<< Предыдущая

стр. 35
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

семантическая замкнутость языка является причиной семантических парадоксов.) По Айдукевичу
же, об истинности картины мира, созданной в рамках замкнутого и связанного языка при помощи
понятийного аппарата, принадлежащего этому языку, можно говорить, лишь используя этот
понятийный аппарат.
Методологическими следствиями концепции радикального конвенционализма для Айдукевича
стали следующие.
В связи с выбором понятийного аппарата Айдукевич ставит вопрос об "истинности различных
образов мира".[215] Итак, пусть X и Y используют соответственно два различных замкнутых и
связанных языка Jx и Jy. Поскольку Jx и Jy взаимно непереводимы, то не существует суждения,
принимаемого одновременно X-ом и Y-ом, но X и не отбрасывает ни одного суждения, принятого
Y-ом, и наоборот. Образ мира, представляемый в Jx, отличен от образа мира, представляемого в Jy
и образы эти не обусловливают друг друга. Возникает вопрос: какой образ мира истинен?
Айдукевича рассматривает ситуацию, в которой находится теоретик познания, стремящийся
приписать принятым суждениям признак истинности. Но теоретик обязан пользоваться некоторым
понятийным аппаратом и поэтому должен признать все предложения, к которым его приводят
принятые им директивы значения языка. В конечном счете он может приписать всем принятым
предложениям название "истинных". Изменение понятийного аппарата принуждает исследователя
к признанию предложений, отличных от предыдущих, и их он также захочет посчитать
истинными. Таким образом, теоретик познания не может занять нейтральную позицию и
вынужден предпочесть некий понятийный аппарат. Следовательно, говорить об истинности
можно только в данном языке, а образ мира, создаваемый в Jx, истинен только в этом языке; это
же можно сказать и об Jy.
Здесь следует заметить, что само понятие истинности у Айдукевича относительно и понятие
"истинный" в языке Jx отличается от понятия "истинный" в языке Jy. Релятивизация Айдукевича
отличается от релятивизации этого понятия в случае семантической дефиниции истинности у
Тарского. Различия в трактовке понятия истины у Тарского и Айдукевича обусловлены также и
тем, что Айдукевич не различал язык-объект и метаязык, полагая директивы значения
охватывающими также и термин "истинный", применимый к предложениям языка J. Именно в
силу этого обстоятельства Айдукевич считал, что изменение понятийного аппарата влечет также и
изменение значения термина "истинный". Нетрудно заметить, что при различении языка и
метаязыка можно легко выдвинуть возражения против концепции истинности различных "образов
мира": даже если X и Y используют различные понятийные аппараты, то в метаязыке, к которому
принадлежит термин "истинный", они могут им пользоваться идентично, т.е. придавая ему одно и
то же значение.
Радикальный конвенционализм можно охарактеризовать как позицию среднюю между
эмпиризмом и априоризмом. Для оценки места радикального конвенционализма среди основных
направлений эпистемологии можно воспользоваться представленным Айдукевичем[216] их
выделением посредством характерных свойств предложений, являющихся эффектом того или
иного рода познания. Айдукевич различает предложения аналитические, эмпирические
(синтетические a posteriori) и синтетические a priori. Крайний эмпиризм может быть
охарактеризован как взгляд, согласно которому методологически правомочное познание
выражается эмпирическими предложениями, умеренный эмпиризм — эмпирическими и
аналитическими предложениями, умеренный априоризм состоит из предложений всех трех видов,
а крайний априоризм — из предложений аналитических и синтетических a priori. Очевидно, что
радикальный конвенционализм не может быть квалифицирован ни как крайний эмпиризм, ни как
априоризм и занимает положение среди версий умеренных. Наличие в языке аксиоматических и
дедуктивных директив значения свидетельствует несомненно об априорном характере познания, о
чем неоднократно говорил сам автор концепции радикального конвенционализма, подчеркивая,
что его конвенционализм отличается от конвенционализма Пуанкаре, считавшего аксиомы ни
истинными, ни ложными, но удобными (commodes). Свою позицию в вопросе трактовки
априорных положений Айдукевич сближает с позицией Канта. Он пишет: "Мы же, наоборот,
склонны назвать эти принципы и интерпретации истинными, поскольку они входят в наш язык.
