<< Предыдущая

стр. 39
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

представлений, выраженных общими терминами, но и элиминацию событий, состоящих из
действий. Акцент реизма на предметной стороне познания рано или поздно должен был привести
к вопросу о соотношении его с материализмом. Этот вопрос стал актуальным после второй
мировой войны, когда представители диалектического материализма критически рассмотрели
основные положения реизма.
Вещи Котарбинский всегда определял материалистически: пространственные, временные
характеристики, протяженность и сопротивляемость являются типичными атрибутами материи. В
реизме Котарбинского материя помимо перечисленных атрибутов является чем-то совершенно
независимым от актов познания субъекта. Таким образом, вещи материальны и существуют
объективно. Однако Котарбинский обращал внимание на то, что в истории философии
материализм выступал в различных ипостасях. Он выделял трансцендентальный материализм,
пансоматизм, кинетизм, механистический материализм и генетический материализм. Версия
трансцендентального материализма основана на понятии материи как субстанции и в качестве
основополагающего утверждения принимает следующую формулу: каждая «вещь в себе» (в
смысле И.Канта) является материальной по своей природе. Кинетизм считает, что все состоит из
движения и, по мнению Котарбинского, ведет к онтологии событий. Механистический
материализм покоится на двух утверждениях: позитивном – каждое столкновение является
следствием движения, и негативном – ни одно движение не является следствием психических
процессов. Согласно генетическому материализму существа, обладающие сознанием, возникли из
существ, лишенных сознания. К этого типа материализму в межвоенном периоде Котарбинский
относил диалектический материализм, тогда как позже считал диалектику основной составляющей
диалектического материализма.
Материализм Котарбинского – это пансоматизм, согласно которому существуют только тела. В
версии Котарбинского пансоматизм не является трансцендентальным материализмом, поскольку в
этой версии материя – это субстанция и как таковая — она абстракт, а ее имя – «материя» —
ономатоид. Не воспринимал Котарбинский и кинетизм, рассматривающий мир как совокупность
событий. Он соглашался с позитивным утверждением механистического материализма, но
отбрасывал негативное.
В изложении пансоматизма, согласно Котарбинскому, вообще не следует пользоваться такими
словами как «материя». В некотором смысле пансоматизм является материализмом без материи и
это не парадокс, поскольку для Котарбинского материя – это совокупность тел, которая сама
является телом. Таким образом, Котарбинский использовал понятие материи, называемое, в
отличие от дистрибутивного, коллективным, или агрегатом. Коротко говоря, материя – это
совокупность тел.
Трансцендентальными материалистами Котарбинский считал, например, Аристотеля и Канта, т.е.
философов, считавших, что материя бытует как абстракция предметов или же только существует в
мысли. Такое представление материи реист должен отбросить, поскольку не видно путей перевода
предложения «материя является субстанцией» на реистический язык. Тем не менее реизм может
использовать и дистрибутивное понимание материи, ибо оно не обязательно подкрепляется
туманной метафизикой субстанции. Например, можно сказать, что каждый предмет есть тело, и
затем, «для каждого x , если x есть материальный предмет, то x – одно из тел». Использование
приведенного определения позволяет утверждать, что каждый предмет является материальным
телом. Реизм же не может принять предложение «существует множество (в дистрибутивном
смысле) материальных предметов». Однако следует отметить, что слова «материя».
«материальный» излишни в словаре реиста, поскольку, если принимается предложенное выше
определение тел, то названные слова не добавляют ничего нового к предложению «каждый
предмет есть тело». Коллективная интерпретация может считаться первичной в следующем
смысле: на вопрос, существует ли материя, реист может ответить утвердительно единственно
указанием на некий индивидуальный объект, а свой материализм должен будет выражать
посредством обращения к совокупности тел. Но оба этих действия как раз и предполагают
коллективное понимание материи.
