<< Предыдущая

стр. 15
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

еще мало говорит о характере новаций, гораздо важнее понять, на чем оно основано. Начнем с
того, что в отличие от Рассела и Фреге (как, впрочем, и многих других менее близких
исследователей) Витгенштейн никогда не говорит о логике как науке о формах и законах
мышления. В ЛФТ логика связана исключительно с языком. Факт достаточно интересный,
особенно если учесть, сколь значительное место занимали в работах его учителей вопросы теории
познания. Последнее объясняется тем, что, несмотря на усовершенствование логической техники,
Фреге и Рассел остаются в рамках традиционных представлений о соотношении реальности,
мышления и языка. Традиционный подход можно суммировать в следующем тезисе: Есть
реальность, есть мышление, в которой дана реальность, есть язык, выражающий мышление. В
данном случае неважно, как понимается реальность или мышление. Существенно то, что
мышление рассматривается в качестве ментального посредника между тем, что мыслится, и
способами выражения мысли. В рамках этой трехэлементной структуры языку отводится
вспомогательная роль, связанная с фиксацией результатов мышления. При этом предполагается,
что способ выражения результатов может быть более или менее адекватным. Стремление
построить идеальный язык как раз укладывается в эту схему. Правда, это стремление основано на
одной сомнительной предпосылке. Получается, что интуиция мышления противопоставляется
интуиции языка, что мышление каким-то образом дано до и помимо языка и что
‘непосредственное’ изучение мышления может скорректировать ошибки, обнаруживаемые в
средствах выражения. Одним из парадоксов такой прямой апелляции является то, что
предполагается возможность установления границы между допустимым и недопустимым в рамках
самого мышления или, по выражению Витгенштейна, «способность мыслить то, что не может
быть мыслимо».
Иную точку зрения развивает автор ЛФТ: «Мышление и язык - одно и то же. А именно, мышление
есть вид языка. Так как мысль, конечно, тоже есть логический образ предложения и, таким
образом, также и некоторый вид предложения»[109]. Витгенштейн убирает ментального
посредника. Есть реальность, есть язык, в которой она выражается. Мышление в
непсихологическом смысле и есть язык. Мышление в психологическом смысле есть применение
языка. Таким образом, апелляция к мышлению при изучении языка переворачивает их
действительное соотношение. Раз мышление и язык одно и то же, то все существенное языка в
полной мере относится и к мышлению как его разновидности. Для Витгенштейна изучение языка
и есть изучение самого мышления в его сущностных чертах, свободных от психологических
привнесений. В языке дано самое существенное мышления. Дело обстоит не так, что имеются
необходимые условия мышления, которые могут быть нарушены применением неадекватных
средств выражения. Используя терминологию Канта, в языке даны априорные условия мышления.
В телеологии языка выражен схематизм мышления. В этом смысле как выражение внутренней
целесообразности языка «логика трансцендентальна» [6.13].
Впрочем, задача ЛФТ, если рассматривать ее с точки зрения изучения априорных структур
мыслительного процесса, вполне сопоставима с усилиями других авторов. На это пытается
обратить внимание и сам Витгенштейн, когда задает риторический вопрос: «Разве не
соответствует мое изучение знакового языка изучению мыслительного процесса, который
философы считали таким существенным для философии логики? Только они по большей части
запутались в несущественных психологических исследованиях» [4.1121]. Однако пониматься это
должно с соответствующей корректировкой, а именно с точностью до наоборот. В ЛФТ изучению
существенных черт мышления для корректировки языка логики противопоставлено изучение
логики языка для установления существенных черт мышления[110]. Изучение мышления касается
применения логики и не может фундировать последнюю. Логика до мышления, в его
психологическом смысле.
Показателем психологизации существа дела является обращение к опыту, который в
исследованиях подобного рода всегда выступает неким summum summarum мышления.
Витгенштейн же руководствуется основным принципом, что «каждый вопрос, который вообще
может решаться логикой, должен решаться сразу же» [5.551]. Логику не затрагивают проблемы,
связанные с тем, что лежит в основании конкретных знаний о мире, чувственное или
интеллектуальное созерцание. Как раз наоборот, попытки решать логические проблемы,
обращаясь к созерцанию мира, как это делают Рассел или Фреге, указывают на ошибочность
предпринимаемых усилий. Но это не означает, что логика не имеет никакого отношения к миру.
