<< Предыдущая

стр. 29
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

4. С отклонением идеи сравнения утверждений с фактами хорошо сочетается отклонение идеи
протокольных предложений. Первоначально логические позитивисты предполагали, что
эмпирические данные, служащие для проверки научных гипотез, в конечном счете выразимы в
предложениях некоторой характерной формы, как предложения наблюдения или как
протокольные предложения. Такие предложения очевидности могли бы быть установлены с
окончательностью посредством прямого наблюдения, без необходимости дальнейшей
проверки. Но если это имело бы место, то такие предложения наблюдения могли бы
правдоподобно рассматриваться как описание неизменных фактов, с которыми гипотеза
сопоставлялась или сравнивалась бы. Нейрат резко отклоняет это представление, считая, что
преобразование наук производится при отказе от предложений, используемых в предыдущем
историческом периоде, и то же самое относится к протокольным предложениям.
В совокупности эти требования фактически образуют когерентную теорию знания, в которой
доминирующими требованиями для приемлемых теорий являются простота, охват и
когерентность, но которая все еще требует прояснения того, как эмпирический характер
утверждений наблюдения может быть обусловлен их согласованностью с принятой системой.



3.5 Формирование представлений о конвенционализме в
философии науки Венского кружка
Полемика логических эмпиристов с неокантианцами была инициирована развитием точных наук в
начале ХХ века. Последнее сказалось не просто в появлении новых образцов хорошей науки,
которым новая философия эмпирического научного метода должна быть адекватна: под сомнение
была поставлена сама возможность чистого, принципиального различия между эмпирическим и
конвенциональным.
Претензии при этом предъявлялись к кантианской теории познания: кантово понятие времени
оказывается "слишком узким, чтобы вместить развитие принципа, проделанное
естествознанием"[184]. Равным образом становится затруднительным утверждать далее, что
геометрия пространства истинна обязательно и независимо от нашего опыта.
В подобных рассуждениях для Канта исходной является проблема скептицизма: проблема, как
возможно знание. Вопрос у Канта стоит, по крайней мере первоначально, не столько о том, как
возможно знание вообще, а скорее как вопрос о том, как возможно синтетическое априорное
знание, хотя он считал, что эти две проблемы не могут быть разделены, потому что без
синтетического априорного знания не будет возможно никакое знание (или опыт) вообще.
Синтетическое знание кажется достаточно непроблематичным апостериорно: оно предоставляется
опытом, и опыт непосредственно обеспечивает все обоснование, которого такое знание может
потребовать. Представление об аналитическом знании также не вызывает у Канта вопросов —
возможно, потому, что он думал, что оно так или иначе просто вербально, т.е. слишком
тривиально, чтобы его действительно стоило называть знанием. Но синтетическое априорное
знание не может наличествовать в опыте уже потому, что оно априорно, и все же Канту
представляется ясным, что оно должно иметь место, поскольку мы постоянно полагаемся на такие
понятия как понятие причины, объекта и т.д., которые не могут быть получены из опыта, и их
применение к миру не может быть проверено опытом. Кант считает, что управлять применением
этих понятий должны синтетические априорные принципы. Математика также является не-
эмпирической, и по его мнению, не аналитической; в ней также перед нами предстает система
синтетических априорных истин о мире.
Такое знание не может быть получено из опыта или непосредственно проверено опытом. Кант
рассматривает альтернативное предложение, сделанное Декартом и Лейбницем, согласно
которому истина внешне гарантируется некоторой согласованностью между тем, что мы полагаем,
и способом, которым существует мир. Но Кант отклоняет этот аргумент как циркулярный: тогда у
нас была бы возможность полагать только о том, что уже известно. Он находит инверсионное
решение: если не предмет делает возможным свое представление (во всяком случае, сам по себе
объект не способен обеспечить свою репрезентацию), то представление должно делать предмет
возможным: мы можем знать априорно о вещах только то, что сами мы помещаем в них. Иными
словами, не то, как вещи находятся в мире, определяет истинность наших убеждений, но наши
убеждения определяют то, что составляет истину.
