<< Предыдущая

стр. 13
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

второй из указанных выше детерминаций творчества Рассела и также оказывает значительное
влияние на интерпретацию логических идей, но характеризует уже не онтологическое содержание
развиваемой им логики, а ее теоретико-познавательное значение. В основании любого знания,
считает Рассел, лежит непосредственное знакомство с объектом: «Мы говорим, что знакомы с
чем-либо, если нам это непосредственно известно, – без посредства умозаключений и без какого
бы то ни было знания суждений (истины)»[83]. Любое другое знание может рассматриваться только
в качестве опосредованного логическими структурами мышления, интегрирующего языковые
средства, либо в качестве выводного знания, либо в качестве указания на фиксированные
свойства, включенные в структуру описания предмета. В последнем случае «мы знаем описание, и
мы знаем, что есть какой-то предмет, точно соответствующий этому описанию, но сам этот
предмет нам непосредственно не известен. В этом случае мы говорим, что наше знание предмета
есть знание предмета по описанию»[84]. Рассел не считает описание какой-то новой познавательной
процедурой, отличной от тех, что предлагали традиционные теории познания. Оно не есть новый
логический элемент наряду с понятием, суждением и умозаключением. «Знание вещей по
описанию всегда предполагает в качестве своего источника некоторое знание истинных
суждений», таким образом, «все наше знание, как знание вещей, так и знание суждений (истины),
строится на знании-знакомстве, как на своем фундаменте»[85]. Рассел отводит логике роль
своеобразной редукционной процедуры, связанной с аналитическим смыслом самого
философствования, поскольку «основной принцип в анализе положений, содержащих описание,
гласит: каждое предложение, которое мы можем понять, должно состоять лишь из составных
частей, нам непосредственно знакомых»[86].
Таким образом, конституенты выражений должны сводиться к элементарным символам, значение
которых нам непосредственно знакомо. Что же можно рассматривать в качестве примитивных,
неопределяемых далее значений? Представленный выше анализ показывает, что к таковым
относятся отношения, а стало быть, и свойства, которые всегда редуцируемы к отношениям. И те
и другие Рассел обозначает как универсалии, и в качестве выражения последних служат
пропозициональные функции. Примитивными значениями будут в таком случае универсалии
учитель, ученик, любить, красное и т.д. Соответственно допустимы выражающие их
пропозициональные функции ‘учитель (x,y)’, ‘ученик (x,y)’, ‘любит (x,y)’, ‘красное (x)’ и т.д.
Анализ пропозициональных функций, представляющих один из необходимых компонентов
высказывания, выводит на дальнейшее исследование. Для образования целостного высказывания
функции необходимо дополнить выражениями, занимающими аргументные места, чьим
предметным значением являются индивиды. На эту роль могут претендовать те символы, которые
указывают на самостоятельные предметы и которые, как и универсалии, известны нам
непосредственно. Однако роль такого указания могут выполнять два различных, как считает
Рассел, типа символов: собственные имена и описания (дескрипции). Основное различие между
ними в том, что понимание собственного имени зависит от непосредственного знакомства с
объектом, тогда как описание мы понимаем, зная значение конституент, из которых оно состоит.
Примерами первых можно считать то, что в повседневном языке обычно понимается под
собственными именами, скажем, ‘Сократ’ или ‘Вальтер Скотт’[87]; примерами вторых – такие
выражения, как ‘учитель Платона’, ‘автор Веверлея’ и т.д. Заметим, что различие, проводимое
Расселом, отличается от соответствующего подхода Г.Фреге, который и те и другие выражения
считал именами, указывающими на один и тот же предмет посредством различного смысла.
Рассел стремится избавиться от такой сомнительной сущности, как смысл, которому Фреге
придает субстанциальное содержание. Поэтому он считает, что непосредственное знакомство с
предметом должно отличаться от его описания. Критерием здесь должна служить комплексность
описания, поскольку смысл, согласно Расселу, усваивается из комбинации знаков, обладающих
примитивным значением, тогда как понимание последних обретается только в непосредственном
знакомстве с тем, что они обозначают. Мы понимаем выражения ‘автор Веверлея’ или ‘нынешний
король Франции’, даже не имея представления о том человеке, на которого они могут указывать,
но значение собственного имени в этом смысле понять нельзя, его можно усвоить только при
непосредственном знакомстве. Этот критерий проявляется при рассмотрении определенных
контекстов, где собственные имена и дескрипции функционируют по-разному.