Последнее могло бы иметь силу только тогда, когда логика соотносилась бы с формами и
законами мышления, как, например, у Канта, который рассматривает формальную логику как
теорию, описывающую структуру отношения мышления к самому себе. Поскольку у
Витгенштейна речь идет о логике языка, а сущность языка он видит в описании реальности,
постольку логика, являясь выражением внутренней целесообразности языка, очерчивает границы
любого возможного описания. «Великая проблема, вокруг которой вращается все, что я пишу,
следующая: существует ли a priori некоторый порядок в мире, и если да, то в чем он состоит?»[111].
При ответе на этот вопрос необходимо учитывать, что с точки зрения позиции, выраженной в
ЛФТ, речь о реальности может идти только в том отношении, в котором она выражена в языке.
Поэтому априорный порядок в мире есть следствие априорного порядка в языке.
Несмотря на то, что такой ход мысли имеет видимое сходство с трансцендентальной постановкой
вопроса, нельзя переоценивать его близость к какой-то разновидности трансцендентализма. Если
это и трансцендентальная философия, то в весьма своеобразном смысле. Ее можно назвать
негативным трансцендентализмом, поскольку она пытается всякий опыт вывести за рамки
отношения языка к реальности. Логика до опыта, неважно, будет он чувственным, как у Канта,
или каким-то другим. Априорный порядок в мире не зависит от типа созерцания. «’Опыт’, в
котором мы нуждаемся для понимания логики, заключается не в том, что нечто обстоит так-то и
так-то, но в том, что нечто есть, но это как раз не опыт. Логика есть до всякого опыта – что нечто
есть так. Она есть до Как, но не до Что» [5.552]. Логический анализ затрагивает тот срез
вопросов, который касается того, что вообще что-то есть, неважно каким образом оно нам дано. В
этом он скорее ближе метафизике Аристотеля, пытающейся ответить на вопрос «Что есть сущее
само по себе?»[112].
Таким образом, понятие опыта, являющееся центральным для трансцендентальной философии,
вообще не задействовано у раннего Витгенштейна. Возникает резонный вопрос: «Почему?» Для
того чтобы на него ответить, необходимо уяснить, какое место в ЛФТ отводится субъекту. Речь,
разумеется, идет о субъекте в непсихологическом смысле. Чтобы прояснить эту проблему
обратимся к аналогии, хотя и не вполне правомерной, с Кантом. В трансцендентальной логике
субъект выступает условием применения схематизма рассудка к чувственному материалу. При
этом сам субъект не является элементом схемы, он выведен за ее рамки. Учитывая, что для
Витгенштейна схематизм мышления выражен в телеологии языка, субъект не может
обнаруживаться в языке. Он выведен за его рамки так же, как трансцендентальное единство
апперцепций в схематизме Критики чистого разума. Здесь аналогия заканчивается. В
трансцендентальной философии схематизм описывает применение чистых рассудочных понятий к
чувственности, а субъект является условием такого применения. В результате применения
рождается опыт. Все, что не укладывается в схематизм, является для Канта бессмысленным, имеет
характер ‘трансцендентальной видимости’. Опыт – это своего рода горизонт, за который не может
выйти трансцендентальная философия. Но именно поэтому отношение языка и мира не является
для Витгенштейна трансцендентальным в смысле Канта. В ЛФТ речь идет не о применении языка,
а о тех условиях, которые позволяют применять что-то к чему-то. Действительно, субъект
является условием применения языка к миру, так же как мастер является условием применения
шаблона к измеряемому предмету. Но любое применение должно предполагать, что шаблон и
измеряемый предмет имеют нечто общее. Между шаблоном и предметом имеются объективные
функциональные отношения. В отличие от субъективных, объективные условия применения
предшествуют самому применению. Как раз поэтому применение бывает верным или неверным в
зависимости от правильности понимания шаблона. Именно о таких объективных условиях и
ставится вопрос. Но опыт без субъективного условия совпадает с миром: «Весь опыт есть мир и не
нуждается в субъекте»[113].