С такой точки зрения, в пределах мира явлений — мира, каким мы его знаем, знакомого мира
пространства, времени и материальных объектов — истина есть вопрос согласованности с
(1) "формальными условиями опыта, то есть условиями интуиции и понятий", с одной
стороны, и
(2) "материальными условиями опыта, то есть с ощущением", с другой.
В обоих случаях, удовлетворение этим условиям оказывается согласованием с некоторыми
нашими убеждениями, или возможными убеждениями, которые мы могли бы иметь при
некоторых обстоятельствах. Истина не является здесь вопросом соответствия с некоторой
действительностью, независимой от наших убеждений о ней а состоит в тщательной (полной)
связи представлений в соответствии с законами понимания.
Если мы посмотрим с этой точки зрения на аналитическую философию науки, сформировавшуюся
в Венском кружке, то окажется, что ее возникновение во многом связано именно с попытками
разъяснить точный смысл, в котором признаваемая конвенциональной научная теория может
считаться эмпирической теорией. Логическим эмпиристам пришлось защищать требование
эмпиризма теории против двух тенденций неокантианства:
• отрицания возможности общей релятивистской или конвенционалистской теории (такой,
как ОТО[185]) в силу того, что она очевидно не согласуется с кантовой доктриной
априорного характера времени и (евклидова) пространства как категорий внутренней и
внешней интуиции, и
• стремления увязать общий принцип относительности с Кантом. Так, Наторп не видел
никакого существенного конфликта между относительностью и критической философией,
считая, что относительность просто подтверждала принятый от Ньютона тезис Канта о
том, что все эмпирические определения пространства и времени должны быть
относительны, и именно поэтому они с необходимостью предполагают абсолютность
пространства и времени для интеллигибельности соотнесения. Нечто сходное — но более
технически изощренно и с дальнейшей уступкой — утверждал Кассирер: в то время как
полная структура евклидова пространства не может иметь синтетический априорный
статус, по крайней мере некоторая более слабая топологическая структура должна быть
признана имеющим его, чтобы мы могли видеть и точно оценивать различие между
определенными метрическими определениями, которые отличают различные
конфигурации, обнаруживаемые в результате наших экспериментов. Эта топологическая
структура была бы разновидностью "концептуальной функции".
Чтобы возразить неокантианцам, требовалась артикуляция нового вида эмпиризма, который
избегал бы крайностей редукционистского позитивизма махистского толка, равно как и
последовательной кантианской априорности. Это должен был быть эмпиризм, который
подтверждал бы потребность в конститутивном элементе в познании, но без того, чтобы
предоставить этому конститутивному элементу синтетический априорный статус.
Для этого было привлечено такое представление о конвенции в науке, согласно которому
предложения, составляющие научную теорию, могут быть разделены на два взаимно
исключительных и совместно исчерпывающих категории - эмпирические предложения и
координативные (идентифицирующие) определения - где только последний класс имеет статус
конвенций, так, чтобы, как только он будет установлен конвенциональным соглашением, истина
или ошибочность остающихся эмпирических предложений будет однозначно определена
эмпирической очевидностью. Каждое эмпирическое предложение будет в таком случае иметь свое
собственное, определенное эмпирическое содержание. Такое представление решало проблему с
неокантианством, поскольку включало потребность в конститутивном элементе человеческой
умственной деятельности, каковой представляли конвенциональные координативные
определения. В то же время никакая конститутивность не признавалась привилегированной, так
как в принципе, как считалось, возможна любая из нескольких различных конвенциональных
координаций. При этом как только несколько координативных определений будут установлены в
соответствии с конвенцией, остальная часть нашей науки будет иметь опытный характер.
