<< Предыдущая

стр. 14
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

первых, имена собственные; во-вторых, знаки отношений и свойств; в-третьих, формы.
Предложение “Дездемона любит Кассио” представляет собой комплекс [a, b, R, xRy], где ‘a’
соответствует Дездемоне, ‘b’ – Кассио, ‘R’ – отношению любить, а ‘xRy’ – логической форме,
упорядочивающей элементы отношения. Таким образом, предложение – это комплекс (или класс)
плюс порядок. Правда, здесь возникает одна проблема. Выражения ‘aRb’ и ‘bRa’ имеют одну и ту
же логическую форму xRy, но могут иметь различные значения истинности. Так, с точки зрения
приводимого примера первое выражение ложно, тогда как второе – истинно. Следовательно,
помимо знакомства с перечисленными конституентами, необходимо что-то еще, что
конституировало бы различия в самом порядке используемой формы. Рассел считает, что ‘aRb’ и
‘bRa’ отличаются еще и тем, что в первом случае мы посредством R переходим от a к b, а во
втором от b к a. Различие в переходе он называет смыслом отношения R. Здесь можно указать на
возникающее затруднение, поскольку в самой форме xRy этот смысл не содержится, а знакомство
с отношением R как эмпирическое действие не допускает наличия такой сущности, как смысл, от
которой Рассел отказывается, критикуя, в частности, Фреге. Такое понимание отношения, по-
видимому, допускает определенную психологизацию, так как зависит от субъективных условий
определения порядка отношения.
Однако сама возможность сопоставления объектов познающим разумом мотивирует
необходимость принятия такой особой сущности как логическая форма, даже несмотря на то, что
ее анализ сугубо логическими средствами может быть различным и даже неправильным. Рассел
пишет по этому поводу: «Совершенно неясно, что представляет собой правильное логическое
рассмотрение формы, но чем бы ни было это рассмотрение, ясно, что мы знакомы (возможно, в
расширительном смысле слова ‘знакомство’) с чем-то столь абстрактным, как чистая форма,
поскольку иначе мы не могли бы осмысленно использовать такое слово, как ‘отношение’»[93]. В
этом смысле логический анализ зависит от эпистемологического интереса, поскольку определение
предметного содержания формальной логики связано с выявлением особого типа логических
объектов. Этот же эпистемологический интерес позволяет Расселу обосновать априорный
характер логики. Логика невыводима из эмпирических данных, поскольку оперирует объектами
иной природы, с которыми познающий разум знаком непосредственно.
Руководствуясь потребностями теории познания, Рассел указывает на несводимость простых
высказываний к эмпирическим данным, допуская знакомство с их логической формой.
Аналогичная ситуация возникает и относительно сложных высказываний, в которых
упорядочиваются уже не эмпирические данные, но логические формы простых высказываний.
Возможность сопоставления последних требует принятия еще одного типа логических объектов,
также данных в отношении непосредственного знакомства и характеризующих структуру
сложных высказываний, определяя их понимание. Как пишет Рассел, «помимо форм атомарных
комплексов существует много других логических объектов, которые вовлечены в образование
неатомарных комплексов. Такие слова, как или, не, все, некоторые, явно затрагивают логические
понятия; и поскольку мы можем осмысленно использовать эти слова, мы должны быть знакомы с
соответствующими логическими объектами»[94]. Например, высказывание “Дездемона любит
Отелло и не любит Кассио” включает логические союзы, соответствующие логическому
умножению и отрицанию, характеризующие отношения между атомарными комплексами. Если
атомарные комплексы обозначить как ‘p’ и ‘q’, то форма данного молекулярного комплекса будет
выглядеть как ‘p ? ?q’. С точки зрения Рассела, логическим союзам также должны соответствовать
примитивные значения, логические объекты.
Введение логических объектов расширяет онтологическую основу формальной логики, которая
становится знанием об особом типе предметов. И в этом отношении, несмотря на специфический
характер предметной области, логика представляет собой науку, подобную всем другим наукам.
