<< Предыдущая

стр. 18
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

любая логическая форма, использующая любое чувственно воспринимаемое средство
изображения, может рассматриваться как предложение. В этом случае пространственный,
цветовой и т.п. образы метрополитена также являются предложениями[140]. Характерный пример
приводит в Дневниках сам Витгенштейн:




«“ ” : если в этом образе фигура с правой стороны представляет человека А, фигура
с левой стороны обозначает человека В, тогда целое может приблизительно высказывать: “А
фехтует с В”. В образном написании предложение может быть истинным или ложным. Оно имеет
смысл независимо от своей истинности или ложности. В нем должно обнаружить себя все самое
существенное»[141]. Приведенный рисунок проецирует определенное положение дел, используя
чувственно воспринимаемые средства, и с точки зрения общего определения является
предложением. Выбранный способ изображения не является единственным, единственна лишь
логическая форма, которая должна отображать фиксированное соотношение элементов. В этом
смысле предложение логической формой показывает необходимые черты действительности, но
выражает их с помощью случайных средств. Случайность средств не должна вводить в
заблуждение. Исторически сложилось так, что обычно для выражения предложения в языке
используются звуковые или письменные знаки, которые на первый взгляд не имеют ничего
общего с действительностью. Высказанные звуки или написанные буквы далеко отстоят от образа,
который своими очертаниями повторяет действительность. Но – как приводит пример
Витгенштейн – и нотная запись далеко отстоит от того, что она изображает [4.011][142]. Можно
также вспомнить иероглифическое письмо, из которого, «не теряя существа отображения,
возникло буквенное письмо» [4.016]. Используя буквенную запись, мы применяем лишь одно из
возможных средств, при котором предложение не утрачивает образной природы. Скажем,
предложение формы ‘aRb’ воспринимается как образ, «здесь знак, очевидно, есть подобие
обозначаемого» [4.012].
Чувственно воспринимаемая сторона предложения называется знаком предложения (Satzzeichen),
и «предложение есть знак предложения в своем проективном отношении к миру» [3.12][143]. Это
означает, что сам по себе знак предложения не является образом, символической интенцией его
наполняет мысль. Знак предложения – лишь возможный образ. Образом его делает мысль,
проецируя на реальность верно или не верно. «Мы употребляем чувственно воспринимаемые
знаки предложения (звуковые или письменные и т.д.) как проекцию возможного положения
вещей. Метод проекции есть мышление смысла предложения» [3.11]. Знак предложения сам по
себе полностью изоморфен тому, что по предположению он мог бы изображать, и поэтому, как
указывалось выше, относится к классу эквивалентности структур, имеющих одинаковую
логическую форму. Внешнюю по отношению к изображаемой действительности позицию знаку
предложения придает мысль, делая его подлинным образом или символом. В знаке предложения
элементы соединяются определенным способом, именно это делает его возможным образом, тем,
что может выражать мысль. Поэтому «знак предложения есть факт» [3.14].
Предложение как образ характеризуется всеми указанными выше чертами. Оно комплексно.
Элементы предложения (знаки) замещают предметы действительности [4.0311, 4.0312].
Предложение является фактом. Оно проецирует возможное положение дел, что является его
смыслом [4.031], и бывает истинным или ложным соответственно тому, совпадает ли его смысл с
действительностью или нет. Предложение характеризуется биполярностью, поскольку понимать
предложение – значит знать, что имеет место, когда оно истинно, и что имеет место, когда оно
ложно [4.024]. Поэтому понимание всей совокупности предложений охватывает всякую
возможную реальность, а совокупность всех истинных предложений есть образ действительности,
образ мира [3.01].



2.4.3 Онтологические следствия изобразительной теории
С точки зрения изобразительной теории становится ясным, почему логическую форму
предложения Витгенштейн называет прообразом. Определяя символическую интенцию
компонентов предложения, логическая форма задает основные черты реальности, которую
предложение способно изображать. Предложение существенно связано с изображаемым [4.03], и,
как говорилось выше, существенность этой связи обеспечивает adecvatio rei et intellecti.
