<< Предыдущая

стр. 38
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Возникает вопрос, обладает ли предмет, называемый общим термином P, свойством с? Допустим,
что обладает. Однако это допущение ведет к противоречию, поскольку согласно определению P
обладает только теми свойствами, которые общи всем десигнатам имени N, а свойство с присуще
только предмету x. Тогда нужно принять, что P не обладает свойством с. Поэтому P может быть
охарактеризовано и таким образом, что оно не обладает свойством с, т.е. обладает свойством с1.
Основанием для этого вывода служит закон исключенного третьего: для произвольного свойства с
и какого-либо предмета P, P обладает свойством с, либо P не обладает с. Но свойство с1 также не
является общим всем десигнатам имени N, поскольку им не обладает предмет x. Следовательно,
принимая, что P обладает свойством с1, мы также приходим к противоречию. В конечном счете
противоречие возникает как в предположении того, что общий термин P обладает свойством с, так
и в предположении, что этим свойством он не обладает. Поэтому можно сделать вывод, что
определение общего термина, принятое вначале, ведет к противоречию. Котарбинский видит, что
имеющее место противоречие зависит от принятого определения общего термина, но считает, что
прочие известные ему дефиниции не ясны и еще в меньшей степени могут служить основанием
для анализа существования идеальных предметов.
Онтологический реизм. Реизм, называемый позже Котарбинским конкретизмом[241], изложен в
«Элементах» (1929), а также в многочисленных статьях более позднего происхождения. В
начальном периоде реизм развивался одновременно в двух плоскостях – онтологической и
семантической, но позже Котарбинский стал различать реизм в смысле онтологическом и смысле
семантическом.
Онтологический реизм сформирован двумя утверждениями:
(Р1) всякий предмет есть вещь;
(Р2) ни один предмет не есть состояние, или отношение, или свойство.
Утверждение (Р1) позитивно и говорит, что если нечто является предметом, то оно является и
вещью. Утверждение (Р2) негативно, т.е. в нем отрицается существование состояний, отношений и
свойств, т.е. сущностей, представляемых, как правило, общими терминами. Совместно (Р1) и (Р2)
утверждают существование вещей и только вещей, однако (Р2) применимо в каждой онтологии,
имеющей дело с вещами и еще «чем-то». Кроме того оба утверждения сформулированы в языке
онтологии Лесьневского, т.е. при допущении, что связка «есть» имеет т.н. основное значение,
определяемое аксиомой онтологии Лесьневского.[242] В онтологии нет определения вещи, но
имеются дефиниции предмета и существования, сформулированные следующим образом:
(Д1) для каждого А, А есть предмет =df для некоторого x, А есть x.
(Д2) для каждого А, существует А =df для некоторого x, x есть А.
(Д1) утверждает, что А есть предмет тогда и только тогда, когда А есть что-либо, а
(Д2) – что А существует тогда и только тогда, когда нечто есть А.
Используя парафразу (Р1) можно переформулировать следующим образом:
(Р1а) для всякого А, если А есть предмет в смысле онтологии Лесьневского, то А
есть вещь.
Используя (Д1), получим:
(Р1б) для всякого А, если для некоторого x, А есть x, то А есть вещь.
Таким образом, (Р1б) утверждает, что если А есть что-либо, то А есть вещь. Обратим внимание на
оборот «для некоторого x, А есть x». Он значит только то, что можно подобрать такое имя x, что А
есть x. Предложение «А есть x» является единичным предложением онтологии Лесьневского и
истинно при условии, что А – единичное имя. Отсюда следует, что А есть вещь тогда и только
тогда, когда А является индивидуальным предметом.
Согласно (Р1) и (Р2) существуют вещи и только вещи. Дефиниция (Д2) позволяет утверждать, что
А есть вещь тогда и только тогда, когда для некоторого x, x есть А. Таким образом, А есть вещь
тогда и только тогда, когда какой-то индивидуальный предмет является одним из А. А это имеет
место тогда, когда этот индивидуальный предмет x является единственным А, или же когда таких
А много, или же А есть комплекс, состоящий из индивидуальных предметов.