Такой подход был связан с утратой доверия к понятиям "аподиктической достоверности" и
"синтетических априорных предложений" в точной науке, связанной с укрепляющимся
убеждением в невозможности получения таких фактических предложений. Поэтому признание
конститутивных функций разума — заимствование оружия у противника — явилось несомненно
перспективным ходом. Шлик писал в этой связи:
Вся точная наука, чье философское обоснование несомненно формирует главную
цель основанной Кантом теории познания, покоится на наблюдениях и измерениях.
Но простые ощущения и восприятие — еще не наблюдения и измерения; они
станут ими только при классификации и интерпретации. Таким образом,
формирование понятий физических объектов бесспорно предполагает
определенные принципы классификации и интерпретации. Теперь я вижу суть
критической точки зрения в утверждении, что эти конститутивные принципы —
синтетические априорные предложения, в который понятие априори имеет
неотъемлемое свойство аподиктичности (универсальной, необходимой и
неизбежной валидности)... Наиболее важное последствие разработанного
представления — то, что мыслитель, чувствующий необходимость конститутивных
принципов для научного опыта, еще не может быть назван критическим
философом лишь в силу этого. Эмпирист, например, вполне может подтверждать
присутствие таких принципов; он будет отрицать лишь то, что они являются
синтетическими и априорными в смысле, определенном выше[186].
Однако разработка полной эпистемологии научного знания требует по крайней мере более
определенной теории характера и статуса необходимых конститутивных принципов. Если они не
синтетические априорные предложения, то что они такое?
Можно сказать, что вся история аналитической философии науки является историей ответов на
этот вопрос, включая оспаривание его корректности. Сегодня дискуссии по этой теме ведутся в
русле обсуждения проблемы холизма/партикуляризма, пришедшей на смену идеям
концептуальных схем и парадигм — в свою очередь, пришедших на смену аналитико-
синтетической дистинкции. Возможно, самое аналитическая традиция трансформируется в ходе
дискуссий по холизму в нечто иное — однако это более сильный тезис, который я не стану здесь
рассматривать. Однако более, возможно, сильный тезис здесь заключается в следующем: сама
возможность холистического и молекуляристского подходов во многом была задана именно
формой постановки проблемы родоначальниками аналитической философии — логическими
эмпиристами в дискуссии с неокантианцами.
В задачу логических эмпиристов входило дать некую умеренную форму конвенционализма —
такую, которая могла бы каким-то образом быть согласована с априоризмом. При этом сам
принцип априорности неизбежно оказывался подвергнутым переосмыслению. Шлик писал:
[Кассирер] справедливо осуждает давнишнюю попытку Маха трактовать даже
аналитико-математические законы как вещи, "чьи свойства могут быть считаны
непосредственным восприятием", но это еще не доказывает истинности
логического идеализма, а лишь опровергает сенсуализм. Но между ними еще есть
эмпиристская точка зрения, согласно которой эти конститутивные принципы —
гипотезы или конвенции[187].
Кант приписывал априорным предложениям две главных характеристики. Они
• обязательно истинны независимо от любого опыта, и они
• суть конститутивные принципы, посредством которых мы строим понятия предметов,
проявленных нам в интуиции.
Формальные условия опыта являются условиями, которые нам дает наш разум и которые
релевантны для мира явлений. в силу того факта, что мы им верим. Они известны априорно и
включают принципы чистого понимания (как "каждый случай имеет причину"), которые касаются
применения к опыту основных априорных понятий. Сюда относятся также принципы геометрии и
арифметики и другие такие принципы, которые управляют применением к миру
пространственных и временных импликаций. Эти принципы считаются у Канта конститутивными
для мира явлений, потому что они фундаментальны для последовательной системы наших
убеждений, а не в силу некоторого соответствия с действительностью, независимой от наших
убеждений.
