<< Предыдущая

стр. 43
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

мнению Хинтикки, совершенно необоснованна. Он считает, что отрицательные результаты
Тарского — хотя они и правильны — не закрывают проблему, а те следствия, которые им принято
приписывать, весьма дискуссионны. Неопределимость таких металогических понятий как истина,
общезначимость (истинность во всех моделях) и логическое следование на первопорядковом
уровне показывает, что обычная первопорядковая логика в некотором важном смысле не является
самодостаточной. Отсюда проясняется несогласие Хинтикки с предложением Фреге считать
первопорядковые кванторы предикатами второго порядка (предикатами одноместных
предикатов), которые сообщают, является ли данный предикат пустым или непустым,
допускающим исключения или нет и т.д. Здесь игнорируется тот факт, что кванторы могут быть
приписаны к сложным предикатам или простым более чем одноместным. В терминах теоретико-
игровой семантики вопрос здесь в том, является ли наша семантическая игра игрой с полной
информацией. Позиция Фреге содержит утвердительный ответ, однако такой ответ не учитывал
бы различие между дескриптивной и дедуктивной функциями логики.
Когда мы говорим о логике первого порядка, что она — кванторная, то этим сказано еще не все:
логика первого порядка не есть логика кванторов, которые берутся сами по себе; это — логика
зависимых кванторов. Зависимость иллюстрируется такими предложениями, как
(1) ?х?уS[х, у],
где значение у зависит от значения х. Фрегеанская же интерпретация кванторов как предикатов
высшего порядка не может должным образом семантически объяснить предложение, подобное (1).
Более того, это общее пренебрежение к идее зависимости кванторов привело Фреге к ошибке
особого рода: в формулировке своих правил образования предложения он исключил некоторые
вполне возможные (интерпретируемые) варианты зависимости и независимости между
кванторами. Простейшая несводимая кванторная приставка, которую Фреге непреднамеренно
исключил — это квантор Генкина, представимый ветвящейся структурой:

?х?у

(2) S[х, у, z, u]
?z?u
Смысл этой записи состоит в том, что y находится для всякого данного x, а u находится для
всякого данного z, однако эти две процедуры происходят независимо друг от друга. (Ср. с
формулой
(2") ?х?у?z?uS[х, у, z, u]
где выбор u зависит не только от выбора z, но и от сделанных ранее выборов x и y.)
Однако для вывода одного квантора из области действия другого более удобно использовать
линейную символику. Например, (2) может быть записано, как
(3) ?х?z (?у / ?z) (?u / ?х) S[х, у, z, u],
где / — отношение независимости.
Систематическое использование линейной символики (отношения независимости, его обращения
и соответствующих истинностных предикатов) порождает то, что Хинтикка называет
"независимо-дружественной" или "допускающей независимость" (independence-friendly — IF)
логикой первого порядка. Это сильное расширение обычной первопорядковой логики,
позволяющее независимость там, где принятая запись Фреге—Рассела запрещает ее.
По мнению Хинтикки, IF-логика более адекватна в роли подлинно базисной или элементарной
логики, чем классическая первопорядковая, поскольку IF-логика не привлекает идей, которые бы
уже не предполагались обычной первопорядковой логикой. Единственное явное новшество,
которое следует уяснить для понимания IF-логики первого порядка — это идея кванторной
независимости. Но понять независимость — это значит понять зависимость, что необходимо для
понимания обычной первопорядковой логики. При этом среди особенностей первопорядковых
языков для IF-логики есть тот факт, что если включить в такой язык определенные средства
говорить в нем самом о его синтаксисе, то можно дать полное определение истины для этого
языка в нем самом. Этот результат представляет проблему определимости истины в новом свете и
лишает негативный результат Тарского его философского значения. Он показывает, что
предпосылки теоремы Тарского столь ограничительны, что она не применима даже к самым
основным логическим языкам, которые только можно вообразить.
Определимость истины в IF-языках первого порядка есть фактически доказательство того, что
тезис о невыразимости неверен и что в действительности можно обсуждать семантику языка в нем
самом. Результаты, подобные тем, что получил Тарский, фактически составляют твердое ядро
любого рационального основания для общего тезиса о невыразимости, но более тщательный
анализ ситуации ведет к заключению, диаметрально противоположному тому, что, как обычно
считают, следует из результатов Тарского. Все философское значение теорем о неполноте и
неопределимости следует, по мнению Хинтикки, переоценить, поскольку он показал, что
результаты Тарского не имеют тех негативных философских следствий, которые им
первоначально приписывали и которые у них обычно подразумевают.
