<< Предыдущая

стр. 114
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Вригту. Последний передает это так: «Это было на Восточном фронте. Он сидел в окопе и
рассматривал журнал, где на рисунках было изображено последовательное развитие событий
автомобильной катастрофы. Рисунок здесь служил пропозицией – он выступал как описание
возможного положения дел. Он выполнял эту функцию благодаря тому, что фрагменты
изображения соответствовали предметам в реальном мире. Витгенштейн подумал, что,
воспользовавшись обратной аналогией, можно сказать, что пропозиция выступает в роли образа
(картины) в силу такого же соответствия между частями пропозиции и миром. Способ, которым
соединены части пропозиции, – собственно, структура пропозиции - отражает возможную
комбинацию элементов в реальности, то есть возможное положение дел» (Вригт Г.Х. фон. Людвиг
Витгенштейн (биографический очерк) // Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. С.15).
[140]
Здесь мы согласны с Э.Кенни, который считает любой образ, характеризующийся
биполярностью, предложением (Ср.: Kenny A. Wittgenstein. P.52-53).
[141]
Дневники 1916-1918. С.23.
[142]
Здесь, кстати, следует учесть, что музыкальную тему изображает не наличие нотных знаков, но
их взаимное расположение. А значит, нотная запись фиксирует факт и, следовательно, также
является предложением.
[143]
В Prototractatus Витгенштейн говорит, что «предложение – это знак предложения вместе со
своим способом изображения» [3.2].
[144]
Ср.: ЛФТ 2.063.
[145]
В интерпретации соотношения Tatsache и Sachverhalt имеют место две позиции, в основном
совпадающие с выделенными нами двумя пунктами. Первую, например, следуя Э.Энском и другим
исследователям, последовательно проводит Козлова М.С. в Комментариях к русскому переводу
ЛФТ (С.496). Здесь Sachverhalt соотнесен с Tatsache как простой факт со сложным. Необходимо
отметить, что эта позиция поддержана и объяснениями самого Витгенштейна, которые можно
найти в письмах к Расселу (см. следующую сноску). Акцент на втором пункте можно найти в статье
Copi J.M. ‘Tractatus’ 5.542 // Essays on Wittgenstein’s Tractatus, P.165. Здесь Sachverhalt соотнесен с
Tatsache как возможное с действительным. Сходная точка зрения выражена Э.Стениусом (Оp.cit.
P.29). Однако эти два пункта не противоречат друг другу, скорее один служит дополнением к
другому.
[146]
В одном из писем Витгенштейн так поясняет Расселу различие факта и состояния дел:
«Sachverhalt есть то, что соответствует Elementarsatz, если оно является истинным. Tatsache есть
то, что соответствует логическому произведению элементарных предложений, когда это
произведение истинно» (ПР, С.156). В своем Введении к ЛФТ Рассел придерживается именно
этого разъяснения (С.15).
[147]
Характеристика предмета столь же неопределенна, как и характеристика имени. Вопрос о том,
что представляет собой предмет с точки зрения опыта, выходит за рамки исследования. Здесь
лучше привести высказывание самого Витгенштейна, который на вопрос Н.Малкольма о природе
Gegenstand ответил, «что в то время считал себя логиком, а поскольку он был логиком, то в его
задачи не входило решать, является ли та или иная вещь простой или сложной, поскольку все это
был чисто эмпирический материал» (Малкольм Н. Людвиг Витгенштейн: Воспоминания // Людвиг
Витгенштейн: Человек и мыслитель.– М.: Прогресс, 1993. С.85). Это замечание необходимо
соотнести с поставленным ранее вопросом о том, является ли Gegenstand самостоятельным
предметом. Приведенное замечание Витгенштейна выводит этот вопрос за рамки онтологии ЛФТ.
В этом отношении взгляды Энском, Копи, Селларса, отождествляющих Gegenstand с
расселовскими самостоятельными индивидами, ничуть не более обоснованны, чем точка зрения
Стениуса или Каннисто, включающих в совокупность Gegenstand универсалии в смысле Рассела.
Все подобные вопросы решаются Витгенштейном не с точки зрения типов значения знаков,
принимаемых в качестве неопределяемых, а с точки зрения различия внутренних и внешних
свойств, выраженных символическими особенностями знаков (см. ниже).
