<< Предыдущая

стр. 113
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ЛФТ вполне аналогично Расселу. Кстати сказать, по мнению Витгенштейна, пославшего Фреге
рукопись книги, тот «не понял в ней вообще ни слова» (Wittgenstein L. Letters to Russel, Keyns and
Moore. P.71).
[105]
В этом же ракурсе Рассел формулирует и свои критические замечания (касающиеся, в
частности, построения метаязыка, в котором могут быть сформулированы и решены проблемы,
относимые в ЛФТ к области невыразимого), предполагая, что может быть создана более
совершенная теория, где проблемы, поставленные Витгенштейном, могут быть технически
решены более приемлемым способом.
[106]
Витгенштейн Л. Дневники 1914-1916. С.61.
[107]
Там же, с.62.
[108]
Там же, с. 27.
[109]
Там же, с.105.
[110]
Предупреждая неправильное понимание, Витгенштейн говорит о том, что опасность запутаться
в несущественных психологических деталях грозит и его методу [4.1121]. Примером тому как раз и
может служить Введение Рассела.
[111]
Там же, с.73.
[112]
Что касается используемого Витгенштейном термина ‘трансцендентальное’, то по содержанию
он скорее ближе схоластической традиции, чем философии Канта.
[113]
Там же, с. 111.
[114]
Wittgenstein L. Letters to Russell, Keyns and Moore. P.71. Нельзя сказать, что Рассел
совершенно не заметил этой темы. Он обращается к ней во Введении. Другое дело, что он
интерпретирует ее не как философскую, а как логическую проблему, т.е. рассматривает с точки
зрения построения идеального логического языка.
[115]
Предметность молчания в ЛФТ отмечали уже представители Венского кружка, на что
указывает один из австрийских исследователей: «Проницательный Отто Нейрат, энергичный
критик Витгенштейна, обсуждая последнее предложение Трактата, между прочим, выразил свое
справедливое подозрение: ‘О чем невозможно говорить, о том следует молчать’: что стоит за
словом ‘о том’? Почему не просто молчать? Вот буквально Отто Нейрат: «‘О чем невозможно
говорить, о том следует молчать’ – это, по меньшей мере, языковая неправильность; это звучит
так, как если бы имелось нечто, о чем мы не могли бы говорить. Мы скажем: если кто-то
действительно желает придерживаться сугубо метафизического настроения, то он молчит, но не
‘молчит о чем-то’. Мы не нуждаемся в метафизической лестнице для пояснений. В этом пункте мы
не можем следовать за Витгенштейном, однако его большое значение для логики тем самым не
умаляется». Это слово ‘о том’ для Витгенштейна как раз и было той ‘важной частью’, о которой он
позже очень хорошо говорил. И говорил не только всей своей ‘формой жизни’, но также
философскими работами» (Краус В. Молчать о чем — Вопросы философии, 1996, №5. – С.114).
[116]
Wittgenstein L. Briefe an Ludwig von Ficker. – Salzburg: Verlag Otto Muller, 1969. – S.35-36.
[117]
Дневники 1916-1918. С.37.
[118]
Там же. С.17.
[119]
Там же. С.114.
[120]
О том, что подобные предложения Витгенштейн не считал элементарными, можно, судить по
его более поздней работе (см.: Витгенштейн Л. Несколько заметок о логической форме — Логос:
философско-литературный журнал, М.: Гнозис, 1994. С.210-216), где данная точка зрения в
некоторых аспектах подвергается критике. В частности, там он считает, что характеризующая
качество степень должна включаться в элементарное предложение. Поэтому элементарные
предложения, даже если они не противоречат друг другу, могут друг друга исключать.
[121]
Дневники 1916-1918. С.86.
[122]
Эта позиция отличается от той, что была прорисована в Заметках по логике, где
функциональные знаки обладали собственным, отличным от имен значением, хотя оно и было
вторичным, извлекаемым из поведения фактов.