Материалистическое трактовка Котарбинским реизма не оставляет в стороне решение вопроса о
телах, наделенных психикой. Существа, наделенные психикой Котарбинский считал
разновидностью реагирующих тел. Наиболее согласующейся с реизмом программой был бы
бихевиоризм, отрицающий психику. И хотя термин «психика» Котарбинский считал мнимым
именем, решение вопроса в духе бихевиоризма он не считал возможным. Реистическая
интерпретация фактов психики осуществляется редукцией т.н. психологических высказываний к
предложениям о реагирующих телах. Вопросами психики в виде исследования внутреннего опыта
Котарбинский занимался много раньше, чем реизмом. Психологическое высказывание имеет
структуру «X воспринимает так: р», где X представляет индивидуальные имена воспринимающих
субъектов, а переменная р – произвольные предложения, причем смысл слова «воспринимает»
достаточно широк и включает усматривание, верование, представление. Схема «X воспринимает
так: р» не эквивалентна интенсиональному высказыванию «X воспринимает, что р». Логики во
Львовско-Варшавской школе занимали позицию экстенсионализма, считая интенсиональные
контексты ущербными. А поэтому они должны быть элиминированы в пользу экстенсиональных
контекстов. Котарбинский разделял эту позицию в анализе психологических высказываний. По
его мнению схема «X воспринимает так: р» лучше приспособлена для анализа психологических
высказываний, чем схема «X воспринимает, что р», поскольку в случае первой схемы
истинностной оценке подвергается только часть перед двоеточием («X воспринимает так: «) или,
как говорил Котарбинский, предсказательная (огласительная) (zapowiadawcza) часть. Если некто
нечто видел, например, светящее солнце, то для истинности психологического высказывания не
существенно, действительно ли светило солнце. Каждое психологическое высказывание в
некотором смысле двупланово. Огласительная часть указывает на то, что выражает часть после
двоеточия, причем часть после двоеточия представляет X-а видящем нечто и делает это так, как
будто сам X описывал то, что видит. Допустим, что некто Y высказывается о восприятии X. Тогда
Y имитирует то, что воспринимает X и, если Y представляет отчет о собственном восприятии, то
мы имеем дело с автоимитацией. Это решение Котарбинский назвал имитационизмом. Как
имитация, так и автоимитация – это вид поведения, а имитационизм – это попытка редуцирования
познания посредством интроспекции к познанию, оперирующему исключительно внешним
опытом. Перевод психологических высказываний, т.е. высказываний о внутреннем опыте в
высказывания о соответствующих имитациях и автоимитациях ничто иное, как метод отмеченной
выше редукции. Теперь можно вполне отчетливо заметить роль такого формулирования
психологического высказывания, при котором оно не является интенсиональным. Если бы это
высказывание было интенсиональным, то не было бы возможна имитация, поскольку истинность
схемы «X воспринимает, что р» зависит от смысла предложения р, а тем самым от сферы личного
опыта X-а. Однако возникает сомнение, действительно ли схема «X воспринимает так р»
эффективно ликвидирует интенсиональность, поскольку из рассуждений Котарбинского
непосредственно не следует запрета на подстановку вместо предложения р другого, ему
эквивалентного.
Котарбинский считал, что имитационизм отличен от бихевиоризма, особенно в радикальной
версии. Согласно радикальному бихевиоризму психолог описывает исследуемый предмет в
соответствии с тем, что он сам наблюдает и восприятие исследуемой личности его не интересуют,
тогда как имитационизм наоборот предполагает, что такое восприятие имеет место. И все же
кажется, что имитационизм является некой версией умеренного бихевиоризма.
Имитационизм является типичным примером решения философских проблем посредством их
сведения к вопросам языка. Котарбинский решает проблему т.н. фактов психики, показывая, какие
психологические высказывания можно редуцировать к предложениям внешнего опыта. Как
правило, этот метод встречается с обвинениями в уклонении от решения проблемы. О решении
можно было бы говорить тогда, когда Котарбинский весь комплекс вопросов анализировал бы в
языке онтологии, а не семантики, поскольку может оказаться, что психологические высказывания
переводимы в предложения внешнего опыта (экстраспекции), но факты психики отличаются от
физических фактов. Во Львовско-Варшавской школе широко обсуждалось соотношение
физических и психических явлений, называемое также психофизической проблемой. Однако
Котарбинский был заинтересован только тем, чтобы в реистическом языке представить
предложения о фактах, считающиеся сугубо нефизическими.