Дело философии вписать ее в доктринальные рамки научного знания. Ясно, что для Рассела этот
процесс существенно зависит от принимаемой им онтологической концепции, которая придает
положениям логики субстанциальный характер, и теоретико-познавательных предпосылок,
заставляющих рассматривать содержание формальной системы в перспективе действительного
мира. Принимая в расчет сказанное выше, существенной корректировки требует следующее
утверждение Рассела: «Философию, сторонником которой я являюсь, можно назвать логическим
атомизмом или абсолютным плюрализмом, поскольку, утверждая, что существует много вещей,
она вместе с тем отрицает существование целого, состоящего из этих вещей. Таким образом,
философские высказывания касаются не совокупности вещей в целом, но каждой вещи в
отдельности; и они должны затрагивать не только каждую вещь, но такие свойства всех вещей,
которые не зависят от их случайной природы и от счастливой случайности существования, но
которые истинны в любом возможном мире, независимо от тех фактов, которые можно
обнаружить только при помощи наших органов чувств»[95]. В условиях, когда моделирующие
отношения структур описания, на экспликацию которых претендует формальная логика, ставятся
в зависимость от онтологических и теоретико-познавательных предпосылок, буквальное
понимание приведенного утверждения было бы неверным; наоборот, специфика взглядов Рассела
требует учитывать и совокупность рассматриваемых вещей, и специфическую природу и
иерархическую структуру примитивных значений, и зависимость анализа выражения от
действительного существования предмета описания.



2.3 Философия языка "Трактата": логика языка versus
логика мышления
Логико-философский трактат создавался с 1914 по 1918 год. Его созданию сопутствовали
обстоятельства, о которых нельзя не упомянуть, поскольку они, вероятно, сказались на
содержании. Летом 1914 года началась Первая мировая война, и Витгенштейн добровольцем
вступил в австро-венгерскую армию. Большую часть времени он провел на Восточном фронте. В
1918 году его перебросили на Южный фронт, где после развала австро-венгерской армии он был
взят в плен итальянцами. Почти год Витгенштейн провел в плену, большую часть времени в
лагере в Монте-Касино (Южная Италия). Здесь он и закончил ЛФТ. На протяжении всего
пребывания на фронте, несмотря на экстремальные условия, Витгенштейн вел философский
дневник. Афоризмы ЛФТ представляют собой выборку из этих дневниковых записей. Часть
дневниковых записей, не вошедших в основное произведение, сохранилась и может
использоваться для интерпретации ЛФТ наряду с основным текстом. Добавим, что первое издание
ЛФТ относится к 1921 году[96].
Для общей оценки основного произведения раннего Витгенштейна воспользуемся расхожим
мнением, что если бы философская деятельность Витгенштейна ограничилась ЛФТ, эта книга все
равно составила бы мировую славу ее автору. Это предположение невозможно ни подтвердить, ни
опровергнуть. Можно лишь констатировать, что по степени влияния редкое философское
произведение, написанное в XX веке, может составить конкуренцию этой книге. В ней
Витгенштейн рассматривает практически все вопросы, относимые к компетенции философии, и
дает им оригинальное решение, во многом определившее специфику современной философии.
Можно сказать, что именно в этом произведении был выражен лингвистический поворот, у Фреге
и Рассела лишь намеченный, в рамках которого действуют философы–аналитики. Но у самого
Витгенштейна этот поворот мотивирован не просто потребностями логического анализа. Он
укоренен в стремлении выразить мистическое чувство жизни, превосходящее возможности языка.
Когда-то Гегель говорил, что предисловия пишутся после того, как автору окончательно ясным
стал замысел, воплощенный в главной части. Поэтому основной текст должен, в свою очередь,
рассматриваться как введение к введению. Если исходить из этого принципа, то единство
понимания зависит от взаимных импликаций задач, сформулированных в предисловии, и их
реализации в основном тексте. Утверждение Гегеля в полной мере относится к ЛФТ[97], где лишь в
предисловии единственный раз во всей книге Витгенштейн дает общую формулировку замысла,
но сам этот замысел вне контекста реализации во многом остается непонятным. Однако
предисловие дает хорошую возможность оценить, в каком направлении движется автор.
Центральная часть предисловия в четырех предложениях фактически содержит весь замысел
книги:
«Книга излагает философские проблемы и показывает, как я полагаю, что постановка этих
проблем основывается на неправильном понимании логики нашего языка. Весь смысл книги
можно сформулировать приблизительно в следующих словах: то, что вообще может быть сказано,
может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать.
Стало быть, книга хочет провести границу мышлению, или скорее не мышлению, а выражению
мыслей, ибо, чтобы провести границу мышлению, мы должны были бы мыслить по обе стороны
этой границы (следовательно, мы должны были бы быть способными мыслить то, что не может
быть мыслимо).