Наша позиция не возбраняет нам признать одно или другое фактом, несмотря на то, что мы
указываем на зависимость эмпирических суждений от выбранного понятийного аппарата, а не
только от первичного материала опыта. В этом пункте мы приближаемся к коперниканскому
замыслу Канта, согласно которому эмпирическое познание зависит не только от эмпирического
материала, но также от состава категорий, при помощи которых этот материал обработан"[217].
Сближение позиций еще не означает их совпадения и Айдукевич оговаривает отличие
радикального конвенционализма от взглядов Канта. Кант считал, что категории жестко связаны с
природой человека (хотя и могут изменяться), а понятийный аппарат гибок. Согласно Канту образ
мира составляется из чувственных данных, упорядоченных посредством форм воображения и
категорий, тогда как в радикальном конвенционализме образ мира сконструирован из абстрактных
элементов (значений), а чувственные данные после выбора понятийного аппарата лишь уточняют,
конкретизируют этот образ.Позже Айдукевич отмечал, что предложения, диктуемые
аксиоматическими и дедуктивными директивами значений могут пониматься как аналитические
предложения. В этом случае радикальный конвенционализм можно интерпретировать как версию
умеренного эмпиризма: аналитические предложения + предложения, диктуемые эмпирическими
директивами значения. Это допущение основано на частном замечании Айдукевича в том периоде
творчества, когда радикальный конвенционализм им был отброшен и оно носит здесь единственно
характер предположения. Учитывая дальнейшую эволюцию взглядов Айдукевича можно
предположить, что он задавался вопросом — играют ли априорные факторы в формировании
эмпирического познания существенную роль, или же их можно совершенно исключить. В
конечном счете Айдукевич пришел к интерпретации познания в духе крайнего эмпиризма.
Дальнейшая эволюция эпистемологических взглядов Айдукевича свидетельствует о том, что со
временем он стал считать крайний эмпиризм позицией не только возможной, но и желательной. В
последние годы жизни Айдукевич вполне определенно занял позицию крайнего эмпиризма. В
работе "Проблема эмпиризма и концепция значения"[218], являющейся как бы завещанием
философа, утверждается, что предлагаемое ранее решение является половинчатым, поскольку оно
допускает наличие дедуктивных директив, являющихся априорными элементами познания и не
поддающихся контролю опытом. По мнению Айдукевича, последовательное проведение взглядов
крайнего эмпиризма требует основательной ревизии концепции значения и выработки такой,
которая бы не имела эпистемологических следствий.



4.3 Номинализм Ст.Лесьневского

4.3.1 Номинализм как эпистемология
В работах Лесьневского философская, логическая и математическая составляющие переплетены
чрезвычайно тесно и часто обусловливают друг друга. Это объясняется, в частности, тем, что
центром кристаллизации идей Лесьневского был вопрос существования предмета исследования и
его теоретическое представление, постепенно реализуемое с точки зрения онтологии, математики
и логики[219]. О такой последовательности разворачивания событий свидетельствуют как первые
его публикации, так и последние работы. В одном ряду стоят докторская диссертация "К анализу
экзистенциальных предложений" (1911), "Опыт обоснования онтологического закона
противоречия" (1913), краткий очерк "Об основах онтологии" (1921), а также "Об
основоположениях онтологии" (1930[220]). Последнюю из названных работ сам Лесьневский считал
единственной публикацией из области онтологии. В ней автор "среди прочего" формулирует
"максимально прецизиозным образом условия, которым должны удовлетворять выражения с тем,
чтобы их можно было принять в онтологии как дефиниции, либо добавить к системе онтологии
как утверждения"[221]. А
Как кажется, более правильным будет говорить не о трех системах Лесьневского, но о трех срезах
одной системы, называемой "основанием математики" и состоящей из теорий. За подтверждением
обратимся к более ранней версии последнего из цитированных сочинений ("Основания
математики"): "По существу и методически, новая с определенных точек зрения, система
оснований математики [...] охватывает три дедуктивные теории [...]. Этими теориями являются:
1) теория, называемая мной прототетикой, соответствующая, впрочем весьма
приближенно, с точки зрения содержания теориям, известным в науке как "calculus of
equivalent statements", "Aussagenkalkul", "теория дедукции" в соединении с "теорией
мнимых переменных" и т.д.