В качестве иллюстрации рассмотрим применение этой теории к анализу контекстов
существования. Возьмем предложение, где существование комбинируется с собственным именем,
например “Сократ существует”. С точки зрения Рассела, это предложение, как и любое подобное
ему, является бессмысленным, поскольку функция собственных имен заключается в
непосредственном указании или знании через знакомство, а существование полностью выражается
квантором. Квантор же применим только к переменной некоторой пропозициональной функции.
А так как ‘Сократ’ – это не переменная, а константа, непосредственно указывающая на объект, то
значением данного выражения не может являться истина или ложь; оно в буквальном смысле
бессмысленно. Действительное имя самим своим фактом уже говорит о существовании предмета,
который оно называет. Поэтому в контекстах существования осмысленно могут встречаться
только описательные имена. Предложение “Учитель Платона существует”, например, в отличие от
приведенного выше, вполне осмысленно, несмотря на то, что они на первый взгляд имеют
одинаковую структуру. О чем же говорит последнее предложение? С точки зрения Рассела, в нем
утверждаются две вещи: 1) имеется по крайней мере один учитель Платона, 2) имеется не более
одного учителя Платона, поскольку при невыполнимости хотя бы одного из этих условий оно
было бы ложным. Структура дескрипции, таким образом, включает пропозициональную функцию,
где к переменной как раз и применим квантор существования. Символически это выражается
следующим образом:
(?x)(fx ? (y)(fy ? x=y))
Теперь сравним приведенный пример с предложением “Сократ – учитель Платона”. Структура
этого предложения включает уже три значимых элемента: 1) имеется по крайней мере один
учитель Платона, 2) имеется не более одного учителя Платона, 3) этот человек есть не кто иной,
как Сократ. Символически:
(?x)(fx ? (y)(fy ? x=y)) ? fa
Действительно, отрицая любой из этих трех элементов мы вынуждены были бы признать
ложность целого. Значимые элементы первого предложения полностью совпадают с двумя
первыми элементами второго предложения, а значит, второе предложение уже подразумевает
первое в том смысле, что предложение “Учитель Платона существует” логически следует из
предложения “Сократ – учитель Платона”. Таким образом, использование определенных
дескрипций уже предполагает существование соответствующего объекта.
Создавая оригинальную логическую концепцию существования, основанную на анализе терминов,
Рассел применяет ее к решению ряда проблем, например к проблеме функционирования
фиктивных имен (т.е. выражений, которым не соответствует никакой реальный объект, но которые
по видимости указывают на таковой), скажем ‘Пегас’, ‘Одиссей’ и т.д. Выражения подобного
рода, несмотря на то, что в предложениях они на первый взгляд выполняют функцию имен,
очевидно, не являются таковыми, поскольку не указывают ни на какой реальный предмет, т.е. не
выполняют функцию знакомства. Согласно Расселу они являются скрытыми дескрипциями,
которым обыденное употребление придает видимость действительных имен. Как дескрипции,
хотя и скрытые, они должны удовлетворять соответствующей структуре. Следовательно,
высказывание о несуществующем объекте всегда будет ложным, поскольку в структуру
дескрипции включено утверждение о существовании объекта.
Или возьмем в качестве примера выражение “Нынешний король Франции лыс”. Принимая
логический закон исключенного третьего, мы должны были бы заключить, что истинно или это
высказывание, или высказывание “Нынешний король Франции не лыс”; но и то и другое очевидно
неверно, и дело здесь не в смысле выражения ‘нынешний король Франции’. Проблема в самом
выражении, которое не является именем, а представляет собой дескрипцию, предполагающую, что
ее предмет существует. Поскольку это предположение ложно, ложными будут и первое и второе
высказывание. В символическом выражении, где первое высказывание записывается как
(?x)(fx ? (y)(fy ? x=y)) ? fa,
а второе как
(?x)(fx ? (y)(fy ? x=y)) ? ?fa,
это видно непосредственно, поскольку ложным является член логического умножения ‘(?x)fx’,
выявленный в процессе анализа дескрипции.