Поэтому эту границу можно провести только в языке, и все, что лежит по ту сторону границы,
будет просто бессмыслицей».
В этих фразах без труда улавливается лежащий на поверхности кантианский смысл.
Действительно, со времен Канта любой вопрос о возможности чего-то рассматривается как
реализация критической установки. Проблема подобного рода всегда результируется в
представлении о некоторой границе, отделяющей возможное от невозможного. Поэтому
критическую философию с полным правом можно было бы назвать философией,
устанавливающей границы. В этом смысле позицию Витгенштейна, который, указывая задачу
ЛФТ, говорит: «Книга хочет провести границу мышлению», вполне можно охарактеризовать как
критическую. Более того, данный тезис вполне вписывается в установки Канта, определяющего
главную проблему теоретической философии как вопрос о том, «Что я могу знать?». Нетрудно,
впрочем, заметить, что эта проблема имеет специфическое преломление. Витгенштейна
интересует скорее не вопрос о наличии границы, а вопрос о том, где такую границу можно
провести. Последнее затрагивает проблему критерия демаркации возможного-невозможного. Для
Канта эта проблема решается с точки зрения познавательных способностей, невозможность выйти
за рамки которых определяет границу между познаваемым и непознаваемым. В этом отношении
исследование возможности познания ставится в догматическую зависимость от того, какими
способностями мы наделяем субъекта, вынося в область непознаваемого все то, что эти
способности превосходит.
Как видно из предисловия, такой ход не удовлетворяет Витгенштейна, поскольку в этом случае
немыслимое в некотором смысле становится мыслимым, выразимым, пусть даже оно и вводится с
помощью постулата в качестве вещи самой по себе. Можно, конечно, поставить вопрос о
возможности самих способностей, радикализируя критическую установку Канта, но подобный
подход грозит перспективой ухода в дурную бесконечность. Критика критического подхода в
свою очередь сама может потребовать критики и т.д. Поэтому вопрос о действительном
установлении границы требует изменения перспективы, что связано уже не с исследованием
познавательных способностей, а с исследованием тех средств, в которых эти способности могут
быть выражены. В этом заключается лингвистический поворот, который, учитывая классическую
критическую позицию, можно было бы назвать критической установкой второй степени,
ориентированной на «установление границ выражения мысли». Адаптируя подход Канта,
Витгенштейну можно было бы приписать вопрос: «Что я могу выразить из того, что я знаю?» Этот
вопрос, однако, не следует понимать в том смысле, что я нечто знаю, а потом пытаюсь это нечто
выразить. Вопросы «Что я могу знать?» и «Что я могу выразить?» фактически слиты здесь до
неразличимости, поскольку я могу выразить только то, что знаю, а могу знать только то, что
способен выразить. Таким образом, задача ЛФТ очерчивается стремлением выяснить условия
априорной возможности языка. В подготовительных материалах так и говорится: «Вся моя задача
заключается в объяснении сущности предложения»[98]. Вопрос о возможности предложения
образует фон всех тем, затрагиваемых Витгенштейном[99]. Здесь уже непосредственно
просматривается связь с Кантом, который главной темой Критики чистого разума сделал вопрос
об условиях возможности суждения[100]. Однако этим сходство и ограничивается. Аналогия между
тем, как трансцендентальная логика, опираясь на трансцендентальный анализ опыта, решает
проблему функционирования априорно-синтетических суждений, и тем, как формальная логика,
опираясь на логический анализ языка, решает проблему функционирования предложений,
представляется спорной[101]. Здесь не должно вводить в заблуждение то, что Витгенштейн иногда
пользуется кантианской терминологией. Его цель и метод не имеют ничего общего с
традиционной критической философией.
Для установления различий прежде всего необходимо выяснить, какое место в ЛФТ отводится
формальной логике. Лучше всего охарактеризовать соотношение логической теории и языка
позволит сравнение позиции ЛФТ с позицией Рассела, который был первым, а, судя по мнению
Витгенштейна, возможно, и единственным компетентным читателем. По просьбе автора он
написал введение к первому изданию его работы, где наряду с разъяснением ряда технических
деталей содержится общая оценка задачи. Витгенштейн отрицательно отнесся к тексту своего
английского друга, считая его поверхностным и неправильно трактующим задачу книги[102].