2) теория, называемая мной онтологией, составляющая некоторого рода
модернизированную "традиционную логику", а что до своего содержания и "силы", то
[она] более всего приближается к шредеровскому "Klassenkalkul", рассматриваемому
совместно с теорией "индивидов";
3) теория, которую я называю мереологией [...]" [222].
Итак, если вопросы онтологии предмета были инспирированы Твардовским, с которым
Лесьневский вступил в полемику уже в своей докторской диссертации[223], что означает
определенность его философских установок, то в отношении способа их выражения работа
продолжалась вплоть до конца 30-гг. Вот как Лесьневский описывает свой "отход" от философии,
главное неудобство которой заключалось в использовании естественного языка: "Я решился на
введение в свою научную практику какого-нибудь "символического языка", опирающегося на
образцы, созданные "математическими логиками", вместо естественного языка, которым до
настоящего времени я пользовался с упрямой премедитацией, стараясь, как и многие прочие,
обуздать этот естественный язык в "логическом" отношении и приспособить его к теоретическим
целям, для которых он не был создан. Языковая операция, которую я таким образом произвел на
себе (чтобы, как потом оказалось, уже никогда по этому поводу более не тосковать о возвращении
к природе) была в конечном счете уже тогда в значительной мере психологически подготовлена
промежутком в несколько лет практического недоверия относительно основных выражений
"математической логики" в связи с [...] вопросом о смысле этих выражений [...] применительно к
системе гг. Уайтхеда и Рассела [...]" [224].
Целью этой "языковой операции" была "рационализация способа", которым для анализа
"различных переданных "традиционной логикой" типов предложений" пользовался Лесьневский.
Его "отход" от философии и традиционной логики не приводил к сужению взглядов на эти
дисциплины, но состоял в последовательной выработке соответствий "при переходе к
"символическому" способу записи". Основываясь на "языковом чувстве" и неоднородной с
различных точек зрения традиции "традиционной логике", он стремился к выработке метода
последовательного оперирования предложениями "единичными", "частными", "общими",
"экзистенциальными" и т.д.. Результатом этих поисков было принятие в качестве основных
""единичных" предложений типа "А ? b" в какой-то отчетливо сформулированной аксиоматике,
которая бы гармонировала, по мнению Лесьневского, с его научной практикой в рассматриваемой
области. В отношении такой аксиоматики он постулировал, что в ней не будут выступать никакие
"постоянные термины" кроме выражения "?" в предложениях типа "A ? b", а также терминов,
выступающих в "теории дедукции[225].
Подытоживая сказанное, отметим, что в действительности Лесьневский менял не взгляды, а
способы их выражения. Единство задуманных им "оснований математики" удалось реализовать не
в одной теории, но в трех, каждую из которых он, правда, стремился построить аксиоматически с
единственной аксиомой.



4.3.2 Интенциональное отношение «единичного предложения
существования»


Несмотря на то, что понятия существования и предмета являются основными понятиями
философии Лесьневского, они не могут быть отнесены непосредственно к онтологии потому, что
ни модусы существования, ни формы предметов его как таковые не интересуют. Заботой
Лесьневского стал процесс суждения, выражаемый предложениями вида <A ? b>, а точнее -
номинальным суждением <А < b>, или <А < а>; последнее суждение является предметом
изучения онтологии. Именно оно дает ключ к пониманию теорий Лесьневского, последовательно
реализующих т.н. номинальное суждение. Трудность понимания систем Лесьневского, в основу
которых положено "единичное предложение существования", состоит в том, что процесс
суждения является процессом переименования, а также в том, что направление процесса
переименования противоположно направлению линейной записи предложения. Эту последнюю
особенность переименования Лесьневский преодолевает инверсией частей суждения, используя
исключительно запись вида <A ? b>, а не <b ? A>. Переименование как процесс суждения
принципиально не сводимо к результату суждения, каковым в реальном суждении оказывается
истинностная оценка. Более того, модусы использования - употребления и упоминания - частей
суждения в реальном и т.н. номинальном суждении различны[226]. И это еще одна трудность
выражения своих замыслов, которые Лесьневский смог преодолеть в специальной теории -
онтологии, регулирующей с формальной точки зрения введение терминов.