[123]
Г.Энском в Introduction to Wittgenstein’s Tractatus (а следом за ней и другие авторы, например,
Fogelin R.J. Wittgenstein.– Routledge & Kegan Paul, London, 1976.– P.49) предлагает записывать
полностью проанализированные элементарные предложения, из которых состоит идеальный
логический язык, в виде ‘a–b–c–d’. В частности, она пишет: «Если бы мы задали ‘a–b–c–d’ как
элементарное предложение, тогда ‘a–b–c–( )’ и ‘a–(‘)–(‘‘)–d’, были бы двумя различными
функциями, которые можно было бы представить как ‘fx’, ‘Ф(x,y)’ соответственно; и репрезентация
‘a–b–c–d’ в виде значения этих двух функций была бы ‘fd’, ‘Ф(b,c)’» (P.101). Здесь функциональные
знаки также рассматриваются как совокупности имен. Однако если установлен полный состав
функциональных знаков, тогда от них не остается ничего; в этом случае «(‘)–(‘‘)–(‘‘‘)–(‘‘‘‘) было бы
формулой, ‘логической формой – логическим первообразом’ элементарного предложения» (Р.101).
исчезает, поэтому «у Витгенштейна в полностью
Здесь функциональный знак
проанализированном предложении мы не находим ничего, кроме множества аргументных мест,
наполненных именами объектов; здесь не остается выражения такого вида, которое могло бы
рассматриваться как обозначение понятия» (Р.110). С такой интерпретацией мы не согласны по
следующим причинам. Во-первых, Витгенштейн не строит идеальный логический язык, состоящий
из полностью проанализированных предложений, а стремится прояснить строй любого языка.
Полный состав предложения указать невозможно, полностью проанализированное элементарное
предложение является лишь абстракцией, затребованной логическим анализом. Во-вторых, если
бы можно было a priori предоставить конкретный пример элементарного предложения в виде
констелляции имен ‘a–b–c–d’, как предлагает Энском, Витгенштейн не преминул бы
воспользоваться случаем. Однако он специально указывает, что любые примеры форм
элементарного предложения были бы искусственны [5.554] и «желание их дать должно вести к
явной бессмыслице» [5.5571]. В логике относительно элементарного предложения можно лишь
указать части, не разлагаемые далее определениями, предполагая, что этим еще не все
определено. Поэтому в знаке элементарного предложения функциональный знак не может
исчезнуть.
[124]
В письмах к Огдену Витгенштейн следующим образом разъясняет афоризм 3.326: «Для того
чтобы распознать символ в знаке, мы должны посмотреть, как этот знак осмысленно используется
в предложениях. Т.е. мы должны наблюдать за тем, как используется знак в соответствии с
законами логического синтаксиса. Таким образом, ‘осмысленный’ означает здесь то же самое, что
и ‘синтаксически корректный’» (Letters to C.K.Ogden. P.59).
[125]
В ранней версии ЛФТ Витгенштейн следующим образом мотивирует принцип синтаксической
контекстности: «Если бы имена имели значение и когда они комбинируются в предложения, и вне
них, невозможно было бы, так сказать, гарантировать, что в обоих случаях они имели бы одно и то
же значение в одном и том же смысле слова» (Prototractatus, 2.0122). Парадокс Рассела как раз
основан на таком смешении, поскольку знаку f, рассматриваемому вне предложения, придается
одно значение, а при вхождении в предложение в различной связи он приобретает разные
значения.
[126]
В Prototractatus первичность синтаксиса отождествляется с требованием определенности
смысла: «Требование определенности можно было бы сформулировать также и следующим
образом: Если предложение должно иметь смысл, синтаксическое употребление каждого из его
частей должно быть установлено заранее» [3.20103]. В ЛФТ требование определенности смысла
является аналогом требования полноты анализа [3.23–3.251]. Стало быть, первичность синтаксиса
и полнота анализа если и не равнозначные, то тесно связанные требования.
[127]
Здесь следует учесть, что, используя ‘a’ и ‘b’ в качестве различных имен, в расчет
принимаются не различия в их очертаниях, поскольку таковые свидетельствовали бы об их
непростоте. Подобные различия не относятся к сущности знакового изображения, а
свидетельствуют лишь о принципиальной ущербности любой знаковой системы, которая пытается
установить различия значков, апеллируя к их внешнему виду.