Среди философов Львовско-Варшавской школы Котарбинский был одним из немногих, кто
проявлял интерес к марксизму, что несомненно объяснялось его материалистической позицией. В
частности, упомянутый выше реистический материализм должен был быть обобщением
диалектического материализма в связи со скачкообразным возникновением мыслящей материи из
немыслящей, а также живой из неживой. Сам Котарбинский, пожалуй, был более склонен считать
этот переход результатом эволюции. После второй мировой войны соотношение реизма и
диалектического материализма стало предметом критики со стороны марксистов. Котарбинскому
предъявлялись претензии в половинчатом материализме, механицизме, игнорировании
диалектики и совершении методологических ошибок, в частности, в подмене вопросов по сути
вопросами семантики. Котарбинский[249] отвечал, что он всегда отрицал негативный постулат
механистического материализма, а окружающую действительность трактовал не как сумму
закостенелых тел, но как динамическую связность. Вместе с тем он весьма осторожно относился к
поверхностному и популярному изложению законов диалектики, в частности не был согласен с
каким-либо ограничением принципа логического противоречия в пользу диалектического
противоречия. Котарбинский был склонен принять диалектику как общую теорию изменений, но
никак не общую теорию предметов, хотя и считал, что между его онтологией и онтологией
диалектического материализма принципиальных расхождений нет.
Реизм является чрезвычайно радикальным материализмом, ибо не допускает дуализма:
существует материя (как совокупность тел) и только материя. Реизм не допускает никаких
самостоятельных форм существования: все что существует – существует исключительно
единственным образом – как тело.
В семантической версии реизм предлагает некий универсальный язык философии и в этом он
схож с неопозитивизмом, с той его версией, которую принято называть физикализмом. Как язык
реизма, так и язык физикализма были задуманы как языки универсальные, на которые следует
переводить проблемы теории, при условии их осмысленной формулировки. Замысел
Котарбинского преследует те же цели, что и проект языка Карнапа, который считал возможным
интерпретацию физикалистского языка только на вещах
Близость концепций реизма и неопозитивизма имеет место только в физикализме. В отличие от
позитивистов Котарбинский не принимал верификационной концепции значения и не ограничивал
предмет философии анализом языка науки.[250]



4.4.4 Дискуссия по вопросам истины и познания в связи с
реизмом Котарбинского


Одним из центральных вопросов эпистемологии является вопрос о предмете познания. В
исторической перспективе этот вопрос породил спор между реализмом и идеализмом. Оба этих
направления в теории познания проявляются в многочисленных версиях.
Во Львовско-Варшавской школе обычно придерживались версии эпистемологического реализма.
Котарбинский также разделял взгляды этого направления в теории познания, однако широко
распространенные версии реализма его не удовлетворяли в своем центральном пункте – в вопросе
об ощущениях.
Наиболее простое решение предлагал т.н. наивный реализм, утверждавший, что вещи являются
такими, какими мы их воспринимаем. Однако наивный реализм сразу же столкнулся с
обвинениями в игнорировании суждений, сопровождаемых чувственными иллюзиями. Было
предложено отличать вещи и образы этих вещей в сознании познающего субъекта. Образ вещи
является психическим образованием или идеей, а его отличие от самой вещи, введенное Локком,
положило начало т.н. критическому реализму. Согласно этой концепции мир познаваем при
помощи ощущений, которые так или иначе присутствую в сознании.
Со своей стороны субъективный идеализм считает, что предметом познания является
исключительно чувственное восприятие, за которым уже ничего существующего нет (Беркли). В
свою очередь, трансцендентальный идеализм Канта был попыткой примирения реализма с
идеализмом и полагал, что мы познаем исключительно при помощи чувственного восприятия, но
сами вещи, хотя и существуют, непознаваемы. Таким образом, понятие чувственного восприятия
или ощущения, которое на первый взгляд является результатом совершенно естественной
рефлексии над процессом познания, порождает ряд проблем и становится источником
затруднений в эпистемологии и онтологии.