Котарбинский считал вещи телами, т.е. бытием, имеющим временные и пространственные
характеристики. Возможно это решение было мотивировано идеями Лесьневского и прежде всего
мереологическим понятием класса. Ведь индивидуальным предметом Котарбинский считает не
только единичный предмет, но также и агрегат, составленный из таких единичных предметов, т.е.
класс в мереологическом смысле.
Котарбинский вслед за Лесьневским принимал существование мереологических множеств, а не
дистрибутивных. Он считал, что определение вещей как тел согласуется с мереологическим
толкованием множества. Однако из онтологии Лесьневского тезис соматизма не следует,
поскольку имеются другие теории частей и целого, например, теория Гуссерля.[243] Позже
Котарбинский усилил тезис соматизма до т.н. пансоматизма, т.е. вполне выразительно высказался
за существование тел и только тел. [244]
Семантический реизм. Реизм в семантической версии – это теория языка. Критерием построения
этой версии реизма является различение действительных имен и мнимых. Достаточно напомнить,
что Котарбинский определяет имена как выражения, которые можно использовать в качестве
именной части сказуемого в смысле онтологии Лесьневского. Он не принимает традиционного
разделения имен на собственные имена и прилагательные. Используемая им дефиниция носит
синтаксический характер и из нее непосредственно не следует к чему относятся имена.
Котарбинский привел также дефиницию, имеющую семантический характер: имена – это такие
выражения, которые могут быть подлежащими либо сказуемыми предложений, говорящих о
вещах или личностях.
Анализ этого определения предполагает прежде всего анализ используемых терминов.
Котарбинский различает т.н. мнимые имена или ономатоиды, которые хотя и являются в
грамматическом смысле именами, или лучше сказать – именными выражениями, но соотносятся
не с вещами (личности Котарбинский считает вещами особого рода), но с идеальными
предметами, например, свойствами, отношениями, событиями. Дело в том, что мнимое имя
соотносится с идеальными предметами и это соотнесение также кажущееся, мнимое, поскольку в
онтологическом реизме идеальным вещам нет места. Примерами ономатоидов являются
выражения «белизна», «свойство», «отношение». Принцип реистической семантики говорит, что
предложение с мнимыми именами осмысленно тогда и только тогда, когда оно переводится в
предложение, содержащее в качестве именных выражений действительные имена, т.е. имена
действительных вещей. Этот принцип служит основанием для создания правил перевода.
Например, предложение «белизна присуща снегу» переводится в предложение «снег белый»,
предложение «Яна и Петра связывает отношение старшинства» переходит в предложение «Ян
старше Петра». Единичные и индивидуальные имена удается без труда трактовать как
действительные имена (имена реальных объектов); это же относится и к именам совокупностей.
Но появляется проблема интерпретации общих имен в качестве действительных имен. В этом
случае на выручку приходит онтология Лесьневского, поскольку предложение «снег белый»
можно интерпретировать как «каждая порция снега является одним из белых предметов», а это
последнее – высказывание о вещах. Таким образом, логическое сказуемое, традиционно
выражаемое прилагательным, удается трактовать как имя вещи.
Если рассмотреть предложение «белизна – это свойство», то не удается непосредственно
преобразовать это предложение в высказывание о конкретном предмете (конкрете), и тем более не
удается переформулировать это предложение в высказывание о вещах в смысле Котарбинского.
Ономатоиды являются не просто пустыми именами, поскольку эти последние могут выступать в
единичных предложениях Онтологии Лесьневского. Ведь пустые имена соотносятся с вещами,
правда не существующими, и онтология Лесьневского, как и реизм, допускают использование
таких имен как способ речи, тогда как соответствующие мнимым именам вещи вообще не могут
существовать в силу онтологии, определяемой логикой, в данном случае – аксиомой онтологии
Лесьневского.
