает то, что могло бы существовать и
независимо. Более пристальное рассмотрение показывает, что было бы в принципе абсурдным,
здесь или в похожих случаях, принимать интенциональное как каузальное отношение,
приписывать ему смысл эмпирического, субстанциально-каузального случая необходимой
связи».53 Трансцендентальная брешь возникает из-за принципиального разведения этих двух типов
отношений: интенционального и каузального. В последнее, говорит Гуссерль, вступают вещи
природного мира внешним по отношению друг к другу образом. Они вполне могут существовать и
до и после данной каузальной связи. Иное дело интенциональность: здесь связь акта и объекта
неразрывна.
Серль пытается показать, что каузальность, в противовес Гуссерлю, самым тесным образом
переплетается с интенциональностью, даже входит в само интенциональное отношение в качестве
его внутреннего элемента. Подтверждение этого тезиса американский философ находит в анализе
акта восприятия.
Допустим я говорю: «Сегодня, когда я переходил улицу по дороге в университет, меня чуть не
сбила машина». Если мне зададут уточняющий вопрос: «Ты уверен, что зрительно воспринимал
(действительно видел) автомобиль?», я отвечу: «Конечно, я воспринимал (действительно видел),
как он надвигался на меня с достаточно большой скоростью». Если, используя язык, мы в самом
деле различаем по значению два термина «фантазия» и «восприятие», то смысл последнего,
кажется, должен быть таков: 1) передо мной находится объект; 2) этот объект существует
независимо от меня самого; 3) этот объект является причиной возникновения моего акта внимания
к нему. Таким образом Серль пытается показать, что каузальное отношение двух природных
объектов (автомобиль и психофизическое состояние человека) само является внутренним
интенциональным содержанием того акта, который интендирует значение термина «восприятие».
Используя в языке слово «восприятие» мы сами, из своей субъективности, полагаем наличие
независимого от нас природного мира и признаем его воздействие на наше тело.
Серль уверен, что такой анализ устраняет разрыв интенционального и каузального, Сознания и
Природы. Кто с этим будет спорить? Комичность ситуации, как это становится понятным из
анализа Д. Томпсона, заключается в том, что феноменолог, по отношению к которому Серль и
пытался выстроить свою критику, с чистой совестью подпишется под результатами этого
рассуждения.
Заметил ли американский аналитик, что примирение Сознания и Природы может проходить двумя
взаимоисключающими путями? Он, конечно, хотел погрузить интенциональное в природную
среду, но вышло как раз наоборот. Серлу удался самый что ни на есть феноменологический анализ
восприятия, который показывает, как само представление о природном мире возникает в качестве
смысловой данности сознания. Природа сама становится интенциональным содержанием
субъективности – а это ведь и есть тезис феноменологии, в соответствии с которым любой объект
является интенциональным. Натурализируемая интенциональность оборачивается, скорее,
интенционализируемой натуральностью, и достаточно обоснованного преодоления столь
раздражающего англо-американских философов трансцендентализма достичь снова не удается.
Однако в традиции аналитической философии имеются и такие разработки темы
интенциональности, которые могут поспорить с Гуссерлем не в вопросе о
трансцендентальном/каузальном статусе интенционального состояния, а в отношении
обоснованности употребления концепта первичной интенциональности (соответствующего
Гуссерлевой феноменологии) вообще. Наиболее репрезентативными здесь выглядят исследования
английского философа-аналитика Д. Деннета54, работающего в области философии сознания и
искусственного интеллекта.
Деннет обсуждает понятия первичной (original) и производной (derivative) интенциональностей.
Первое означает непосредственно данный в субъективности «внутренний» предмет в корреляции с
самим актом познания, второе – «внешним образом» (т. е. за счет окружающей социальной среды)
приписанный субъекту предмет познания.
С одной стороны, Деннет полностью соглашается с традиционной по отношению к данной
проблеме позицией в том, что AI (Artificial Intelligence – искусственный интеллект) не обладает
первичной интенциональностью, а довольствуется лишь ее производными формами, навязанными
ему из вне человеческим сообществом. Однако его точка зрения все же оказывается гораздо более
оригинальной. Он утверждает следующее: не только AI, но и человек не обладает первичной
интенциональностью. Миф о первичной интенциональности – один из самых глубоких
предрассудков классической философской традиции Запада. AI оказывается действительно
подобным человеческому сознанию, но не в том, что он как и человек обладает первичной
интенциональностью, а, наоборот, в том, что человек, как и AI, ею не обладает. Не AI похож на
человека, а человек на AI. Деннет пытается презентировать свою позицию с помощью конкретных
примеров.
Некто Джонс, отправившись в космическое путешествие, прибывает на планету Земля-Двойник
(ЗД). Все здесь оказывается Джонсу знакомо: люди, дома, деревья, небо – все как на Земле.
Пообедав в ресторане, пообщавшись с местными жителями и неспешно прогуливаясь по городу
Джонс наткнулся на рекламный проспект, сообщавший об очередном туре скачек на лошадях на
местном ипподроме. Джонс был очень возбужден этим обстоятельством и немедленно отправился
на ипподром. А возбуждение его было связано с тем, что на Земле он был предупрежден об одной
странности фауны той планеты, на которую он улетал. ЗД есть точная копия Земли с одним
исключением. Там, на скачках, кроме лошадей можно встретить особых животных – смошадей.
Смошади ни по виду, ни по повадкам совершенно не отличаются от лошадей. И тем не менее,
смошади не есть лошади.
Так как Джонс имел интерес к познанию и был склонен к самонаблюдению, то его очень волновал
вопрос о том, что с ним будет происходить, когда он увидит на ипподроме животных, как он будет
пытаться отличить лошадь от смошади. При этом он знал, что данная эпистемологическая
ситуация радикализируется тем фактом, что местные жители на ЗД для именования и смошадей, и