Согласно Канту, аксиомы евклидовой геометрии суть синтетические априорные истины,
определяющие категориальную форму пространства, в котором конституируются для нас
предметы внешней интуиции. Исходный пафос логического эмпиризма состоял в том, что, если
мы принимаем эту доктрину, чтобы обратиться к физическому пространству, как оно описано в
общей теории относительности, то мы должны отрицать аподиктический характер первой из двух
упомянутых характеристик априорности. Но для логического эмпириста конститутивные
принципы все еще нужны для того, чтобы обосновать возможность опыта и знания, даже если они
не определены раз и навсегда природой человеческого интеллекта.
В объяснении того, как априорное может обеспечивать конституирование, и в объяснении, почему
эта конститутивная функция должна быть отделена от предполагаемой аподиктичности
априорного, логические эмпиристы (как Шлик и Рейхенбах, так и ранний Карнап и ряд других
членов Венского кружка) исходили из того, что истинность предложения или множества
предложений состоит исключительно в его однозначной координации с фактом или множеством
фактов. Согласно Рейхенбаху, эмпирическое знание отличается от рационального тем, что в
эмпирическом знании восприятие дает критерий для однозначной координации, позволяя нам
определить, являются ли числовые значения, полученные при различных измерениях,
идентичными. Если измерения перцептуальных данных и выполненные на их основе вычисления
дают одни и те же числовые значения, то последовательность из двух значений подтверждает, что
теория скоординирована с действительностью единственным образом, и в силу этого истинна.
Если две значения противоречивы, то координация оказывается не уникальной в том смысле, что
различные числа были получены двумя различными путями, а не одним и тем же, и таким
образом, теорию надо считать ложной:
Если значения, полученные измерениями, последовательно одни и те же, то координация
обладает той собственностью, которую мы называем истиной или объективной
валидностью. Поэтому мы даем определение: уникальность познавательной координации
означает, что физическая переменная состояния представлена одним и тем же значением,
следующим из различных эмпирических данных. [188]
Как мы знаем, что последовательные координации могут когда-либо быть достигнуты? Согласно
Рейхенбаху, "этот вопрос... эквивалентен вопросу Канта: 'Как возможна естественная наука?' "[189]
"Возможно" предполагается не в психофизическом, но в логическом смысле: это
относится к логическим условиям координации. Мы видели, ... что должны
существовать некоторые условия для определения координации; эти условия —
общие принципы типа направления, метрических отношений, и т.д. Мы можем
поэтому сформулировать критический вопрос следующим способом: посредством
каких принципов координация уравнений к физической действительности станет
уникальной?
Прежде, чем мы ответим на этот вопрос, мы должны охарактеризовать
эпистемологическую позицию принципов координации. Они эквивалентны
синтетическим априорным суждениям Канта. [190]
Возможность уникальной координации теории с действительностью, самое возможность
существования истинных теорий здесь основана на некоторых принципах координации, которые
действуют так же, как синтетические априорные предложения Канта. При этом подходе у
априорных понятий нет свойства аподиктичности, но есть конститутивная функция. По сути, это
означает такую характеристику принципов координации, в силу которой их существование
гарантирует возможность эмпирического знания. Принципы координации производят
необходимую координацию, конституируя предмет знания: определяя координацию, они
определяют индивидуальные элементы действительности, и в этом смысле составляют реальный
объект. Конституирование требуется потому, что реальность самостоятельно не дана в опыте;
предметы эмпирического знания — не реальные, ноуменальные объекты, но феноменальные
объекты, представленные в интуиции.
Логический эмпиризм показал различие между аналитическими координативными определениями
и синтетическими эмпирическими предложениями, причем только первые являются
конвенциональными, и как только они установлены в соответствии с конвенцией, истинность или
ложность эмпирических предложений оказывается однозначно определена опытом эмпирического
содержания, уникально связанного с каждым эмпирическим предложением.