Акцентирование процесса в суждении, казалось бы, должно было привести Лесьневского к
психологизму, но этого не случилось вследствие занимаемой им позиции крайнего номинализма,
т.е. номинализма как в "философии языка", так и в "философии мира". И если реальное суждение
подразумевает существование результата процесса суждения в виде истинностного значения, чем
собственно и отличается суждение от предложения, то процесс относительной номинации не
предполагает результата и без различения номинальных и реальных суждений различение
предложения и суждения у Лесьневского невозможно. В свете сказанного проясняется "проблема
языка Лесьневского", заключающаяся в том, что на основании концепции Лесьневского весьма
трудно провести различие между суждением (в логическом плане) и предложением, если вообще
это возможно. Попутно можно заметить, что номинальное суждение вследствие отсутствия
результата в виде истинностного значения вообще не является суждением и по модусам своих
частей должно быть отнесено к разряду определений. Но как раз именно поэтому крен в сторону
номинального суждения позволил Лесьневскому широко использовать определение и даже ввести
его в состав тезисов дедуктивной системы.
Однако, ни в начальном, т.е. философском, ни в логическом периоде творчества Лесьневский не
осознавал отличие "своего" суждения от суждения реального. Выработанные им отличия в
кодификационном плане в конечном счете привели его к принятию двух семантических категорий
- имен и предложений. В раннем же периоде творчества, используемые Миллевы понятия
обозначения и соозначения нарушали однородность терминов, так необходимую в номинальном
суждении, в чем можно убедиться, анализируя форму единичных предложений <A есть b>,
являющуюся инверсной к форме реального суждения <b есть A>. Поэтому Лесьневский
унифицировал "реальный мир" с тем, чтобы унифицировать и "мир языка". Унификация
заключалась в минимизации числа возможных семантических категорий. Говоря о своих ранних
работах он пишет: "[...] я верил, что на свете существуют т.н. свойства и т.н. отношения как два
специальных вида предметов и не чувствовал никаких сомнений при пользовании выражениями
"свойство" и "отношение". Теперь я уже давно не верю в существование предметов, являющихся
свойствами, ни в существование предметов, являющихся отношениями, ибо ничего меня не
склоняет к уверованию в существование таких предметов [...]"[227].
Итак, предположим, что Лесьневский использовал impliciter номинальное суждение <"А"
? b.>. К принятию такого предположения склоняет анализ всего его творчества. "Система
дедуктивной и индуктивной логики" Дж.Ст.Милля, на которой был воспитан Лесьневский, при
анализе суждения во главу угла ставит понятие "соозначения", причем соозначает сказуемое, а
обозначает или символизирует подлежащее, т.е. термин для подлежащего употребляется, а
сказуемого - упоминается и все суждение по Миллю - это реальное суждение <A ? "b">. Эта
неувязка между номинальным и реальным суждением так никогда и не будет преодолена. Для ее
разрешения Лесьневский вначале привлечет понятие определения, а в последующем откажется от
понятия коннотации. Ранее же, в первых работах, он использует понятие соозначения как
основное и переносит акцент с подлежащего на сказуемое. Заметим, что Лесьневский не
пользуется терминами "субъект" и "предикат", а также понятием истинности суждения, но говорит
только о предложениях.