Согласно Котарбинскому, предложение Z обладает буквальным смыслом тогда и только тогда,
когда оно состоит из логических констант и действительных имен. Предложение Z обладает
непрямым или переносным смыслом тогда и только тогда, когда оно не имеет буквального
смысла, но его удается преобразовать в предложение, имеющее буквальный смысл. Предложение
Z бессмысленно тогда и только тогда, когда его не удается преобразовать в предложение с прямым
или буквальным смыслом. Пустые имена – это такие выражения, которые могут входить в
предложения, обладающие буквальным смыслом, тогда как мнимые имена – это такие выражения,
которые могут входить исключительно в предложения, имеющие непрямой (сокращенно-
заменяющий) смысл, или же в предложения, вообще лишенные смысла. Таким образом,
множество пустых имен и множество мнимых имен не пересекаются. Очевидно, что пустое имя в
представлении Котарбинского и пустое имя в традиционном смысле — это не одно и то же,
поскольку, например, имя «множество всех множеств» – это пустое имя в традиционном смысле,
но согласно Котарбинскому – это мнимое имя (если термин «множество» понимать в
дистрибутивном смысле, т.е. как имя некоторых идеальных предметов). Существует практический
критерий, позволяющий отличать пустые имена в смысле Котарбинского от мнимых имен. А
именно, каждое пустое имя, например, «сын бездетной матери», «кентавр» являются комбинацией
действительных имен или равнозначны такой комбинации, тогда как мнимые имена этому
условию не удовлетворяют.
Множество предложений в буквальном смысле можно назвать основным реистическим языком, а
само это множество совместно со всеми предложениями в сокращенно-заменяющем виде
(допускающим перевод в определенном выше смысле) – расширенным реистическим языком.
Семантическое правило Котарбинского предписывает использовать в философии и науке только
расширенный реистический язык, что в связи с принципом переводимости предложений в
сокращенной форме означает редуцируемость языка философии и науки к основному
реистическому языку.



4.4.2. Обоснование и критика реизма


Реизм Котарбинский обосновывал различными аргументами. По его мнению, реизм является
семантически-онтологической теорией, учитывающей предметную и языковую компоненты мира.
Котарбинский считал, что семантическое правило реизма согласуется с языковой практикой,
имеющей дело с конкретами, а имена абстрактов в языковой коммуникации играют всего лишь
вспомогательную роль, выполняя удобную функцию сокращений, цель которой — использование
мнимых имен для облегчения формулирования предложений. И вместе с тем обыденное
предложение всегда остается интенционально направленным на конкрету. Более того, в процессе
обучения языку мы начинаем со знакомства с конкретными именами и лишь позже знакомимся с
именами абстрактов. Таким образом, правила реистической семантики являются психологически
естественными, ибо они согласованы с ходом освоения языка.
В пользу реизма Котарбинский приводил и прагматические аргументы. Он неоднократно
подчеркивал, что большинство философских споров проходит с использованием мнимых имен, а
неразрешимость этих споров вызывает подозрение, что они попросту плохо сформулированы.
Котарбинский также считал, что принятие абстрактных сущностей вызвано использованием
предложений с мнимыми именами, поскольку a priori предполагается, что каждому имени
соответствует предмет, к которому это имя относится, например, если кто-либо говорит, что
белизна является свойством, то он склонен считать, что белизна является чем-то. Конечно, белизна
не является конкретой и поэтому приходится считать ее неким абстрактом. Домысливание
существования абстрактов на основании использования мнимых имен в предложениях
Котарбинский называет гипостазированием. Таким образом, правило перевода предложений с
мнимыми именами на реистический язык используется для борьбы с гипостазированием.
Программа реизма предполагала очищение языка философии от мнимых имен и тем самым запрет
на образование гипостаз.
Критика реизма не заставила себя долго ждать и появилась сразу же после выхода в свет
«Элементов теории познания, формальной логики и методологии наук» в рецензии
К.Айдукевича[245]. Айдукевич выдвинул возражения как против (Р1), так и против (Р2).
Утверждение (Р1) он считал тавтологией, поскольку оно может быть прочитано «для всякого x ,
если x есть предмет, то x есть вещь и некоторое x есть предмет». Поскольку значением
переменной x могут быть только имена вещей, то последнее предложение тривиально истинно.
Действительно, если бы имя «вещь» должно было бы значить то же, что и имя «предмет», то (Р1)
удалось бы вывести в онтологии Лесьневского. Однако Котарбинский обратил внимание на то, что
если допустить, что вещи являются телами, тогда (Р1) говорит, что каждое бытие является телом,
а это не следует из определения предмета.