[148]
Выделяя онтологический принцип контекстности, мы, mutatis mutandis, следуем П.Хаккеру,
который по этому поводу пишет: “Имя имеет форму, предопределенную комбинаторными
правилами логического синтаксиса, и только как обладатель данной синтаксической формы, может
обозначать тот тип предмета, который оно обозначает. ... Нет такой вещи, как предмет, который не
является элементом факта, поэтому также не существует значимых имен, которые не являлись бы
элементами осмысленных выражений” (Hacker P.M.S. Semantic Holism: Frege and Wittgenstein,
Р.231-232). Правда, онтологический принцип выводится нами из синтаксиса, а не наоборот.
[149]
Здесь сама собой напрашивается аналогия с Аристотелем. Вхождение предмета в состояние
дел есть не что иное, как его осуществленность, его бытие. На аналогию с Аристотелем
указывается в статье: Wolniewicz B. A Parallelism between Wittgensteinian and Aristotelian Ontologies
// Boston Studies in the Philosophy of Science.– Dordrecht,1969, IV. Автор статьи проводит параллель
между понятием Gegenstand у Витгенштейна и понятием материи у Аристотеля. Соответственно,
возможность вхождения предмета в состояние дел рассматривается как аналог аристотелевского
понятия формы. С этой точкой зрения вряд ли можно согласиться, поскольку плюрализм
предметов в витгенштейнианской онтологии соответствует не материи, которая едина, а
плюрализму целостных вещей, состоящих, согласно Аристотелю, как из материи, так и из формы.
Возможность вхождения предмета в состояние дел в этом отношении скорее соотносима с тем,
что обеспечивает возможность синтеза материи и формы.
[150]
В письме к Огдену Витгенштейн поясняет: «Я знаю его [предмет], но я не знаю ничего о нем»
(Letters to C.K.Ogden, P.59). То есть речь идет не о том, что известны какие-то внешние свойства
предмета, которые могут быть описаны только в предложениях, но известны его внутренние
черты, позволяющие рассматривать предмет как предмет.
[151]
В Дневниках Витгенштейн, характеризуя функцию имен, следующим образом указывает на их
связь с предметами: «Имена необходимы для утверждения, что эта вещь обладает тем-то
свойством и т.д. Они связывают форму предложения с вполне определенными предметами. И
если общее описание мира подобно его шаблону, то имена прибивают шаблон к миру так, что
последний полностью покрыт им» (С.72(10)). Имена как элемент формы отображения связаны с
субстанцией мира.
[152]
Ср.: «Реальный мир занимает только одну ‘точку’ в логическом пространстве возможных
миров» (Stenius E. Wittgenstein’s Tractatus, P.43).
[153]
Здесь уместно воспользоваться метафорой и сравнить онтологию ЛФТ с образами,
возникающими в окуляре калейдоскопа. Каждый поворот калейдоскопа создает один из
возможных миров, состоящий из тех же самых элементов, но в разных соотношениях. Добавим,
что выделенная позиция одного из поворотов, соответствующая реальному миру, могла бы иметь
место только в том случае, если бы можно было выйти за пределы калейдоскопа, сравнив то, что
может быть, с тем, что есть. И эта возможность зависит от постоянства сконфигурированных
элементов.
[154]
В письме к Огдену Витгенштейн уточняет: «Нет ничего третьего, что связывает звенья, но
звенья сами по себе образуют связь друг с другом» (Letters to C.K.Ogden. P.23).
[155]
На потенциальную возможность такой редукции Витгенштейн указывал представителям
Венского кружка: «Если мы опишем положение дел полностью, то внешнее отношение исчезнет»
(Вайсман Ф. Людвиг Витгенштейн и Венский кружок // Аналитическая философия: становление и
развитие.– М.: ДИК, 1998. – С.50).
[156]
Заметим, что в выражении формальных понятий другой стороной синтаксического принципа
контекстности ввиду общности логической формы у образа и изображаемого является
онтологический принцип контекстности. Символическая функция элементов предложения
показывает внутренние свойства изображаемого. Например, подобно тому, как символические
особенности имени обнаруживаются в контексте предложения, так и внутренние свойства
предмета, на который указывает имя, обнаруживаются в контексте соответствующего
предложению положения дел.
[157]
В экземпляре ЛФТ, принадлежащего Ф.П.Рамсею, Витгенштейн, поясняя этот афоризм,
записал: «Предложение “Существует n вещей таких, что...” в качестве своего значения
преполагает то, что мы пытаемся утверждать, говоря “Существует n вещей”» (Lewy C. A Note of the
Text of the Tractatus // Mind, 1961, vol.61). На существование предметов указывает вхождение
определенного символа (предметной переменной) в предложение под знаком, выражающим
общность, что не требует эксплицитного, т.е. в особом предложении, выражения их
существования. Само по себе использование переменных показывает возможность
существования их значений.