Когда речь идет об объективных отношениях языка и мира, то объективное понимается не в
критическом, кантовском смысле, а в самом что ни на есть догматическом, поскольку имеются в
виду те отношения, которые устанавливаются до всякого субъекта. Вопрос стоит примерно так:
Что есть в самом знаке, чтобы он мог рассматриваться как знак? Каковы необходимые условия
функционирования знаковой системы? Таким образом, задача не в том, чтобы выяснить, как мы
выражаем себя с помощью знаков, а в том, чтобы выяснить природу существенного и
необходимого в знаках. Не опыт, а именно природа существенного и необходимого в знаках
должна устанавливать границу мыслимого. Демаркация осмысленного и бессмысленного
совпадает здесь с демаркацией выразимого и невыразимого. Вопрос стоит об установлении такой
границы, которая обусловлена сущностью самого языка. Структура знаковой системы
накладывает ограничения, которые не могут быть преодолены в силу природы самой знаковой
системы.
Возникает серьезная проблема. Когда априорные условия познания устанавливаются в рамках
мышления, о них можно говорить, подразумевая, что мышление и язык не одно и то же.
Поскольку априорные условия познания устанавливаются именно в языке, о них нельзя даже
сказать. Действительно, возможность высказать нечто осмысленное о необходимых чертах
структуры языка предполагает и возможность осмысленного отрицания такого высказывания, что
само по себе бессмысленно. Вполне возможно, что дополнительные условия, которые, например,
Рассел накладывает на образование выражений, как раз и представляют собой попытку
сформулировать указанные ограничения. Однако совершенно не случайно, что соглашения,
которыми руководствуется разговорный язык, ‘молчаливы’. Языковые средства, которые можно
было бы использовать для того, чтобы выразить внутреннюю целесообразность знаковой системы,
сами должны были бы ей удовлетворять. Но телеология отражается в совокупности всех
элементов, в системе в целом. Поэтому говорить о внутренней целесообразности языка можно
было бы только выйдя за рамки языка, что абсурдно.
Здесь получает развитие тема, занимающая центральное место еще в Заметках, продиктованных
Муру. Витгенштейн явно формулирует ее в письме к Расселу, в одном из тех редких случаев,
когда пытается охарактеризовать общий смысл ЛФТ: «Я боюсь, Ты не уловил мое главное
утверждение, для которого все, что касается логических высказываний, есть только королларий.
Главный пункт – это теория о том, что можно выразить (gesagt) высказываниями – т.е. языком –
(и, что сводится к тому же, можно помыслить) и что не может быть выражено высказываниями,
но только показано (gezeigt); в чем, я думаю, заключается кардинальная проблема философии»[114].
Вот здесь как раз и проступает основная задача логического анализа, как деятельности по
созданию языка логики. Логический анализ предназначен не для создания совершенного языка, он
предназначен для создания такой знаковой системы, которая проясняла бы строй любого языка.
Логика языка (а не о какой другой логике и речи идти не может) – это то, что относится к
всеобщей и необходимой природе знаков. Каждая знаковая система (от естественного языка до
идеального языка Фреге–Рассела), поскольку она оперирует знаками, должна удовлетворять этой
природе. Поэтому нет более или менее совершенного языка, всякий язык совершенен. Но
практически любой язык говорит нечто, логический же язык, отвлекаясь от случайного
содержания выражений, только показывает то, что заключено во всеобщей и необходимой
природе знаков. Он показывает то, что скрыто молчаливыми соглашениями. Стремление выразить
внутреннюю телеологию языка как такового и есть основная задача логики.
Поэтому, когда Витгенштейн говорит, что философские проблемы возникают из непонимания
логики нашего языка, имеется в виду не то, что отдельные черты знаковой системы неправильно
трактуются тем или иным исследователем. Речь идет о том, что неправильно трактуется задача
самой логики. Логика языка – это то, что относится к уровню показанного, к тому, что «не может
быть сказано ясно». Поэтому всякая попытка говорить о логике языка представляет собой
фундаментальное философское заблуждение. Множество философских проблем являются не
ложными, а просто бессмысленными. При надлежащем понимании логики языка многие
проблемы были бы решены, поскольку они бы просто исчезли. Здесь вновь работает инженерная
интуиция. Человеку, которому показали, как работает механизм, какие-либо объяснения
становятся излишними, он уже видит, что механизм должен работать так, а не иначе. По существу,
у Витгенштейна логика становится именно средством философии, а не наоборот, как у Рассела.