Подобный анализ затрагивает не только существование, он применим ко всем контекстам, в
которые входят описания. Для иллюстрации обратимся еще к одному примеру Рассела. Возьмем
высказывание “Георг IV хотел знать, является ли Вальтер Скотт автором Веверлея”. Здесь
необходимо заметить, что если бы способ функционирования имени и дескрипции совпадал, то
все высказывание преобразовывалось бы в стремление подтвердить частный случай закона
тождества, а именно: “Георг IV хотел знать, является ли Вальтер Скотт Вальтером Скоттом”, что
очевидно не совпадает с первоначальным утверждением. Вряд ли царственная особа сомневалась
во всеобщности логических законов. Если же принять, что два имени различаются по смыслу, то
придется признать, что в высказывании идет речь о тождественности смысла двух имен и Георга
VI интересовала лингвистическая проблема. Последняя точка зрения приемлема для Г.Фреге,
который любого человека стремится сделать лингвистом, но не приемлема для Рассела,
считающего, что такие сущности, как смыслы, не имеют реального существования. Да и вообще, в
таких предложениях, поскольку мы хотим узнать нечто о действительности, речь идет не о смысле
символов. Эти два выражения различны по сути. Рассел считает, что Георг IV хотел знать,
совпадает ли значение имени Скотт, с которым он знаком непосредственно, с аргументом,
удовлетворяющим функцию, присутствующую в дескрипции. Анализ демонстрирует, что Георг
IV не сомневался в законе тождества и не стремился выяснить лингвистический вопрос, но решал
реальную познавательную проблему.
Теория дескрипций позволяет иначе, чем Фреге, решить проблему тождества. Когда мы говорим,
что “Вечерняя звезда есть Утренняя звезда”, речь, по мнению Рассела, идет не о равенстве
смыслов двух выражений, указывающих на один и тот же объект. На объект могут указывать
только имена и ввиду однозначной соотнесенности имени и объекта, устанавливаемой в
отношении непосредственного знакомства, два действительных имени не могут указывать на один
и тот же объект. При уравнивании выражений речь может идти только о неполных символах,
дескрипциях. Так, в “Вечерняя звезда есть Утренняя звезда” устанавливается равенство
аргументов, удовлетворяющих функции ‘Вечерняя звезда (x)’ и ‘Утренняя звезда (x)’. В данном
случае выражение равенства должно прочитываться так: “Тот x, который удовлетворяет функцию
‘Вечерняя звезда (x)’, удовлетворяет функцию ‘Утренняя звезда (x)’”. В общем случае структура
тождества выражений выглядит следующим образом:
(?x) fx = (?x) gx,
где символ ‘(?x)’ прочитывается как ‘тот x, который…’. Анализ дескрипций показывает, что
равенство относится не к именам, а к переменным.
Применение теории дескрипций к контекстам существования, косвенного вхождения выражений,
тождества, т.е. к тем случаям, которые мотивируют у Г.Фреге введение смысла, показывает, что от
него можно избавиться. Необходимость в такой особой сущности, как смысл, исчезает.
Логический анализ дескрипций демонстрирует, что многим выражениям естественного языка
весьма далеко от той точности, которую требуют предложения науки. То, что на первый взгляд
кажется простым, на самом деле является сложным, требующим анализа выражением. Творчество
Рассела как раз и определяет стремление построить язык, допускающий полный анализ, вплоть до
примитивных символов с примитивными значениями, относительно функционирования которых
не возникало бы никаких вопросов.
Пример с теорией дескрипций демонстрирует, что для Рассела логический анализ – это метод
редукции к непосредственным данным. Результат в данном случае предопределен принимаемой
эпистемологией, в зависимость от которой ставится логическая форма языкового выражения.



2.2.7 Эпистемологическая функция суждения
Итак, редукционная процедура, по мысли Рассела, должна всегда заканчиваться некоторым не
редуцируемым остатком, который и будет представлять собой совокупность примитивных
значений. Чем является эта совокупность, каждый раз решается по-разному и зависит от
логической структуры анализируемого выражения. Как мы видели, проще всего дело обстоит с
выражениями, содержащими лишь такие знаки, которые имеют эмпирическое значение. Здесь
знание по знакомству в общем согласуется с традиционным английским эмпиризмом. Сложнее
решить вопрос со значениями выражений чистой логики, которые, даже имея эмпирическую
реализацию, все-таки не сводятся к эмпирическому содержанию. Решению последнего вопроса
служит разрабатываемая Расселом теория истины, объясняющая не только априорный характер
положений логики, но и возможность перехода от знания знакомства к знанию по описанию. В
данном случае теоретико-познавательные предпосылки имеют еще больший смысл, поскольку
истина является ведущей темой логики. Для Рассела обоснованная теория логики равнозначна
обоснованной теории истины. Если же учесть, что пропозициональная функция есть предметно-
истинностная функция, где элемент ‘предметно’ объясняется с помощью теории определенных
дескрипций, то остается вопрос о том, как конституируется истинностное значение.