[128]
Трактовка предложения как факта, отталкивающаяся от его синтаксических особенностей,
отличается от той, что основана на различении поведения объектов и представлена в Заметках
по логике. Несмотря на почти буквальное совпадение в этих работах отдельных афоризмов
(например, 3.1432), последние помещены в различный контекст. Скажем, в ЛФТ никогда не
говорится о форме предложения как о том, что различает поведение объектов; также никогда не
говорится и о значении ‘R’, которое извлекается из этого различения. Можно сказать, что в ЛФТ и
Заметках имеют место две разные концепции предложения как факта и их излишнее сближение
(см., например, Griffin J. Wittgenstein’s Logical Atomism, Ch.II, где ряд положений ЛФТ, в частности,
понимание функциональных знаков и имен [4.24], интерпретируется с точки зрения введенного в
Заметках различия компонентов и конституент предложения) не вполне оправданно.
[129]
Пояснить различия комплекса и факта, возможно, поможет рукопись Витгенштейна Комплекс и
факт, датированная июнем 1930г. и включенная Рашем Рисом в посмертно опубликованные
Философские заметки. Несмотря на значительный срок, отделяющий эту работу, высказанные в
ней идеи вполне вписываются в установки ЛФТ. Витгенштейн, в частности, пишет: «Комплекс не
похож на факт. Ибо о комплексе я, например, могу сказать, что он движется от одного места к
другому, но не о факте. Но то, что этот комплекс теперь расположен здесь, является фактом. …Я
называю цветок, дом, созвездие комплексами: более того, комплексами лепестков, кирпичей,
звезд, и т.д. То, что это созвездие расположено здесь, можно, конечно, описать предложением, в
котором упоминаются только его звезды и не встречаются ни слово ‘созвездие’, ни его имя»
(Wittgenstein L. Philosophical Remarks. – The University of Chicago Press, 1975. – P.301). Т.е. факт, в
отличие от комплекса, устанавливается не наличием лепестков или звезд, а их отношением друг к
другу. То же самое относится к ‘aRb’. Можно сказать, что ‘aRb’ является комплексом,
составленным из ‘a’ ‘R’ и ‘b’, но тогда это более не является фактом. Факт здесь устанавливается
соотношением знаков, когда ‘aRb’ рассматривается как предложение.
[130]
Внимательный читатель, знакомый с традицией комментирования ранних текстов
Витгенштейна, заметит, что наша интерпретация функциональных знаков значительно отличается
от тех дискуссий, которые были инициированы статьей: Copi J.M. Objects, Propreties and Relations
in the ‘Tractatus’ // Mind, Vol.57, №266, 1958. – P.145–165 (воспроизведена в Essays on Wittgenstein’s
Tractatus), где вопрос о возможности функциональных знаков связывается с вопросом о наличии в
онтологии Витгенштейна свойств и отношений. Дж. Копи считает, что поскольку онтология ЛФТ
допускает только простые предметы, выразимые посредством имен, которые сам Копи
рассматривает на манер самостоятельных индивидов Рассела, постольку функциональные знаки,
которые служат для выражения свойств и отношений, при анализе исчезают. В полностью
проанализированном предложении никаких знаков свойств и отношений быть не должно. В этой
интерпретации Копи прежде всего отталкивается от афоризма 3.1432, где, по его мнению, речь
идет об исчезновении знака функции, поскольку отношение в онтологическом смысле выражается
конфигурацией имен. К взглядам Копи на свойства и отношения мы еще вернемся, а пока
заметим, что такой подход содержит ряд затруднений, самое значительное из которых связано с
одноместными функциями. Если даже допустить, что ‘aRb’ сводимо к отношению, например
пространственному между ‘a’ и ‘b’, а разные отношения выразимы различными
пространственными отношениями между именами, то все равно остается вопрос о предложениях
вида ‘fa’. Если придерживаться взглядов Копи, следует сказать, что раз в совершенном языке
функциональных знаков быть не должно, то существуют предложения состоящие из одного имени.