Анализ общего содержания ЛФТ приводит к тому, что исчезли бы не только те проблемы, о
которых говорит Рассел. За рамки построения логически совершенного языка задача
Витгенштейна выходит и в другом отношении. Она не просто связана с демонстрацией
существенных черт знаков. Ее решение косвенным образом указывает на то, что в рамках
знаковой системы вообще невозможно выразить, хотя последнее и может иметь видимость
содержания. Что же ограничено необходимой природой знаков? Она показывает то, что может
быть сказано с их помощью, тем самым показывая то, что с их помощью сказать нельзя.
Показывая границу, мы показываем то, что находится по обе ее стороны. С одной стороны –
сказанное, с другой – невыразимое. С одной стороны, то, о чем необходимо говорить ясно, с
другой – то, о чем следует молчать. Показанное, таким образом, разбивается на два типа: во-
первых, то, что относится к знакам самим по себе; во-вторых, то, что не может быть выражено в
знаках. Первое должно просто умалчиваться в силу принимаемых соглашений. О втором нужно
молчать в силу невозможности выразить. Невысказанное двояко. Мы должны молчать о границе и
о том, что за ней. Вопрос в том, одинаково ли молчание? О первом мы молчим в силу инженерной
интуиции, поскольку излишне говорить о том, что и так ясно. О втором же молчим
многозначительно, молчим эмфатически, молчим подчеркнуто. Все наше молчание о первом есть
лишь средство подчеркнуть молчание о втором.
Таким образом, показанное разнообразно, но об одном показанном Витгенштейн, проясняя
структуру языка, все же считает возможным говорить, тогда как о другом можно только молчать.
Однако это молчание не беспредметно[115]. О чем именно молчит Витгенштейн, проясняет его
письмо к Людвигу фон Фиккеру, издателю литературного журнала Brener, в котором автор
первоначально надеялся опубликовать ЛФТ. Это письмо тем более интересно, потому что здесь
по-иному, чем в послании к Расселу, разъясняется задача исследования. Фиккер не логик, поэтому
содержание письма – это как бы взгляд с другой стороны. Витгенштейн пишет: «Смысл книги –
этический. Как-то я хотел включить в предисловие предложение, которого фактически там теперь
нет, но которое я сейчас напишу Вам, поскольку оно, быть может, послужит Вам ключом; а
именно, я хотел написать, что моя работа состоит из двух частей: из той, что имеется здесь в
наличии, и из той, что я не написал. И как раз эта вторая часть более важна. А именно,
посредством моей книги этическое ограничивается как бы изнутри; и я убежден, что оно строго
ограничивается ТОЛЬКО так. Короче, я думаю: Все то, о чем многие сегодня болтают, я
устанавливаю в своей книге тем, что я об этом молчу. И поэтому эта книга, если я не слишком
ошибаюсь, говорит многое из того, что Вы сами хотели сказать, но вероятно не увидели, что об
этом говорится. Теперь, я рекомендую Вам прочесть предисловие и заключение, ибо они этот
смысл приводят к непосредственному выражению»[116]. Невыразимым, таким образом,
оказывается Кантово царство свободы. Все проблемы этики являются псевдопроблемами. Ясности
мышления соответствует ясность выражения, а не болтовня. Наука о морали как система знаний
оказывается невозможной, а предмет этики специфицируется молчанием, когда указывают на то, о
чем можно говорить.
Две различные характеристики основной задачи ЛФТ, представленные в письмах, рождают
проблему: Чем руководствовался Витгенштейн, логикой или этикой? Рассматривать ли его
содержание как руководство по философии логики или как систематическую демонстрацию
невозможности этики? Скорее, ни то, ни другое. Логика и этика – одно, с той лишь разницей, что
первая, показывая то, что можно выразить, ставит границу мыслимому изнутри, а вторая,
подчеркнуто безмолвствуя о своем предмете, ставит границу выразимому извне. Ясно мыслить,
следуя велению императива, или многозначительно молчать, следуя требованию ясно мыслить, –
это лишь вопрос предпочтения.



2.4 Логический атомизм "Трактата": от синтаксиса к
онтологии
Как уже указывалось, основной грамматической категорией ЛФТ является предложение (Satz).