[158]
Здесь просматривается интересная аналогия с Расселом, особенно если учесть предыдущее
примечание. По сути дела, подпадение чего-то под формальное понятие предмета заменяет
функцию знания по знакомству в ее расселовском понимании. Правда, у Витгенштейна эта
функция лишена теоретико-познавательного значения. Бессмысленность приписывания
существования тому, что подпадает под формальное понятие предмета, и его простота выводятся
из свойств синтаксической структуры, а не постулируется на основании эпистемологических
предпосылок. То есть бессмысленность выражения “Сократ существует” связана не с тем, что
значение имени ‘Сократ’ дано нам в непосредственном знакомстве, но с тем, что оно подпадает
под формальное понятие предмета, с которым не могут комбинироваться выражения общности.
[159]
Ср.: «То, что правила грамматики не являются эмпирическими пропозициями, ясно из того
факта, что не имеет смысла спрашивать об их истинности или ложности» (Maslow A. A Study in
Wittgenstein’s Tractatus.– University of California Press, Berkeley and Los Angeles, 1961.– P.24). К
этому утверждению добавим, что правила грамматики не являются не только эмпирическими
предложениями, они вообще не являются предложениями. Вернее, любая попытка
сформулировать их явно приводит к бессмысленным псевдопредложениям. Из позиции
Витгенштейна вытекает принципиальная невозможность метаязыка, как способа описания
синтаксиса и семантики языка более низкого уровня. Принципиальную невозможность,
вытекающую из этой позиции, просмотрел Рассел, который во Введении к ЛФТ (С.26) предлагает
иерархию языков для решения проблемы показанного. Но показанное – это не то, что может быть
сказано на более высоком уровне. Показанное – это то, что вообще не может быть сказано. Это то,
что предполагает язык любого уровня, для того чтобы быть языком.
[160]
Когда Рассел объясняет работу Витгенштейна с точки зрения построения идеального языка
(Введение, С. 11), он вполне прав, но лишь в том отношении, что это касается гипотетических
конструкций. Но с точки зрения действительной реализации гипотетической конструкции Рассел
неверно понимает задачу ЛФТ. Синтаксис идеального языка должен проглядывать в синтаксисе
целесообразности задает способ
языка действительного. Понимание логической
функционирования всякого языка.
[161]
Дневники 1916-1918. С.87.
[162]
Единственно известный нам способ решения данной проблемы предлагает Г.Л. Финч, который
разводит значения знаков естественного и идеального языка по разным уровням реальности. В
частности он пишет: «Объекты, вещи и сущности имеют общим то, что они могут вступать в
структурные отношения: объекты с объектами, вещи с вещами, сущности с сущностями [2.01].
Фактически, они представляют собой три разновидности ‘единств’ – формальное, физическое и
феноменальное» (Finch H.L. Wittgenstein – the Early Philosophy: an Exposition of the Tractatus.- New
York: Humanities Press, 1971.- P.9). Другими словами, Финч подразумевает, что синтаксис языка,
сохраняя общие черты, сообразуется с той онтологией, с которой он имеет дело, т.е. описание
феноменальной реальности фиксирует в качестве значения имен феномены; описание
физической реальности фиксирует в качестве значения имен физические объекты и т.д. Но здесь
непроясненным остается вопрос, каким образом соотносятся эти типы реальности, как от одного
значения имени можно перейти к другому. К тому же остается проблема, каким образом
возможность определения значений зависит от постулирования различных типов реальности. Но
как можно было бы решить эту проблему? Очевидно, только допуская онтологические или
эпистемологические предпосылки, что выходит за рамки собственно логики.
[163]
Дневники 1916-1918. С.80.
[164]
Там же.
[165]
Там же. С.92.
[166]
Там же. С.91.
[167]
Пассмор Дж. Сто лет философии. М., «Прогресс-Традиция», 1999. С.284-285.
[168]
См., напр.: Schlick M. Meaning and Verification. — The Philosophical Review, 45, 1946. P.152.
[169]
Ibid. P.155.
[170]
В терминологии М. Шлика речь идет о классе так называемых констатаций (Konstatierungen).
[171]
Тондл Л. Проблемы семантики. М., «Прогресс», 1975. С.268-269.
[172]
Ramsey F.P. Foundation of Mathematics. P. 275.
[173]
Карнап Р. Значение и необходимость. М., ИЛ, 1954. С.22.
[174]
Там же, с. 9-10.
[175]
Там же, с. 29.
[176]
Neurath O. 'Sociology and Physicalism' — in: Ayer A.J. (ed.) Logical Positivism. P. 291.