Синтаксический анализ и изобразительная теория дают одинаковые результаты, самый важный из
которых состоит в том, что логическая форма характеризует предложение как факт. Отсюда
вытекает основной онтологический тезис ЛФТ: «Мир есть совокупность фактов, а не вещей» [1.1].
То, что имеет место в мире [1], предопределено средствами выразимости, а потому, ввиду
общности логической формы, фактами могут изображаться только факты. Вернее сказать, нельзя
было бы изобразить мир, если бы он состоял не из фактов, поскольку у образа и изображаемого
тогда не было бы ничего общего.
Идею фактичности мира развивает следующий онтологический тезис, который гласит: «Мир
определен фактами и тем, что это все факты» [1.11]. Совокупность всех фактов определяет как то,
что имеет место в мире, так и то, чего в мире нет [1.12]. Если могут быть даны все факты, то тем
самым определен весь мир, поскольку помимо фактов мир ничем не может быть определен.
Определение мира ограничено средствами выражения этого определения. Все возможные образы,
которые могут быть созданы, ограничены фактичностью изображения, и это задает
фактичность изображаемого. Если мы собираемся говорить о мире, то, каким бы он ни был, мы
с необходимостью должны предполагать, что он не выходит за рамки формы отображения. В
противном случае нет образа, а значит, нет и мира.
Факт дан в логическом пространстве, т.е. в форме взаимосвязи с другими фактами. То, что имеет
место, определяет и то, чего быть не может. Но форма взаимосвязи фактов не имеет отношения к
предметному содержанию мира; «мир распадается на факты» [1.2] и только на факты. Наличие
или отсутствие факта ничего не меняет в самой форме взаимосвязи, факты могут быть любыми, но
пространство остается тем же самым. Логическое пространство задает возможность той или иной
совокупности фактов, оставляя открытым вопрос о том, каких именно. Если этот вопрос решен, то
тем самым определена вся действительность: «Факты в логическом пространстве суть мир»
[1.13][144].
Понятие факта (Tatsache) разъясняется Витгенштейном с помощью понятия ‘состояние дел’
(Sachverhalt). В афоризме 2 говорится: «То, что имеет место, что является фактом, – это
существование состояний дел». Отсюда следует, что, во-первых, любой факт есть композиция
состояний дел, на это в данном афоризме указывает множественное число; во-вторых, факт есть
композиция не произвольных состояний дел, но лишь тех, что реально существуют. То есть из
всех возможных состояний дел факт образуют только реальные состояния дел. Поскольку понятие
‘состояние дел’ имеет определяющее значение в онтологии ЛФТ, начнем с разбора этих двух
пунктов[145].
Первый пункт сводит сложность факта к его составляющим. Но следует учесть, что состояние дел
как элемент композиции факта не является чем-то принципиально иным, нежели факт. Состояние
дел имеет структуру факта и в этом смысле само является фактом. Только факт этот имеет
элементарный характер. Состояние дел – это факт, который не распадается далее на другие факты;
но именно состояние дел разложимо на то, что фактом уже не является [2.01]. Поскольку мир
распадается только на факты [1.2], постольку анализ фактов в конечном счете приводит к тому,
что мир распадается на совокупность всех существующих состояний дел [2.04], находящихся в
логическом пространстве [2.11], т.е. в форме взаимосвязи с другими состояниями дел. Но опять-
таки эта форма взаимосвязи может оставаться постоянной, независимо от того, какие именно
состояния дел окажутся действительными. Для иллюстрации вернемся к примеру с
метрополитеном. Последний как соотношение своих компонентов является фактом, но этот факт
состоит из множества элементарных соотношений его компонентов. Здесь вся гамма взаимосвязей
распадается на совокупность отдельных взаимосвязей, каждая из которых является фактом.
Соотношение станций и веток распадается на отношения каждой станции к каждой ветке и т.д.
Здесь последние являются более простыми составляющими первой. Дойдя до самых простых
составляющих, мы получим состояния дел. Вся совокупность действительных состояний дел
могла бы быть другой, и в этом отношении она определяет то, чего быть не может. Неизменным
же остается пространство факта. Проектируя метрополитен, разработчик руководствовался одним
пространством, но мог наполнить его разными состояниями дел. Хотя метрополитен дает лишь
пространственный пример, он без труда может быть распространен на общий случай. Факт – это
совокупность состояний дел в логическом пространстве.