Наиболее последовательно эту точку зрения проводит У.Селларс (Sellars W. Naming and Sayng //
Essays on Wittgenstein’s Tractatus, P.249-270; Sellars W. Truth and ‘Correspondence’ // The Journal of
Philosophy, Vol.LIX, №2, 1962. – P. 29-56), предлагая рассматривать ‘f’ как указание на то, что ‘a’
используется в качестве предложения. Это же, по мнению Селларса, можно выразить особым
расположением имени или его особыми очертаниями. Если одинаковое имя встречается в двух
различных предложениях, например ‘fa’ и ‘ga’, это можно было бы выразить различным
написанием имени, скажем так: ‘a’ и ‘a’. Мы не согласны с такой интерпретацией по следующим
причинам: Во-первых, отдельное имя невозможно трактовать как факт, поскольку факт
характеризуется соотношением элементов. Даже если записывать имена различно, то это
характеризует их лишь как комплекс, но не факт. Во-вторых, в тексте Комплекс и факт
Витгенштейн специально указывает, что факт не состоит из предметов и их пространственных
отношений, что вытекает из интерпретации Копи и Селларса. Продолжая аналогию афоризма
2.03, он пишет: «Так же и цепь составлена из своих звеньев, а не из звеньев и их
пространственных отношений. Факт в том, что эти звенья так связаны, он вообще не из чего не
составлен» (Philosophical Remarks, P.303). В-третьих, в афоризме 3.1432 речь скорее идет не об
исчезновении знака ‘R’, а о том, что символическую нагрузку несет не его наличие в структуре
предложения, а некоторое соотношение простых элементов. В-четвертых, подход Копи
предполагает актуальную полноту анализа с примерами элементарных предложений, что, как
говорилось выше, претит установке Витгенштейна. Наконец, самое главное. Копи и Селларс
апеллируют к значениям знаков, выводя из употребления знаки с определенным типом значения,
что выходит за рамки логического синтаксиса. Принципиально иную интерпретацию дает Е.Эванс
(Evans E. About “aRb” // Essays on Wittgenstein’s Tractatus. P.195-199). Он считает, что ‘R’ в ‘aRb’
характеризует не отношение, а порядок, «показывая, что aRb, а не bRa, или что aRb скорее, чем
bRa». В этом случае ‘R’ соотносится с классом возможных ситуаций, а имена указывают на какие-
то определенные ситуации: «Я интерпретирую ‘aR’ как референцию, в которой ‘R’ показывает род
ситуации, а ‘a’ – вид». Эта интерпретация кажется привлекательной, особенно если учесть теорию
прообраза, с которой ее можно связать. Однако эта же теория ставит перед таким подходом одно
препятствие. С точки зрения прообраза предложения имя точно так же можно рассматривать как
референцию к роду ситуаций, а ‘R’ – как референцию к виду. В таком случае всякое различие
утрачивается. В пользу нашей интерпретации, основанной на выделении в предложении
неразлагаемой далее определениями и еще неопределенный части, говорит то, что она, видимо,
свободна от этих недостатков и к тому же имеет сугубо синтаксический характер.
[131]
Здесь наблюдается интересная трансформация взглядов Рассела, который также сводил
свойства к отношениям. Правда, у Рассела речь шла о внешних отношениях. У Витгенштейна же
внутренние свойства есть следствие внутренних отношений. И если для Рассела сводимость
свойств к отношениям есть свидетельство того, что все свойства и отношения являются внешними
(см. выше), то для Витгенштейна, как станет ясно из нижеследующего, с точки зрения логики все
отношения и свойства редуцируются к внутренним.
[132]
Дневники 1916-1918. С.54.
[133]
Еще более отчетливо эта мысль выражена в Дневниках: «Или скорее “р” и “?р” подобны образу
и бесконечной плоскости вне этого образа (логическое место). Я могу сконструировать
бесконечное внешнее пространство только при помощи образа, ограничивая посредством него это
пространство» (С.46(1,2)).
[134]
Во избежание недоразумений сразу же следует заметить, что, привлекая понятие образ (Bild),
Витгенштейн использует его совершенно иначе, чем современная ему психология и философия.