Более весомыми оказались обвинения относительно (Р2). Айдукевич заметил, что (Р2) не
сформулировано в реистическом языке, поскольку содержит мнимые имена «свойство»,
«отношение», «состояние». Более того, не видно никакого выхода из создавшегося положения и
при помощи перефразирования (Р2) на реистический язык. Эта проблема трудна для номиналиста,
а не только для реиста, поскольку и тот и другой отрицают существование идеальных или
абстрактных сущностей. Номиналист отрицает существование абстрактных и идеальных
сущностей, но для того чтобы это отрицать, например, чтобы сказать «общие термины не
существуют» номиналист должен сформулировать предложение с именем общего термина и
таким образом, хотя и опосредовано, он принимает существование общего термина.
Котарбинский[246] посчитал аргумент Айдукевича действенным. Тезис реизма (Р2) он защищал
следующим образом. Постулат реизма (Р2) не является отрицанием предложения о существовании
общих терминов, хотя с синтаксической точки зрения и выглядит таковым. Если бы оба эти
предложения представляли собой взаимное отрицание, то тогда считая (Р2) осмысленным
предложением нужно было бы признать и отрицание (Р2) осмысленным предложением. В этом
случае оказалось бы, что (Р2) истинно и осмысленно, а отрицание (Р2) ложно и также осмысленно.
Однако согласно концепции реизма предложение с мнимыми именами не ложны и не истинны, а
бессмысленны, поскольку для них не удается подобрать термины с исходным смыслом,
выполняющими роль сокращений. Таким образом, как (Р2), так и его отрицание являются
предложениями, лишенными смысла. Поэтому Котарбинский предлагает считать постулат реизма
(Р2) утверждением о бессмысленности предложения «существуют состояния, отношения и
свойства». Но в этой трактовке (Р2) приобретает метаязыковый характер, а не предметный и центр
тяжести переносится на реизм в семантической формулировке.
Айдукевич подверг сомнению также и обоснованность Котарбинским реизма как естественной
интерпретации обыденного языка, причем он не считал реизма недопустимой интерпретацией, но
речь в критике Айдукевича шла о том, что реизм всего лишь одна из возможных интерпретаций.
Возражения Айдукевича оказали на эволюцию реизма существенное влияние. Сам Котарбинский
этапы почти сорокалетней эволюции реизма представил в статье «Фазы развития
конкретизма»[247]. Коротко перечисленные автором этапы можно представить следующим
образом. Первый этап выражал сомнения в существовании свойств. Второй этап был обобщением
первого и в нем распространялись сомнения на все идеальные предметы. На третьем этапе
произошло слияние реизма с онтологией Лесьневского. Четвертый этап реизма был выражен в
«Элементах», причем концептуально был подкреплен позицией радикального реализма. Пятая
фаза реизма состояла в добавлении тезиса пансоматизма. Следующий этап – реакция на
возражения Айдукевича, переводящая реизм из онтологической плоскости в метаязыковую. На
седьмом этапе происходит разделение реизма в семантической трактовке от трактовки
онтологической и выразительное отдание первенства реизму в семантической упаковке. Наконец,
на восьмом и последнем этапе реизм становится, пожалуй, программой, нежели утверждением
теории.
Обвинения, предъявлявшиеся реизму на долгом пути его развития, могут быть кратко
охарактеризованы следующим образом.
Реизм обедняет традиционную философскую проблематику. Это происходит потому, что не
каждую рассматриваемую проблему удается сформулировать в реистическом языке. С этим
положением вещей Котарбинский был согласен, поскольку считал, что проблемы, которые не
удается выразить в реистическом языке, являются неясными или плохо поставленными.
Гуманитарные науки не всегда удается интерпретировать в реистическом духе, поскольку именно
в этих науках встречается много имен, которые реист вынужден считать мнимыми именами.
Примерами могут служить следующие выражения: «литературное произведение», «общественная
группа», «право», «обязанность» и т.п. При этом аргументация такова: литературные
произведения не являются вещами, социальные группы – агрегатами, составленными из
индивидов, право – это нечто большее, чем свод собранных вместе законов, а обязательства
существуют, хотя и не являются вещами. Котарбинский [1952] предпринял попытку показать, что
гуманитарные науки без гипостазирования возможны и необходимы, что реизм не исключает
человеческих обязательств и культурных связей в социальных группах.