Однако сама возможность различения между координативными определениями и эмпирическими
предложениями не является внешней, т.к. поскольку такое различение требуется нам каждый раз,
когда нам надо установить эмпирическую истинность теории, то его проведение является, вообще
говоря, произвольным. Тем самым следует признать, в духе классического холизма Дюгема —
Куайна, что только вся теория (полная совокупность составляющих теорию предложений)
обладает эмпирическим содержанием, а не отдельные ее предложения. Тогда истинность любого
предложения может быть пересмотрена в том случае, если теория не соответствует опыту.
Следовательно, истинность любого предложения, а не только координативных определений,
может быть рассмотрена как устанавливаемая по конвенции.
Таким образом, то, что с кантианской точки зрения является априорным, с холистической точки
зрения предстает вопросом конвенции. Но при этом холистический ответ кантианской доктрине
состоял бы в том, что, в то время как для оценки эмпирической релевантности теории
действительно должно быть проведено различие между априорным и апостериорным, все же
способ, которым проводится это различие, произволен. В отличие от кантианской позиции,
определенное таким образом априорное предложение не имеет такого принципиального
эпистемологического отличия, которое предохраняло бы его от возможности пересмотра его
истинностного статуса в случае получения противоречащих опытных данных.
Такая контингентность отличается от контингентности, предложенной логическими эмпиристами.
Последняя представляет собой произвольность в отношении выбора координативного
определения, системы координат для измерения; это не распространяется на ту детерминацию
эпистемологического статуса предложения, которая делает его координативным определением.
Координативное определение, как следует уже из его названия, подразумеватся видом
предложений, соотносящих теорию с опытом. Холистическая же контингентность есть
произвольность в выборе того, какую часть теории считать априорной, а какую — апостериорной.
Это с очевидностью отлично также от отождествления апостериорного и контингентного, к
которому пришли Куайн в результате своей критики аналитико-синтетической дистинкции в
"Двух догмах эмпиризма" и Крипке в результате своей критики априорности в "Значении и
необходимости". Однако для того, чтобы увидеть это различие, оказалось полезным вернуться к
ответу логических эмпиристов на кантианский вызов.
Холистическая апостериорность может быть прояснена через верификационные процедуры.
Согласно верификационистским представлениям, познавательно ценные высказывания можно
отличить от познавательно не ценных с помощью формализуемых критериев: первые, в отличие
от вторых, могут быть соотнесены с опытом, и их истинность — проверена в результате такого
соотнесения. Вторые же просто никак не связаны с опытом: они либо аналитичны, т.е. всегда
истинны, либо не имеют истинностного значения. Такой подход имеет определенные
эпистемологические обязательства: если значение предложения есть его истинностное значение,
то, по крайней мере для познавательно значимых высказываний, знать их значение значит знать
условия, при которых они могут быть проверены опытом — условия их верификации (или, в
другой версии — фальсификации). Основные проблемы из тех, с которыми столкнулся
верификационизм, связаны с предположением, что верификация — это процедура, которая может
быть проделана в отношении предложения, взятого в отдельности: если это простое предложение,
не содержащее кванторов общности или их аналогов, смотри, связано ли оно непосредственно с
опытом, если общее предложение или сложное — смотри, разъединяется ли оно на составляющие,
непосредственно связанные с опытом, логически релевантным способом. Такие взгляды получили
название атомистических. В их основе эксплицируются два исходных допущения:
(1) эмпирическое содержание предложения (из числа составляющих теорию) может быть
установлено независимо от остального корпуса предложений теории, благодаря
соотнесению такого выражения с самой реальностью;
(2) значение предложений теории есть их истинностное значение и оно также может быть
непосредственно верифицировано опытом — путем соотнесения с реальностью — или
верифицировано поэтапно, через приведение предложений к правильной логической
форме и путем их логического анализа.
Критика, предпринятая в философии науки Гемпелем и Гудменом, а затем продолженная Куном и

<< Предыдущая

стр. 29
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>