Для Рассела основную роль играет оппозиция естественного и идеального, логического языка, с
точки зрения которой он и рассматривает задачу ЛФТ. В частности, он пишет: «Чтобы понять
книгу м-ра Витгенштейна, необходимо осознать проблему которая его занимает… М-р
Витгенштейн исследует условия, необходимые для логически совершенного языка, – речь идет не
о том, что какой-либо язык является логически совершенным или что мы считаем возможным
здесь и сейчас построить логически совершенный язык, но о том, что вся функция языка сводится
к тому, чтобы иметь смысл, и он выполняет эту функцию лишь постольку, поскольку
приближается к постулируемому нами идеальному языку»[103]. Такое понимание задачи книги
вполне укладывается в рамки того, что делает сам Рассел. Для чего служит логический анализ
языка? Он предназначен для того, чтобы вскрыть имплицитные противоречия, содержащиеся в
некритически принимаемых способах выражения. Любая теория, претендующая на описание
реальности, не может гарантировать свободу от противоречия. Однако дело зачастую вовсе не в
том, что неправильно задана предметная область исследования. Если такое и случается, то это
внутреннее дело самой теории, которая допускает корректировку задачи и методов исследования.
Когда теория выполняет эвристическую функцию, ее существование вполне допустимо. Однако
наряду с позитивными утверждениями в совокупность выводов, полученных из постулатов
теории, могут вкрасться такие следствия, которые связанны не столько со спецификой
исследования, сколько с некритически усвоенными средствами, предоставляемыми используемым
языком. Для Рассела типичным примером здесь служит парадокс, установленный им самим в
фрегеанской теории функции. Парадоксы подобного рода устранимы надлежащим логическим
анализом и созданием более адекватных средств выражения. Рамки, в которых действует Рассел,
укладываются в две крайние точки. Это естественный язык с его двусмысленными,
самореферентными выражениями, с одной стороны, и идеал языка, полностью свободного от
эквивокаций с другой. Логический анализ, по существу, рассматривается как средство перехода от
первого ко второму. Он оправдан лишь тогда, когда результируется в соответствующей
логической теории, более или менее близкой к постулируемому идеалу[104]. Причем степень
приемлемости такой теории зависит от совокупности проблем, касающихся средств выражения, на
которые она может дать удовлетворительный ответ. Например, логическая теория Principia
Mathematica ближе к идеалу, чем фрегеанский Begriffschrift, поскольку первая свободна от
содержащегося в последнем противоречия.
Рассел рассуждает по следующей схеме. Допустим, в языке теории обнаруживается противоречие,
связанное, скажем, с функционированием самореферентных выражений или пустых имен. Но
описание должно быть свободно от противоречия, которое, стало быть, необходимо устранить.
Возникает вопрос: Как? Ответ: Нужно найти объяснение его источника. Как только источник
найден, следует принять дополнительное условие, накладываемое на применение выразительных
средств. Таким образом, искусственный язык, претендующий на близость к идеалу, связан
дополнительными условиями, и чем ближе к идеалу, тем условий становится все больше. В
качестве таковых у самого Рассела выступают теория типов, теория дескрипций, теория лишних
сущностей, которые добавляются к исходным условиям совершенного языка, например, в виде
аксиомы бесконечности или аксиомы сводимости. Таким образом, логический анализ
представляет собой своеобразную заботу о языке. Забота подобного рода выражается либо в
ограничениях, накладываемых на образование выражений определенного рода, либо в разработке
правил сведения одних выражений к другим. Работа логика как философа в более широком
смысле сводится к созданию удовлетворительной онтологии и теории познания, которые
позволили бы обосновать те условия, при которых возможен идеальный язык. Именно в этом
источник философских допущений Рассела. Он как бы говорит: «Если вы хотите, чтобы язык
работал нормально, тогда вам необходимо принять ту теорию познания и онтологию, которую
разрабатываю я». Философия для английского философа – это то, что фундирует надлежащий
логический анализ. Перефразируя известное изречение схоластов, можно сказать, что философия
выступает здесь служанкой логики. С точки зрения собственного видения задачи Рассел
рассматривает и результат работы Витгенштейна, расценивая его в заключительных пассажах
Введения как построение свободной от видимых противоречий логической теории, возможно в
чем-то сходной с его собственной[105].