Поскольку факт есть лишь коррелят собственного образа, все, что говорилось о состоянии дел, не
трудно связать с изобразительной теорией. А именно, состояние дел – это тот минимальный факт,
образ которого можно создать. Из определения предложения и элементарного предложения,
данных выше, следует, что такой образ является элементарным предложением. Стало быть,
состояние дел (Sachverhalt) – это онтологический эквивалент элементарного предложения[146].
Но любое элементарное предложение может быть истинным и может быть ложным. А это
означает, что с ним соотнесено два различных состояния дел: одно из них делает элементарное
предложение истинным, а другое ложным. Биполярность предложения выводит на второй из
указанных выше пунктов. Состояние дел, которое делает предложение истинным, действительно
существует; ложному же предложению соответствует несуществование состояния дел. Следуя
терминологии Заметок по логике, существование состояний дел Витгенштейн называет
положительным фактом, а несуществование – отрицательным. Совокупность всех положительных
фактов определяет совокупность всех отрицательных фактов, поскольку «совокупность всех
существующих состояний дел определяет также, какие состояния дел не существуют» [2.05].
Вместе положительные и отрицательные факты есть действительность [2.06], которая «в ее
совокупности есть мир» [2.063].
На первый взгляд может показаться, что последние выводы не стыкуются с первоначальным
утверждением, что мир есть совокупность существующих состояний дел. Кажущаяся
несообразность разрешается тем, что определение мира как совокупности существующих
состояний дел касается мира самого по себе, вне формы отображения. Мир же, как совокупность
положительных и отрицательных фактов, – это взгляд на мир с точки зрения формы отображения.
Отрицательные факты как таковые вводятся только в связи с тем, что форма отображения
предполагает возможность ложности предложений. И ложный образ действительно можно
создать.
Как онтологический эквивалент элементарного предложения состояние дел имеет с ним
одинаковую логическую форму, предопределяющую его внутренние черты. Первая черта
естественным образом вытекает из независимости элементарных предложений. Поскольку ни
одно элементарное предложение не противоречит никакому другому элементарному
предложению [4.211], постольку «из существования или несуществования одного состояния дел
нельзя заключить о существовании или несуществовании другого состояния дел» [2.062].
Действительно, раз истинность и ложность одного элементарного предложения не зависит от
истинности или ложности другого, то независимым должно быть и то, что делает их истинными и
ложными: «Состояния дел независимы друг от друга» [2.061]. Правда, отсюда, как и в случае
элементарных предложений, вытекают затруднения с примерами. Видимо, ни один из фактов,
который мы могли бы привести в качестве иллюстрации, не является состоянием дел в подлинном
смысле. Но так же как элементарные предложения затребованы логическим анализом независимо
от того, что им могло бы соответствовать в обыденном языке, так и состояния дел затребованы
логическим анализом независимо от того, что можно обнаружить в опыте. Состояние дел – это
предел логического анализа, предполагающий элементарный факт, способный сделать истинным
или ложным элементарное предложение. И в этом смысле он свободен от примеров, так же как и
элементарное предложение.
Вторая черта вытекает из того, что элементарное предложение есть соединение простых частей,
имен. Точно так же и состояние дел распадается на простые части, предметы. Как говорит
Витгенштейн, «состояние дел есть связь предметов» [2.01]. Понятие предмета (Gegenstand),
наряду с понятием факта, является вторым основным онтологическим понятием ЛФТ.
Характеризуя предмет в первом приближении, можно сказать, что он является значением
имени[147]. Далее, неразложимость имени свидетельствует и о неразложимости предмета:
«Предмет прост» [2.02]. Подобно тому, как элементарное предложение распадается на имена, так
и состояние дел в конечном счете распадается на предметы. Предмет – это далее неразложимый
элемент состояния дел. Так же как разложимость элементарного предложения приводит к именам,
так и полный анализ состояния дел приводит к предметам, и только к ним.