В итоге, с учетом аргументов Филда и Хинтикки, попытка выполнения Тарским требования
онтологической нейтральности может вызвать следующие комментарии. Концепция Тарского не
решает вопрос о природе истинности и даже, по сути, не ставит такой задачи: она лишь
показывает, как от утверждений о реальности мы можем перейти к утверждениям об
истинностных значениях предложений, при каких условиях мы можем это сделать — а
важнейшим среди этих условий является собственно уже наличие какой-либо теории истины,
представляющей собой не что иное, как ответ на вопрос о природе истинности. Сама же по себе
концепция Тарского такого ответа не дает. Если я реалист, то для меня возможность утверждать
"снег бел" может не означать, что это предложение вообще как-то относится к моему понятию
истины, а когда я утверждаю или отрицаю предложение "Предложение "снег бел" истинно", то это
предложение может быть никак не связано с возможностью утверждать первое: мои условия
утверждаемости "предложение "снег бел" истинно" могут быть такими, что я не могу
одновременно — в том же отношении к истине или как эквивалент предложения об истинности
предложения — утверждать "снег бел". Моя эпистемическая позиция может быть такова, что "снег
бел" для меня вообще не утверждение, т.е. его высказывание не позволяет истинностной
корреляции (в духе Тарского) с высказыванием второго предложения, которое, поскольку в нем
задействованы условия истинности, для меня является утверждением. Эта позиция может быть
такова, что не позволяет эквивалентности между "снег бел" как обыденным высказыванием,
имеющим свое специфическое назначение в языке, и "истинно, что снег бел" как высказыванием,
привлекающим условия истинности и опирающимся на понятие истинности. Чтобы высказать
первое, мне вообще не нужно понятие истины.
Часто утверждается, что концепция Тарского представляет дефляционную концепцию
истинности[295], показывая, как могут быть эквивалентны предложение языка и предложение,
приписывающее этому предложению истинностное значение. Однако Тарский устанавливает эту
эквивалентность через понятие имплицированности предложения об истинности предложении в
утверждении самого оцениваемого предложения – что не очевидно, поскольку эту связь
импликации не следует принимать как нечто само собой разумеющееся: в этом случае тезис
(устанавливающий эквивалентность между двумя видами предложений) окажется предпосылкой,
как это у Тарского и происходит. По-видимому, более обоснованным является мнение Керкэма,
приписывающего Тарскому онтологический наивный реализм[296]: по его мнению, возражения
Тарского против определения его концепции как реалистической (параграфы 18 и 19 статьи
"Семантическая концепция истины...") носят эпистемологический, а не онтологический характер.
В любом случае концепцию истины Тарского правильно будет определить как модификацию
формально-логической концепции истины, поскольку и та, и другая показывают, как при выводе
одного предложения из других его истинностные значения последних сохраняются в выводе и
обусловливают его истинностное значение, но не решают вопрос о природе истинности посылок.
Это означает, что концепция истины Тарского не может быть удовлетворительнее, чем
корреспондентная или другие классические концепции истины в том отношении, что она не
решает и даже не ставит перед собой тех задач, для решения которых разрабатывались эти
концепции. Концепция Тарского по отношению к ним нейтральна, но нейтральность по
отношению к теориям истины еще не делает ее онтологически нейтральной. Ее тезис фактически
применим к любым критериям истины, которые могут появиться в рамках грамматических
структур, совместимых со структурами знакомых нам естественных языков: она представляет
собой скорее надстройку над теорией истины, чем теорию истины в собственном смысле слова, и
унаследует онтологические обязательства той теории истины, которая будет использована в ее
рамках.