[177]
Neurath O. 'Protocol Sentences' — in: Ayer A.J. (ed.) Logical Positivism, pp. 204 and 206.
[178]
См.: Hempel C.G. 'On the Logical Positivists' Theory of Truth' — Analysis, v.2, No.4, 1935. Pp. 49-59.
[179]
См.: Carnap R. Logical Syntax of Language. N.Y., 1937.
[180]
См.: Hempel C.G. 'On the Logical Positivists' Theory of Truth', р.56.
[181]
Hempel C. 'Studies in the Logic of Confirmation' — in: Aspects of Scientific Explanation, New York,
The Free Press, 1965. P. 42.
[182]
Davidson D. Empirical Content. — In: Truth and Interpretation (ed. by E. LePore) Ox., 1986. P. 325.
[183]
См.: Hempel C. G. "Comments on Goodman's Ways of Worldmaking" — Synthese, 45 (1980), рр.
193-199.
[184]
Schlick M. Philosophical Papers. V. I. (Vienna Circle Collection, v.11) Dordrecht, 1979. P.177.
[185]
См.: Howard D. Einstein, Kant, and the Origins of Logical Empiricism — Salmon W., Wolters G.
(editors) Logic, Language, and the Structure of Scientific Theories. University of Pittsburg Press, 1994.
[186]
Schlick M. Philosophical Papers. V. I. Pp.323-324.
[187]
Ibid. P.324.
[188]
Reichenbach H. The Theory of Relativity and A Priory Knowledge. Berkeley, 1965. P.45.
[189]
Ibid. P.46.
[190]
Ibid. P.47.
[191]
Учения стоиков и брентанистов — это крайние вехи на долгом пути номиналистического
подхода к созданию теории суждений, усматривавшего в суждении прежде всего предмет, который
судится. В Новое время предшественниками Брентано были, как известно, Гоббс и Лейбниц.
[192]
Воображения и понятия являются необходимым условием суждений на том основании, что
прочие психические явления — суждения, чувства (к этому делению Брентано Твардовский
добавляет волеизлияние) проявляют полярность, а названные выше — нет. Воображения и
понятия, считает Твардовский, поставляют мышлению материал, снабжают его содержанием,
тогда как суждение, чувства и волеизлияния представляют собой различный способ, каковым
мышление манипулирует этим содержанием, принимая его или отбрасывая.
[193]
Twardowski K. O idio- i allogenetycznych teoriach sadu. — PF. — X / 4. Ss.467-468. (Здесь и далее
принятые сокращения в библиографии этой главы: FM = Fundamenta Mathematicae; JSL = "Journal
of Symbolic Logic"; KF = "Kwartalnik Filozoficzny"; Ks. PTF = "Ksiega Pamiatkowa Polskiego
Towarzystwa Filozoficznego we Lwowie; MF = Mysl Filozoficzna; PF = Przeglad Filozoficzny; RF = Ruch
Filozoficzny; SF = "Studia Filozoficzne"; SL = "Studia Logica".)
[194]
Twardowski K. O czynnosciach i wytworach. / "Ksiega Pamiatkowa ku uczczeniu 250 rocznicy
zalozenia Uniwersytetu Lwowskiego". — T.II.- Lwow. S.1-33.
[195]
В трактовке значения знака как содержания Твардовский приближается к понятию идеального
значения у Гуссерля, который, по свидетельству автора «Процессов и результатов»,
способствовал формированию антипсихологической позиции при написании работы, в частности,
в вопросе о значении знака. В подходе Твардовского к объективации значения отчетливо заметно
также влияние больцановского «суждения-в-себе».
[196]
В своей аргументации Твардовский указывает только модус времени, но не места, заменяя
его, как кажется, термином сообщество. Ян Воленский (Wolenski J. Filozoficzna szkola lwowsko-
warszawska. — Warszawa, 1985) обсуждая работу Твардовского, уточняет условия выполнения
законов, указывая оба модуса, а понятие сообщества использует в заключении вывода,
подтверждающего позицию автора. Эту модификацию мы и заимствуем в настоящем изложении.
[197]
Ян Воленский полагает, что почти все представители Львовско-Варшавской школы разделяли
позицию абсолютизма в теории истинности и аргументы Твардовского против релятивизма. По его
мнению, абсолютизм декларировал и Лукасевич, когда вводил третью логическую оценку, а также
фалибилисты из Львовско-Варшавской школы (напр., Лукасевич и Айдукевич в период

<< Предыдущая

стр. 114
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>