лошадей используют одно и то же слово – «лошадь», так что выяснить у них с помощью вопроса
то, с чем он имеет дело в своем восприятии, не представляется возможным.
Так вот, попав на ипподром и тщательно сосредоточившись на своих внутренних состояниях, наш
герой с очевидностью обнаружил, что не имеет в данный момент ничего, что можно было бы
назвать первичным интенциональным содержанием. Глядя на проносившихся мимо него
животных, он не знал как себя вести, о чем думать: о том, что он имеет действительное восприятие
лошади; о том, что он имеет восприятие лошади, но ошибается, так как перед ним на самом деле
смошадь; о том, что он имеет действительное восприятие смошади; или о том, что имеет
восприятие смошади и ошибается, так как перед ним на самом деле лошадь?
Суть проблемы в том, что восприятие как определенное психическое переживание, действительно,
имеет место также, как имеет место физическое состояние автомата Пепси-Колы в тот момент,
когда в него опускают монету, но вот само интенциональное содержание в качестве смысловой
интерпретации воспринимаемого объекта равным образом отсутствует в обоих случаях.
Как же тогда возникает определенная смысловая интерпретация? Она возникает из фона,
окружения, из определенных, но, в конечном счете, произвольных правил приписывания
интенциональных содержаний тем или иным состояниям. Если окружающие меня люди
соглашаются признать в созерцаемых животных смошадей, то эти животные становятся
смошадьми. Окружающие начинают и моему восприятию приписывать определенное
интенциональное содержание и говорят: «Сейчас он видит смошадь». В конце концов, я совершаю
самый изощренный психический пируэт. Я сам на свое полое переживание налагаю производное
интенциональное содержание, принятое мной из сообщества, и убеждаю себя в том, что в самом
деле, с очевидностью, вижу смошадь.
Нет сомнения, что сколь бы фантастическим ни выглядел пример Деннета, он, в качестве
универсального эпистемологического аргумента, вполне может быть распространен на любое
проявление познавательной активности субъекта, на все сферы опыта вообще. Чтобы увидеть
здесь проблему, не нужно отправляться в далекое космическое путешествие – разве на Земле нет
смошадей? Мы уверены в этом?
Если появление любого интенционального содержания в сознании человека зависит от
согласованных правил операций с объектами (более строго – с символами объектов, хотя Деннет
не заостряет внимание на лингвистической стороне вопроса), то AI думает и понимает ничуть не
меньше человека, точнее, человек понимает ничуть не больше, чем AI. Система программ
возможного AI может охватить собой весь мир так, что при взаимной согласованности правил
обхождения с объектами своей деятельности каждый элемент AI будет демонстрировать
понимание (в прямом и единственном смысле этого слова) происходящего, этот мир будет также
полон смысла, как и человеческий мир.
Понятно, что такой взгляд на природу сознания будет противоречить результатам
феноменологических исследований, как отрицающий «внутреннюю» очевидность ментальных
феноменов. В такой ситуации логично предположить максимальную интригу и полемичность
диалога деннетовской позиции и немецкой феноменологии. Вместе с тем, именно эта
полемичность, как представляется, может создать предпосылки для предельного прояснения
единой для обеих философских направлений темы – интенциональности, ибо в ней должны быть
учтены все наиболее каверзные аргументы противоположных сторон.
Перспективу диалога с феноменологией можно обнаружить также и в тех исследованиях
аналитической традиции, которые касаются темы интенциональности со стороны разработки
формально-логического аппарата для описания контекстов веры и мнения. Здесь имеются в виду
работы в области модальной и интенсиональной логики. Семантика возможных миров С. Крипке
является тому хорошим примером.
И, наконец, феноменология, что является уже не прогнозом, а констатацией существующего
положения дел, все больше и больше обращает на себя внимание со стороны когнитивной науки.
Пожалуй, самая знаменитая проблема позитивно-научных исследований сознания – это проблема
«mind-body» (сознание-тело). Материалистические теории сознания, которые составляют
основную массу исследований в области когнитивной науки, прилагают усилия к тому, чтобы
исключить субъективность сознания из общенаучной картины мира. Для этого нужно
постулировать сведение ментальных переживаний к их нейрофизиологической основе и заявить о
возможности объективного исследования этих структур. Однако данная проблема оказывается
более сложной, чем могли предполагать убежденные материалисты. И в последнее время
некоторые представители когнитивной науки открыто начали заявлять приоритет first-person
position (позиция первого лица) в изучении ментальных явлений в противовес third-person position
(позиция третьего лица) – ортодоксальной точки зрения когнитивных исследований. Именно
поэтому здесь возник устойчивый интерес к методам феноменологии, которая оказалась самым
мощным исследовательским проектом изучения сознания со стороны first-person position в ХХ
веке.[789]
Глоссарий

Абсолютная истина – истина, полностью исчерпывающая предмет познания; знание,
тождественное своему предмету.
Аналитические суждения — априорные, логические предложения, имеющие конвенциональную
природу и не содержат информации о мире; установление их истинности или ложности возможно
без обращения к внеязыковым фактам; различаются от синтетических — содержательных,
эмпирических предложений естественных наук. Аналитические и синтетические суждения —
различение, проводимое Лейбницем, Кантом, позднее Карнапом. В интерпретации Канта
аналитические суждения приписывают субъекту тот предикат, который уже содержится в понятии
субъекта, тогда как синтетические присоединиют к нему новый предикат, обогащая таким образом
содержание понятия. Вопрос об их истинности или ложности должен решаться посредством
обращения к внеязыковым фактам с помощью определенных процедур верификации. У. Куайн

<< Предыдущая

стр. 110
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>