Реализм, принимающий существование данных чувственного восприятия в сознании, очевидным
образом противоречит онтологии реизма. Поэтому реизм должен отбросить существование
чувственных данных в сознании. Этот взгляд Котарбинский[251] определил как радикальный
реализм. Радикальный реализм, следовательно, направлен как против традиционного реализма,
так и против субъективного идеализма, поскольку оба эти взгляда принимают существование
чувственных данных восприятия.
Котарбинский предлагает различать три значения выражения «нечто дано непосредственно». Во-
первых, непосредственно дано существование предмета Р всегда и только тогда, когда есть нечто,
что может быть таковым предметом для обычного наблюдателя, т.е. такого, у которого нет
сомнений, порожденных самокритикой. Котарбинский замечает, что в этом случае обычному
наблюдателю даны не цвета или формы, т.е. типичные данные чувств, но нечто цветное или
оформленное. Чтобы это выразить вовсе не нужно пользоваться языком чувственного восприятия,
но достаточно говорить о вещах, т.е. использовать реистический язык. Во-вторых,
непосредственно дано то и только то, что в действительности наблюдаемо, а не только «по-
видимому». И в этом случае, считает Котарбинский, достаточно говорить о вещах. В третьих,
непосредственно дано нечто тогда, когда в существовании этого нечто мы убеждаемся без
сомнений. И в этом случае нет нужды прибегать к языку чувственного восприятия: при
ближайшем рассмотрении значений выражения «дано непосредственно» нет необходимости
обращаться к понятию данных чувственного восприятия. Введение и использование этого понятия
могло бы стать полезным в анализе механизмов обыденного познания, однако оказывается, что
пристальный семантический анализ позволяет избегать категории чувственных данных или
ощущений. Таким образом, радикальный реализм Котарбинского предоставляет дополнительные
аргументы, хотя и интуитивного свойства, против таинственных данных чувственного восприятия
в процессе познания.
Проблема истины во Львовско-Варшавской школе впервые была рассмотрена в широко
обсуждавшейся статье К.Твардовского [1900] «О так называемых относительных истинах»[252]. По
мнению Твардовского, истина стабильна проспективно и ретроспективно, а тем что изменяется –
является человеческое знание о том, что истинно или ложно. Утверждение о вечности истины
разделялось большинством философов Львовско-варшавской школы; вопрос же предвечности
истины вызвал оживленную дискуссию.
В 1910 г. появилась книжка Лукасевича «О принципе противоречия у Аристотеля»[253]. В ней автор
стремился показать, что принцип противоречия вовсе не является очевидным законом логики и
требует доказательства. В том же 1910 г. Лукасевич сделал доклад[254] о принципе исключенного
среднего, предположив существование связи между принципом исключенного среднего и
принципом детерминизма. Эта связь состоит в том, что отрицание принципа детерминизма не
согласуется с принципом исключенного среднего.
В 1913 г. дискуссия над проблемой истинности возобновилась. Ее открыла работа
Котарбинского[255], посвященная не столько логике, сколько вопросам возможной деятельности.
Рассуждения Котарбинского сводились к следующему: жесткий детерминизм и прежде всего
предетерминизм, т.е. взгляд, согласно которому существующее состояние мира предвечно,
исключает творческую деятельность, поскольку ничего нового не может быть создано. Однако
Котарбинский не сомневался, что творческая деятельность имеет место, а поэтому считал, что
предетерминизм не является универсально значимым. Для аргументации своей позиции
Котарбинский обращается к проблеме предвечности истины. Он дает следующую дефиницию
истины, наследуя в определениях Брентано и Твардовского:
(1) Суждение p, в котором утверждается предмет S, истинно тогда и только тогда, когда
предмет S существует.
Каждая истина вечна, но является ли она предвечной, т.е. для каждого p, если p истинно в момент
t, то истинно ли p в произвольный момент времени t1, более ранний, чем t? Котарбинский считает,
что в одних случаях истины являются предвечными, в других – нет. Предположим, что нечто,
например, S может быть создано в результате человеческой деятельности. Следовательно, S не
существует до тех пор, пока не будет создано, а поэтому, согласно (1), не является истинным и
соответствующее суждение p о предмете S. Но с другой стороны, суждение p не ложно, ибо если
бы оно было ложно, то отрицание этого суждения должно было бы быть предвечно истинным, а S,
вопреки предположению, не было бы возможно создать. Таким образом, суждение p не предвечно
истинно, поскольку существует такой момент t, в котором это суждение не является ни истинным,
ни ложным. Поэтому в предположении возможной творческой деятельности имеются суждения,
которые не являются ни истинными, ни ложными.