Его "Логические рассуждения" предваряет лингвистический "семасиологический анализ",
полностью покоящийся на понятии "соозначения": "Все языковые выражения - пишет
Лесьневский - я разделяю на соозначающие выражения и несоозначающие выражения; выражение
"соозначающее выражение" я употребляю для обозначения таких выражений, которые имеют
определения (definitio), выражение "несоозначающее выражение" - для обозначения выражений,
которые определений не имеют"[228]. В приведенной цитате содержится ключ к пониманию всей
системы Лесьневского. Вот как в своей первой работе он использует понятие "соозначать" и
"определение", которые в приведенной выше цитате получили статус методологической
установки, "семасиологический анализ адекватности" которых, говоря словами автора, "опирается
[...] в последней инстанции на феноменологический анализ символизаторских интенций лица
говорящего". Вначале Лесьневский дает определение "выражения "экзистенциальное
предложение"". Затем продолжает в примечании: "Я принимаю это определение [...] за исходную
точку анализа экзистенциальных предложений. [...] Анализ экзистенциальных предложений есть
таким образом постоянно анализ предложений, обладающих признаками, соозначаемыми
выражением "экзистенциальное предложение" в выше упомянутом значении; анализ этот не
является ни анализом выражения "экзистенциальное предложение", ни анализом значения этого
выражения, так как ни одно, ни другое не обладают признаками, соозначаемыми выражением
"экзистенциальное предложение"[229] Вполне очевидным образом с использованием понятия
"соозначения" отделен случай употребления выражения от его упоминания, или, говоря языком
схоластов - suppositio simplex от suppositio materialis и suppositio formalis, и то важное
обстоятельство сближает манеру анализа Лесьневского со схоластической методологией, что он
как и они использует не подстановку (supponere) для проверки дефиниции, но допущение
(suppositio) соозначаемых признаков. Пожалуй, единственное различие схоластической
терминологии и Миллевой коннотации в том, что в Средневековье акцентируется логическая
сторона термина, а у Милля, в Новое время - семиотическая.
На понятии соозначения Лесьневский основывает несколько приемов в естественном языке,
позволяющих более отчетливо осветить поставленный вопрос. Понимаемые широко, все они
представляют собой парафразу. Приемом парафразы пользовался Твардовский, у которого его
перенял К.Айдукевич (см.выше), но, как кажется, Лесьневский пришел к нему самостоятельно,
поскольку его способ перефразирования стремится к максимальной точности, доходящей, если не
удается этот способ обосновать языковыми процедурами, до конвенции. О некоторых из них еще
будет упомянуто; здесь же мы коснемся синонимии, которая составляет ядро приема парафраз.
Так, Лесьневский считает, что одно выражение является или не является синонимом другого, если
оба вышеуказанные выражения соозначают одинаковые признаки или же признаки являются
различными. Оперирование признаками явно не в согласии с онтическими взглядами
Лесьневского, которые он последовательно проводит в анализе экзистенциального предложения,
но воспринятое им от Милля положение, гласящеее, что значения выражений заключаются не в
том, что они обозначают, но в том, что они соозначают, не позволяет ему отказаться очевидным
образом от понятия соозначения, чтобы перейти к обозначению.
Выход он находит в апофатическом определении — например, аналитических и синтетических
экзистенциальных предложений, причем отличие своих определений от миллевских
эссенциальных и акцедентальных предложений проводится вполне осознано. Другим приемом,
основанном на синонимии, является трансформация сказуемого так, чтобы оно выступало в
именительном падеже. А это значит, что сказуемое представляется существительным или именной
группой сказуемого и возможным становится не только соозначение, но и обозначение.
Итак, каждое подлежащее - это "бытие, обладающее признаками", совокупность которых
составляет differentias specificas по отношению к роду "бытие". Однако "бытие" по Лесьневскому -
это не существование, а всего лишь максимально возможное родовое понятие, удобное для
обнаружения "противоречия". Уточняя свое понимание подлежащего предложения: "Может кому-
нибудь по этому поводу показаться, что определяя слово "X", как "существующий, обладающий
признаками - P1, P2, P3, ..., Pn", Лесьневский подчеркивает, что заранее предицирует существование
"X".
Его определение скорее непредикативно по форме и представляет собой предложение, адекватно
символизирующее предмет, который обыкновенно неадекватно символизируют в предложении "X
существует". Это предложение "некоторый предмет есть предмет X", которое предполагает
существование "X ", основанное на адекватной символизации "X" и являющееся основанием для
адекватной символизации "некоторого предмета". Может возникнуть впечатление не просто круга
в таких определениях, а порочного круга, объясняемое использованием слова "предмет" в качестве
определяемого, являющегося наивысшим родом. Но кванторное слово "некоторый" говорит о

<< Предыдущая

стр. 35
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>