Когерентная теория истины, практикуемая неогегельянцами, не подходит для решения
поставленной задачи. Непосредственное усмотрение истины как свойства абсолюта, предлагаемое,
например, Брэдли, предполагает, что в основании суждений (т.е. знания по описанию) также
лежит отношение знакомства, правда, имеющее характер интеллектуального созерцания. В
условиях принимаемого Расселом онтологического базиса (плюрализм и внешние отношения)
теория такого типа не в состоянии объяснить возможность лжи, поскольку непосредственное
отношение к объекту лишено ошибки. Разрабатываемая им корреспондентская теория истины
должна удовлетворять следующим принципам: «I. Наша теория истины должна допускать ее
противоположность ошибку; II. Кажется совершенно очевидным, что если бы не было убеждений,
то не могло бы быть ни лжи, ни истины в том смысле, в котором истина коррелятивна лжи.
Истина и ложь – свойства убеждений и утверждений; и поэтому чисто материальный мир, так как
он не содержит ни убеждений, ни утверждений, не может включать в себя ни истины, ни лжи; III.
Истинность и ложность убеждения зависит всегда от того, что лежит вне самого убеждения, хотя
истинность и ложность – свойство убеждения, но эти свойства зависят от отношения убеждения к
другим вещам, а не от какого-то внутреннего качества убеждения»[88].
По мысли Рассела, отношение убеждения к реальности совершенно иное, нежели отношение
непосредственного знакомства, хотя последнее и лежит в основании первого. Это связано прежде
всего с тем, что убеждение в отношении одних и тех же элементов конституирует два
истинностных значения, а именно ‘истина’ и ‘ложь’, что было бы невозможно, если бы убеждение
было непосредственным отношением к реальности, как считали неогегельянцы, связывая истину и
ложь с интеллектуальным созерцанием. Любое созерцание, как непосредственное отношение
познающего разума к познаваемому, при объяснении возможности лжи придает последней
объективный характер предмета, данного в созерцании, чего не учитывают представители
абсолютного идеализма. Субстанциальность лжи кажется еще менее вероятной, чем
субстанциальность истины. С точки зрения Рассела, «отношение, устанавливаемое суждением или
убеждением, должно, если мы хотим найти место и для лжи, происходит между большим
количеством терминов, чем два. Когда Отелло убежден, что Дездемона любит Кассио, то перед
нами не единый предмет, ‘любовь Дездемоны к Кассио’ или ‘что Дездемона любит Кассио’, ибо
это устанавливало бы возможность объективной лжи, существующей независимо от всякой
мысли. И легче принять во внимание возможность лжи, если мы признаем суждение отношением,
в котором принимают участие как сознание, так и ряд предметов; этим я хочу сказать, что и
Дездемона, и любовь, и Кассио, все это должно быть терминами отношения, существующего,
когда Отелло убежден, что Дездемона любит Кассио. И таким образом, это отношение –
отношение четырех терминов, ибо и Отелло является одним из терминов отношения»[89].