Однако для адекватного понимания последнего утверждения необходимо вспомнить
сформулированный выше синтаксический принцип контекстности, который устанавливает, что
позиция имени определяется в рамках целостного предложения. Аналогичным образом и позиция
предмета определяется в рамках состояния дел. К существу предмета относится то, что он должен
входить в состояние дел [2.011]. Это положение следует охарактеризовать как онтологический
принцип контекстности[148]. Так же как форма имени предопределена его вхождением в
элементарное предложение, так и форма предмета предопределена его вхождением в состояние
дел. Возможность предмета входить в состояние дел должна быть предрешена в самом предмете
[2.0121]. Из определения имен как простых составляющих элементарного предложения вытекает и
определение их значения (предмета) как того, что является элементарным составляющим
состояния дел. В данных определениях простая часть вводится с точки зрения состоящего из них
целого. Форма предмета, определяющая его существо, есть форма его вхождения в состояния дел
[2.0141]. Все, что можно сказать о предмете, предзадано структурой состояний дел, в которые он
может входить.
Возможность вхождения предмета в состояния дел – это не внешнее свойство, а внутренняя черта,
которая определяет предмет в качестве предмета. Предмет может характеризоваться различными
свойствами, но, прежде всего он должен быть, а быть для предмета как раз и означает
возможность входить в состояние дел[149]. Отсюда следует, что каждый предмет существует в
пространстве возможных состояний дел, которое определено их существованием и
несуществованием [2.013]. Мы знаем предмет, когда известны его возможные вхождения в
состояния дел [2.0123], зависящие от внутренних черт самого предмета [2.01231][150]. В данном
случае опять наблюдается трансформация синтаксического принципа контекстности в
онтологический. Действительно, знать имя просто как отождествляемый знак – значит знать все
его возможные вхождения в элементарные предложения, а знать значение имени – значит знать
все возможности предмета входить в состояния дел.
Если необходимость предмета входить в состояние дел определяет его зависимость, то
возможность входить в разные состояния дел демонстрирует его независимость [2.0122]. На
независимость предмета указывает уже характеристика имени как выражения [3.31], т.е. знака,
который может в качестве элемента входить в другие знаки. Предметы сами по себе Витгенштейн
характеризует как субстанцию мира [2.021]. Интересна мотивировка введения субстанции. Если
бы таковой не было, «тогда было бы невозможно построить образ мира (истинный или ложный)»
[2.0212]. В этом случае наличие у предложения смысла, т.е. верной или неверной проекции образа
на действительность, определялось бы только истинностью или ложностью других предложений
[2.0211]. Но истинность и ложность этих последних, в свою очередь, также требует определения,
что порождает порочный круг. Поэтому, своей формой отображения предложение должно
касаться чего-то такого, что выходит за его рамки. Состояние дел само по себе не может быть
субстанцией. Оно проектируется в предложении как конфигурация того, что предложению не
принадлежит и может входить в другие состояния дел, соответствующие другим элементарным
предложениям[151]. В этом отношении субстанция мира независима от фактов [2.024].
Как субстанция предмет характеризуется простотой, постоянством и действительностью [2.02;
2.027], т.е. теми чертами, которые приписывает субстанции традиционная метафизика. В
противоположность предметам состояния дел, образованные конфигурацией предметов, являются
сложными, изменчивыми и неустойчивыми [2.0271]. В элементарном предложении состояние дел
‘составляется как бы на пробу’ [4.0031], именно поэтому оно обладает возможностью быть
истинным и быть ложным. Образы могут изображать любые состояния дел, действительные или
только лишь возможные. Но во всех этих образах должно быть что-то общее, чтобы их можно
было сравнить друг с другом. Кроме того, во всех возможных образах мира должно быть нечто
общее, то, что позволило бы соотнести их с действительным миром [2.022]. Это общее –
постоянная форма – состоит именно из предметов. В различных образах мира конфигурируются
одни и те же предметы, но конфигурируются по-разному. Действительный мир расположен в
логическом пространстве возможных миров, проектируемых в различных образах, но это
пространство задано постоянством формы, постоянством предметов[152]. Можно было бы сказать,
что язык в предложениях может спроектировать все что угодно, но не все что попало. И
ограничение как раз накладывается субстанцией мира[153].