Котарбинский сразу замечает, что существование таких суждений ставит вопрос о значимости
закона исключенного среднего. Он ищет решение в разнообразных формах этого закона,
предлагая различать следующие:
(2) для произвольного p, либо p, либо не-p истинно;
(3) для произвольного p, p либо истинно, либо ложно;
(4) для произвольного p, если p истинно, то не-p — ложно
Котарбинский замечает, что (2) и (3) предполагают совершенно полное разделение всех суждений
(дихотомию) на истинные и ложные, т.е. предполагают наличие равенства «истинный =
неложный». Форма (4) независима от этого равенства. Поэтому предполагаемое решение состоит в
одновременном принятии (4) и отбрасывании полноты разделения суждений на ложные и
истинные. Котарбинский предлагает различать определенные (истинные или ложные) суждения и
неопределенные (третьи). Выражения (2) и (3) ограничены в своем применении определенными
суждениями, а (4) продолжает оставаться универсальным правилом. Поэтому добавляется
следующее утверждение:
(5) для произвольного p, p либо определенно, либо неопределенно.
Таким образом, принятие существующими неких третьих суждений не противоречит принципу
исключенного среднего, понимаемому как (4) или (5). Помимо этого вывода Котарбинский
устанавливает связи между истинностью суждений и их необходимостью, возможностью и
невозможностью, формулируя их следующим образом: если p истинно, то p необходимо; если p
ложно, то p невозможно; если p неопределенно, то равным образом возможно как p, так и не- p.
Рассуждения Котарбинского встретились с критикой Лесьневского в "Логических рассуждениях",
который стремился показать, что всякая истина предвечна. Он начинает с того, что считает
суждение p предвечно истинным тогда и только тогда, когда суждение p, высказанное в
произвольный момент времени было истинным в предположении его настоящей истинности.
Теперь предположим, что некоторое суждение p не является предвечно истинным. Это значит, что
p истинно сейчас, но был такой момент t, в котором p не было истинно. Однако, если p не было
истинно в t, то в этот момент было истинно суждение не-p. Суждения p и не-p взаимно
противоречивы, из чего следует, что не-p сейчас ложно, поскольку, согласно предположению, p
сейчас истинно. Но тогда, учитывая вечность лжи, мы получим, что это невозможно, поскольку,
если уж не-p было истинно в t, то не может оно быть ложью в настоящий момент. Мы приходим к
противоречию, которого – по мнению Лесьневского – достаточно чтобы показать предвечность
истины. Аргументация Лесьневского убедила Котарбинского, который позже уже не защищал
существования «третьих» суждений, отличных от суждений истинных или ложных.
В последних работах Котарбинский неукоснительно придерживался позиции абсолютизма в
теории истины. Важную роль сыграла приведенная им в «Элементах» дефиниция истины: Ян
мыслит истинно всегда и только тогда, если Ян мыслит, что так-то и так обстоят дела и если при
этом дела обстоят именно так. Это определение послужило Тарскому исходным пунктом в его
известной работе об истине.
Котарбинский сформулировал также возражения, направленные на борьбу с т.н. нигилистической
концепцией истинности. Согласно этой теории термин «истинно» служит обыденным
стилистическим украшением и не имеет никакого отношения к смыслу высказывания. Так
происходит якобы потому, что выражение «предложение p истинно» и «p» имеют одно и то же
значение. Тогда получается, что вместо «предложение «Земля круглая» истинно» можно просто
сказать, что Земля круглая. Таким образом, термин «истинно» всегда можно опускать, не искажая
смысл высказывания. Котарбинский, однако, показал, что так не всегда можно поступать. С этой
целью он различает реальные и вербальные значения слова «истинный». Рассмотрим
высказывания:
Настоящая мысль Яна истинна

<< Предыдущая

стр. 39
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>