Все дело в том, что помимо предметов, данных посредством знакомства, в процедуре суждения
участвует еще и познающий разум, образующий субъективную сторону суждения. Деятельность
субъекта сводится к процедуре упорядочивания конституент, расположение которых может
соответствовать или же не соответствовать их порядку в объективном факте. Именно возможность
упорядочивания образует основание возможности истинности и ложности. «Если убеждение
истинно, то существует еще одно сложное единство, в котором отношение, бывшее одним из
объектов убеждения, соотносит остальные объекты. Таким образом, если Отелло истинно
убежден, что Дездемона любит Кассио, то существует сложное единство ‘Любовь Дездемоны к
Кассио’, состоящее исключительно из объектов убеждения, в том же порядке, в котором они были
и в убеждении, и отношение, которое было раньше одним из объектов, теперь выступает в роли
цемента, связывающего воедино остальные объекты убеждения. С другой стороны, если
убеждение ложно, то нет этого сложного единства, состоящего лишь из объектов убеждения. Если
Отелло ложно убежден в том, что Дездемона любит Кассио, то нет тогда сложного единства
‘Любви Дездемоны к Кассио’. Таким образом, убеждение истинно, если оно соответствует
определенному сложному комплексу, и ложно, если оно ему не соответствует. Предположим для
простоты, что предметом убеждения являются два термина и одно отношение и что эти термины
расположены в определенном порядке ‘смыслом’ отношения, мы получим истинное убеждение в
том случае, если два термина в этом порядке объединяются отношением в сложное целое; в
противном случае наше убеждение – ложное. Это устанавливает определение истины и лжи,
которое мы искали. Суждение или убеждение – сложное единство, в которое входит сознание в
качестве одной из составных частей; если остальные составные части, взятые в том порядке, в
котором они состоят в убеждении, образуют сложное единство, то тогда убеждение истинно, если
же нет, оно – ложное»[90]. Порядок конституент убеждения образует его логическую форму;
именно посредством последней познающий разум связан с действительностью, именно за счет нее
осуществляется корреспондентная связь суждения и факта.



2.2.8 Логические объекты
Из предыдущего вытекает серьезная проблема, связанная с характером самой логической формы.
Структуру суждения Рассел сводит исключительно к совокупности непосредственно известных
конституент и упорядочивающей деятельности познающего разума, но где тогда находит свое
место логическая форма? Если бы она была связана только с деятельностью познающего разума,
то следовало бы признать, что структура суждения, а значит, и структура соответствующего ему
факта зависит исключительно от субъективных условий протекания процессов мышления. Рассел
отказывается принять последнее, поскольку в этом случае логика утрачивала бы притязание на
универсальность и всеобщность своих положений. Но если признать, что логическая форма имеет
объективный характер, тогда ее следует рассматривать как одну из конституент убеждения,
известную через отношение непосредственного знакомства. Здесь как раз и возникает
представление о том, что логическая форма является специфическим объектом и должна
рассматриваться в качестве примитивного значения особого типа.
Общие положения теории знания-знакомства конкретизируется Расселом в отношении логической
формы в одной из работ по теории познания, которая, правда, после критики Витгенштейна так и
осталась неопубликованной и лишь недавно увидела свет. В ней, сохраняя фундаментальное
различие двух типов знания, Рассел дает классификацию различных видов знакомства. В
частности, он пишет: «Первая классификация согласуется с логическим характером объекта, а
именно, согласно тому, является ли он (а) индивидом, (в) универсалией или (с) формальным
объектом, т.е. чисто логическим»[91]. Формальный или логический объект, выступающий в
качестве конституенты высказывания, как раз и представляет собой логическую форму,
знакомство с которой для конструкции суждения, если его истинностное значение должно иметь
объективный характер, столь же необходимо, как и знакомство с иными типами примитивных
значений. Выражение “Дездемона любит Кассио”, помимо конституент ‘Дездемона’, ‘любит’ и
‘Кассио’, должно содержать еще и возможность упорядочивания их особым образом, которая не
сводится ни к одной из приведенных конституент и может быть выражена в чистом виде как ‘xRy’
(где R — символ для отношения, а x и y — аргументные места, на которые можно подставить его
члены).
Рассмотрение логической формы в качестве особой конституенты позволяет решить проблему
понимания описаний, объективный коррелят которых нам неизвестен, т.е. в отсутствие сведений о
факте, который подтверждал бы или опровергал их истинность. Вполне достаточно
непосредственного знакомства с конституентами, чтобы решить вопрос о возможности их
комбинации определенным способом. «Если мы знакомы с а с подобием и с b, мы можем понять
утверждение “а подобно b”, даже если мы не можем непосредственно сравнить их и ‘увидеть их
подобие’. Но это не было бы возможно, если бы мы не знали, как они должны быть сопоставлены,
т.е., если бы мы не были знакомы с формой двухместного комплекса. Таким образом, всякий
‘ментальный синтез’, как он может быть назван, затрагивает знакомство с логической формой»[92].
Символическое выражение суждения представляет собой комплексный знак, состоящий из
простых конституент, имеющих примитивное значение, в качестве которых выступают: во-

<< Предыдущая

стр. 13
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>