И все же независимость предметов является лишь относительной. Нечто нельзя рассматривать как
предмет вне его возможного вхождения в состояние дел. Вернее было бы сказать, что тогда
предмет нельзя было бы представить в знаковой системе. Действительно, позиция имени
определяется только в контексте предложения, а потому и то, на что указывает имя, может
определяться только в контексте состояния дел. Предмет можно изобразить только в структуре
факта, вне этой структуры его изобразить нельзя. На возможность изображения предметов
накладывает ограничения сама знаковая система; предмет существенно дан в структуре
предложения, и вне этой структуры он дан быть не может. Используя аналогию с Кантом, можно
было бы сказать, что предмет как субстанция есть Ding an sich, а в качестве Ding fur uns он дан
как элемент структуры состояния дел, т.е. в логическом пространстве.
Конфигурация имен есть элементарное предложение, а соответствующая конфигурация предметов
есть состояние дел [3.21]. Способ, которым связываются имена, есть структура элементарного
предложения, а способ, которым связываются предметы, есть структура состояния дел [2.032].
Отсюда становится ясным, почему Витгенштейн называет логическую форму возможностью
структуры [2.033]. Прообраз задает возможную конфигурацию элементов предложения, а стало
быть, и возможную конфигурацию элементов состояний дел, а в конечном счете, поскольку факты
состоят из состояний дел, и возможную конфигурацию фактов [2.034]. Полностью
проанализированное предложение, как показано выше, состоит только из имен, соотношение
которых характеризует предложение как факт. Также и соотношение предметов создает состояние
дел. Как говорит Витгенштейн, «в состоянии дел предметы связаны друг с другом как звенья
цепи» [2.03]. Полный анализ фактов в перспективе приводит только к предметам, к простым
частям состояний дел. В цепи нет ничего помимо звеньев[154].
Здесь нужно учесть, что предметы как субстанция задают лишь постоянную форму мира, но не
постоянство его материальных свойств [2.0231]. Звенья в цепи совершенно одинаковы,
единственное, чем одна цепь может отличаться от другой, – это последовательность и форма их
соединения. Указать на свойства, которыми предметы различались бы сами по себе, невозможно,
так как приписать предмету свойство – значит вписать его в состояние дел. Поскольку состояния
дел в возможных мирах различны, постольку и различные миры характеризуются разными
свойствами. В качестве различных предметы, как и имена, конституируются только через
отношение друг к другу: «Два предмета одинаковой логической формы – помимо их внешних
свойств – различаются только тем, что они различны» [2.0233].
Последний абзац, вероятно, проще понять, если вспомнить то, что выше говорилось о структуре
элементарного предложения. Полный анализ элементарного предложения приводит только к
именам, но, поскольку такой полный анализ a priori провести нельзя, в его структуре можно
только указать полностью определенные элементы (имена) и элементы, которые можно разлагать
далее (функциональные знаки), возможно ad infinitum. Имена конституируются в качестве имен
через отношение к функциональным знакам, а в качестве разных имен – через отношение друг к
другу. Это же относится и к предметам, формирующим состояние дел, образом которого является
элементарное предложение. Полный анализ состояния дел, который приводит к предметам и
только к ним, есть лишь следствие логического требования определенности смысла, независимо от
актуальной осуществимости такого анализа. В состоянии дел можно указать простые части
(предметы), но лишь через их отношение к сложной, непроанализированной части. Различить же
простые части состояния дел можно только через их отношение друг к другу. Изображая с
помощью элементарного предложения состояние дел, мы посредством имен указываем на
предметы, функциональная же часть указывает на комплексы предметов, образующих
материальные свойства. Все подобные свойства, такие как пространство, время, цветность
[2.0251], изобразимы только предложениями, как свойства чего-то. Подобно функциональным
знакам, которые указывают на постоянную форму вхождения имени в элементарное предложение,
материальные свойства являются постоянными формами вхождения предмета в состояние дел.
Как пишет о материальных свойствах Витгенштейн, «они прежде всего изображаются
предложениями – прежде всего образуются конфигурацией предметов» [2.0231]. Прообраз
предложения показывает форму вхождения возможного предмета, изображая функциональной
частью возможное материальное свойство, сформированное конфигурацией предметов. Так, в

<< Предыдущая

стр. 18
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>