Совершенно по-иному задача видится Витгенштейну. Внешней телеологии логического анализа
Рассела он противопоставляет внутреннюю телеологию языка. Проблема не в том, чтобы
наложить на язык внешние условия, «мы должны узнать, как язык заботится о себе»[106]. Подобная
постановка вопроса совершенно переориентирует цель исследования. Из вопроса элиминируется
субъективное условие возможности анализа. Дело не в том, чтобы выяснить, какие
дополнительные ограничения должны быть наложены на язык, для того чтобы он отвечал нашим
целям. Язык внутренне целесообразен, и как таковой обладает внутренними механизмами,
предотвращающими возникновение парадоксов. «Мне нет надобности заботиться о языке»[107],
язык заботится о себе сам. Всевозможные несообразности, формулируемые в виде парадоксов,
возникают из «неправильного понимания логики нашего языка». Дело не в том, чтобы создать
новый, более совершенный язык, дело в том, чтобы, следуя внутренней целесообразности языка,
правильно объяснить, как он работает. Такой постановке вопроса, видимо, немало способствовала
интуиция инженера, на которого первоначально учился Витгенштейн. Если механизм работает со
сбоями, нужно выяснить принцип его работы, а не конструировать дополнительные механизмы,
корректирующие сбои.
В пользу внутренней целесообразности языка говорит то, что человек обладает способностью
строить язык, в котором выразим любой смысл, зачастую не имея представления о значении его
отдельных компонентов. Связано это с тем, что телеология отражается в логике, которую язык
навязывает тому, кто его использует. Логика есть не что иное, как выражение внутренней
целесообразности. Здесь носитель языка выступает в качестве ведомого, которому услуги гида
навязаны с необходимостью. Правда, часто случается так, что указания проводника понимаются
неправильно и заводят в непроходимые дебри. Причина сбоев в том, что «язык переодевает
мысли. И притом так, что по внешней форме этой одежды нельзя заключить о форме переодетой
мысли, ибо внешняя форма одежды образуется с целями совершенно отличными от того, чтобы
обнаруживать форму тела. Молчаливые соглашения для понимания повседневного языка
чрезмерно усложнены» [4.002]. Сложность молчаливых соглашений обусловлена сложностью
человеческого организма, частью которого является язык. Это свойство повседневного языка
обнаруживается с попыткой сказать что-нибудь предельно ясно. Самое простое предложение,
например “Часы лежат на столе”, окажется бесконечно сложным и полным эвфемизмов, если
попытаться выяснить его окончательный смысл. Поэтому, «не в человеческих силах
непосредственно из него вывести логику языка» [4.002]. Этой цели может служить искусственное
приспособление, в качестве которого Витгенштейн рассматривает формульный язык,
изобретенный Фреге и Расселом. Но это вовсе не означает, что язык повседневного общения
следует заменить искусственным. Искусственный язык ничуть не в большей мере близок к идеалу,
чем естественный, если об идеале здесь вообще имеет смысл говорить. Каждый язык совершенен в
той мере, в которой он выполняет свое предназначение. Другое дело, что различные языки по-
разному обнаруживают свою структуру. В этом отношении искусственный язык более удобен,
поскольку он в явном виде демонстрирует то, что в обычном языке скрыто. Логический анализ не
предоставляет нам новый, более совершенный язык, он есть средство установления структуры
любого языка, скрытой молчаливыми соглашениями.
Здесь становится ясным, что априорные условия возможности языка, искомые Витгенштейном,
это не те условия, о которых говорит Рассел. Автор ЛФТ действует не как логик, стремящийся
построить непротиворечивую формальную теорию. «Книга излагает философские проблемы», а не
логические. Идеальный язык – не цель, а средство. Попытки скорректировать логику языка, связав
ее дополнительными условиями, действительно есть философское заблуждение. Что может быть
критерием предельной ясности, как не сама логика? Цель Рассела – исключить из языка
логической теории бессмысленные утверждения. Но критерий осмысленности и бессмысленности
можно провести только в языке, он должен устанавливаться самой логикой, его нельзя навязать
извне. «Логика заботится о себе сама, нам нужно лишь следить за тем, как она это делает»[108]. В
этом смысле логика автономна, она сама устанавливает себе критерии.
Таким образом, видно, что понимание цели и метода логического анализа у Витгенштейна
совершенно иное, чем у Рассела, и связано с пониманием языка. Однако само по себе это различие

<< Предыдущая

стр. 14
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>