Почему именно предложение? При ответе на этот вопрос необходимо учитывать как логическую,
так и философскую мотивацию. Логическая мотивация не выходит здесь за рамки интуиций,
которые имели место уже у Фреге. Удобство функциональной трактовки дает очевидные
преимущества при объяснении логических примитивов, из которых построено предложение, не
прибегая к дополнительным допущениям. Так же как и Фреге, Витгенштейн рассматривает
остальные языковые единицы с точки зрения той функции, которую они выполняют в
предложении. С точки зрения этой категории вводится и понятие знаковой системы:
«Совокупность предложений есть язык» [4.001]. Эвристичность такого подхода демонстрируется
результатами, достигнутыми в Заметках по логике и Заметках, продиктованных Муру. Однако
эти последние не отделимы от философских мотивов, технической разработкой которых они в
значительной мере и являются.
Витгенштейн обращается к предложению, преследуя по крайней мере две цели. Одна цель связана
с оправданием развиваемого им типа логического анализа, где логика рассматривается как
выражение внутренней целесообразности языка. Для ее реализации необходимо объяснить
сущность предложения так, чтобы то, что считается предложениями логики, не являлось
предложениями в собственном смысле, а логические константы не оказались конституентами
предложения. В результате логика должна предстать знанием совершенно иного типа, чем
остальные науки. Она ничего не говорит о реальности, но показывает структурные взаимосвязи
знаковой системы. Другая цель связана с тем, что правильное объяснение предложения позволит
вывести за рамки исследования теорию познания, которая долгое время рассматривалась как
необходимый элемент, оправдывающий логический анализ. Действительно, отказ от любого вида
опыта как сомнительной предпосылки логического анализа ставит под удар теорию познания как
философское основание логики. Опыт, призванный объяснить, на каком основании то или иное
предложение квалифицируется как истинное, здесь вообще не должен приниматься в расчет,
поскольку «для того, чтобы элементарное предложение было истинным, оно прежде всего должно
быть способно к истинности, и это все, что затрагивает логику»[117]. Способность к истине не
выходит за рамки основного допущения, что все конституенты предложения объяснимы с точки
зрения той функции, которую они выполняют в предложении. Если бы в анализе первичными
были более элементарные синтаксические единицы, то с необходимостью возникала бы проблема,
каким образом из них образуется предложение, которому можно приписать истинностное
значение? В данном случае вряд ли можно было обойтись без допущения синтетической
деятельности субъекта, к которой, например, прибегает Рассел в своей теории суждения.
Тесная связь указанных целей просматривается уже в Заметках и может рассматриваться как
развитие единой темы – темы биполярности предложений. При реализации этих целей тема
биполярности развивается в двух направлениях. С одной стороны, поскольку в рамках единого
предложения скоординированы два полюса, исчезает необходимость обращаться к субъекту для
объяснения дуализма истины и лжи. Предложение независимо от субъекта отвечает за свою
способность к истинности и ложности. Нужно только показать, каким образом предложение
посредством своих полюсов ‘достает’ до действительности. С другой стороны, все, что касается
логического обрамления знаковой системы, отраженного в логических союзах и
псевдопредложениях логики не затрагивает существенной особенности предложений быть
истинными и ложными, а следовательно, не отвечает за связь предложений с действительностью и
относится к свойствам знаковой системы. Необходимо лишь создать адекватную систему записи,
которая демонстрировала бы эту особенность логической фурнитуры. Таким образом, движение
мысли в ЛФТ можно описать так: объяснить, как предложение связано с действительностью, для
того, чтобы показать грань, где эта связь утрачивается, сказанное переходит в показанное и
невыразимое.
Витгенштейн пытается объяснить именно сущность предложения, а не кодифицировать различные
типы предложений, указывая на их различие в способе связи с действительностью. Наоборот,
только с точки зрения логической сущности предложения должны решаться все вопросы,
касающиеся видимого разнообразия способов выражения. Здесь же должны найти свое решение
вопросы, касающиеся оппозиций аналитического и синтетического, априорного и апостериорного
как характеристики этих способов.



2.4.1 Синтаксис элементарного предложения
Согласно общим установкам Витгенштейна, можно было бы сказать, что вся философия логики –
это ответ на вопрос, что может решить сама логика, а что нет. Применительно к анализу основного
логического понятия, каковым выступает предложение, это означает, что его структуру нужно
объяснить, отталкиваясь лишь от основного свойства предложения (способности быть истинным и
ложным). Задача Витгенштейна станет яснее, если вернуться к Фреге и Расселу, устанавливающим

<< Предыдущая

стр. 15
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>