Реизм испытывает трудности также и с интерпретацией положений физики. Они возникали из-за
трактовки Котарбинским вещей в согласии с корпускулярной моделью действительности, которой
создатель реизма отдавал предпочтение по сравнению с волновой моделью. Трудности
появляются при реистической интерпретации пространства и времени. Их удается преодолеть
путем локализации вещи в пространстве и времени, указав ее здесь и тогда-то. Коротко говоря,
реистическая концепция пространства и времени допускает, хотя и с трудом, реистическую
парафразу. Много хуже дело обстоит с физикой микромира, когда приходится учитывать
корпускулярно-волновой дуализм, в котором поля являются такой же реальностью, как и
корпускулы, поскольку поле, как кажется, более естественно трактовать в категориях событий,
нежели вещей.
Трудности семантического характера реизм испытывает в связи с интерпретацией понятий и
суждений с логической точки зрения, поскольку значения имен и предложений в различных
семантических теориях трактуются как абстрактные предметы. Подобно семантике онтологии
Лесьневского реизм основан на понятии означивания предмета именем: предложение «а есть В»
истинно тогда и только тогда, когда предмет обозначенный «а» обозначен также и «В». Но если
для онтологии Лесьневского определенная таким образом семантика вполне удовлетворительна,
то запросы реизма превышают требования онтологии. Проблемы появляются уже на уровне
синтаксиса в связи с тем, что реизм вынужден трактовать языковые выражения как вещи, в
качестве которых выступают записи или звуки. В метаматематике же речь идет о бесконечных
классах предложений, тогда как число реализованных (произнесенных или написанных)
предложений может быть только конечным. Но помимо материальной оболочки языковое
выражение имеет смысл, а реист не может признать смысл свойством выражений, ибо реист
отвергает существование свойств. Приписывая некоторому предложению значение реист должен
соотнести это значение с пользователем языка, ибо сами по себе выражения как физические
объекты ничего не значат. Понимая это Котарбинский анализировал значение в категориях
прагматики, стремясь положить в основание семантики понятие знака и понятие действия
выражения. Поскольку предложение всегда выражает некоторое переживание, причем не чье-то, а
именно некоторое, то Котарбинский считает это переживание независимым от субъекта.
Различение «некоторого» от «чего-то» по отношению к действию высказывания и выражения
(экспрессивного) должно было уберечь реизм от психологизма.
Как кажется, в реистической семантике больше проблем, чем решенных вопросов. Однако
наибольше трудности реизм испытывал в математике, использующей в качестве своего основания
понятие дистрибутивного множества. Правда, реистический язык позволяет высказываться о
дистрибутивных множествах, но при условии, что эти высказывания относятся к элементам
множества, а не к самому множеству.[248]
Реизм является единственной синтетической теорией, созданной во Львовско-Варшавской школе,
претендующей на формирование определенного мировоззрения. Но в виду перечисленных
трудностей в конечном счете реизм принял облик семантической, а не научной программы, и тем
более не мировоззренческой теории. Тем не менее Котарбинский был уверен в том, что реизм
правильно отражает мир, признавая вместе с тем недостаточность обоснования этого взгляда.
Именно поэтому обоснование реизма проходило главным образом в прагматической плоскости с
указанием возможных преимуществ реизма. В частности, Котарбинский указывал на устранение
псевдопроблем, возникающих из-за неточностей их формулировки, напоминал о известных idola
fori Бэкона, об иллюзиях, имеющих своим источником естественный язык.
Несмотря на трудности и ограничения реизм в Польше обрел сторонников, в частности в среде
математиков. С симпатией к реизму относился А.Тарский, хотя в своих исследованиях
использовал методы, далекие от номиналистической интерпретации выражений языка.



4.4.3 Реизм и материализм
Реизм является теорией предметов, главной задачей которой было формирование конкретизма как
альтернативы понятийному реализму. Предполагаемая альтернатива исключительно строга,
поскольку своей целью она считает не только элиминацию типичных предметов общих

<< Предыдущая

стр. 38
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>