Образ не имеет отношения к чувственному восприятию, он не является чувственной
репрезентацией предмета или класса предметов. Согласно общей установке автор ЛФТ обходится
без обращения к субъекту. При объяснении образа привлекаются лишь те моделирующие
отношения, которые позволяют соотнести образ с изображаемым вне зависимости от того, кому он
принадлежит.
[135]
К понятию изоморфизма при объяснении отношения отображения прибегает, например,
Э.Стениус, считая отношение образа к отображаемому реверсивным: «Из двух из с.оморфных
полей F и G одно, например F, всегда может рассматриваться как образ другого» (Stenius E.
Wittgenstein’s Tractatus. P.95).
[136]
На необходимость асимметрии указывается также в статье Schwyzer H.R.G. Wittgenstein’s
Picture Theory of Language // Essays on Wittgenstein’s Tractctus. Правда, здесь асимметрия
объяснена совершенно иначе. Автор разрабатывает точку зрения, что образ есть акт, тогда как
изображаемое нет. Акт понимается как субъективный процесс создания образа: «Прежде всего, я
буду предполагать, что нет различий между тем, что делаем мы, когда создаем образ, и тем, что
делает образ, когда представляет то, что имеет место, поскольку образ есть представление (das
Vorstellen) о том, что нечто имеет место, и мы, конечно же, суть те, кто создает представление…
Когда Витгенштейн говорит, что образы как-то ведут себя (изображают), он дает объяснение, что
они такое; он говорит, что они суть акты» (Р.278). Образу придается субъективная компонента,
которая отличает его от изображаемого. Именно она вносит асимметрию и ответственна за
конституирование истины и лжи. Эта интерпретация вряд ли адекватна, поскольку у Витгенштейна
никакой речи о субъекте образа не идет. Образ находится к изображаемому в объективных
отношениях; он сохранял бы свою форму отображения даже в том случае если бы никакого
субъекта не было вообще.
[137]
Из сказанного следует, что необходимо различать то, что образ отображает, и то, что образ
изображает. Отображение (Abbildung) есть действительная проекция; изображение (Darstellung)
есть возможная проекция. Четко это различие устанавливает П.Рикер, проводя очень удачную
аналогию между ЛФТ и феноменологией: «Образ – это соответствие между структурой и
структурой [2.12]. Но как только мы ввели это понятие соответствия, мы должны найти внутри
образа его принцип. Витгенштейн называет последний ‘формой отображения’ [2.15; 2.151], которая
является условием ‘изобразительной сопричастности’ [2.1513; 2.1514]. В случае фактуальной
истины затруднений нет, мы можем говорить о тождестве между образом и тем, что он отображает
[2.16; 2.161]; форма отображения может рассматриваться даже как то, что образ имеет в общем с
реальностью [2.17]. Но менее реалистическая интерпретация формы отображения возникает с
репрезентацией возможности несуществования, и главным образом с ложными репрезентациями.
Здесь ‘смысл’ более не является чем-то общим, но представляет собой внутреннюю
характеристику: могут быть изображения (Darstellung) без отображения (Abbildung). Понятие
Darstellung наиболее близко к феноменологии [2.22; 2.221-2.224]; Эта близость достигает высшей
точки в следующем утверждении: “То, что образ изображает (darstellt), есть его смысл” [2.221]»
(Ric?ur P. Husserl and Wittgenstein on Language // Analytic Philosophy and Phenomenology. – The
Hague, Martinus Nijhoff, 1976. – P.90).
[138]
Здесь следует особо отметить, что с точки зрения Витгенштейна мысль – это не разновидность
смысла, как считал Фреге. Афоризм 3.02 в совокупности с афоризмами 3 и 2.221 говорит, что
мысль относится к смыслу как образ – к изображаемому. Смысл – это возможное положение дел,
проецируемое мыслью. Мысль является истинной, если содержащийся в ней смысл совпадает с
действительностью, и ложной в противном случае.
[139]
На рассмотрение языка как образа или картины реальности Витгенштейна натолкнул один
вполне реальный факт (см.: Дневники. С.22(9)), о котором он в свое время рассказывал фон

<< Предыдущая

стр. 113
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>