5. Философия лингвистического анализа
5.1 "Лингвистический поворот" в философии ХХ века
Как пишет В.А.Ладов, "Конечно же, термин "аналитическая философия" очень широк, велико
количество тематических и методических "оттенков" в исследованиях тех мыслителей, кого, так
или иначе, причисляют к данной традиции. И все же общее эпистемологическое ядро не вызывает
сомнений — это "лингвистический поворот" в философии, к которому напрямую причастны
"классики" аналитической традиции: Г. Фреге, Б. Рассел, Д. Мур, Л. Витгенштейн. Стремясь все к
той же "ясности и отчетливости" данного, философ-аналитик, после совершения
"лингвистического поворота", спрашивает уже не о мире самом по себе, а о том, что мы имеем в
виду, когда говорим о мире, т.е. о смысле и корректности построения наших высказываний о
мире."[297]
Трудно уже определить кому принадлежит ставший ныне знаменитым термин "Лингвистический
поворот"[298], однако книга с таким названием вышла в 1967 году (второе, расширенное издание —
1992) под редакцией Ричарда Рорти, которого, в ходе его эволюции, неоднократно упрекали за
ренегатство от аналитики, однако чьему развитию —в направлении гуманитарных наук — нельзя
отказать в определенной логике.
Книга содержит 37 текстов 29 авторов (некоторых из них по несколько текстов или в соавторстве)
и 2 дискуссионные группы, объединенные в 4 темы; редакторское предисловие, введение и
библиографию, насчитывающую 985 работ (преимущественно на английском языке),
посвященных лингвистическому методу в философии и смежным темам, появившимся в период с
1930 по 1965 год. Эта библиография, составленнная Джеромом Неу и Ричардом Рорти, включает
дискусссии, сопоставляющие лингвистические и различные философские методы, а также ссылки
на другие расширенные библиографии и перекрестные ссылки.
Все эти работы были опубликованы ранее (некоторые из них, правда, были переведены здесь на
английский впервые). Среди них такие темы, как "Классические утверждения тезиса о том, что
философские вопросы являются вопросами языка" (тексты Морица Шлика, Рудольфа Карнапа,
Густава Бергманна, Гилберта Райла, Джона Уиздома, Нормана Малькольма); "Метафилософские
проблемы философии идеального языка", — Ирвинг Копи, Макс Блэк, Элис Эмброуз Лазеровитц,
Родрик Чизом, Джеймс У. Корнман, Уиллард ван Орман Куайн; "Метафилософские проблемы
философии обыденного языка" — Чизом, Джон Пассмор, Гровер Максвелл и Герберт Фейгль,
Манли Томпсон, Ричард Хеэр, Пол Хенле, Питер Гич, Корнман, Дж.О.Урмсон, Стюарт Хэмпшайр,
Дж. Уорнок, Стэнли Кэвелл; "Пересмотры, переоценки и перспективы" — Дадли Шапир,
Хэмпшайр, Урмсон, "Royaumont Colloquium", П.Ф.Стросон, Макс Блэк, Джерролд Дж. Катц,
Иегошуа Бар-Хиллел.
Вступительная статья (самый большой текст в книге) начинается со впечатляющего сравнения
других революций в философии с "лингвистическим поворотом" — взгляда, согласно которому
философские проблемы могут быть решены (или элиминированы) либо путем реформирования
нынешнего языка (в данном случае преимущественнно имеется в виду язык науки), либо путем
его лучшего, более адекватного понимания, устранения из него путаницы. На этом, в частности,
основании ряд исследователей (в особенности причисляющие АФ к неопозитивизму) приходит к
выводу о том, что, в отличие от логического анализа языка, задача философа-аналитика с точки
зрения лингвистической философии (прежде всего атрибутируемой позднему Витгенштейну)
состоит не в том, чтобы реформировать язык в соответствии с некоторой логической нормой, а в
детальном анализе действительного употребления естественного разговорного языка с тем, чтобы
устранить недоразумения, возникающе вследствие неправильного его употребления. Так, согласно
лингвистической философии, такой анализ приводит к выявлению причин постановки
философских проблем, которые будто бы возникают в результате неправомерного расширения
обыденного словоупотребления. Возражая против любых проявлений техницизма в философии,
связанного с использованием специального понятийного аппарата, и отстаивая чистоту
употребления естественного языка, лингвистическая философия противопоставляет себя
сциентизму в философии — в частности, сциентизму логического позитивизма.
Однако задача Рорти далеко не сводится к этому противопоставлению. Рорти обсуждает
некоторые из попыток обосновать эти воззрения, иследует предполагаемый беспредпосылочный
характер лингвистической философии, пробует урезонить извечную междоусобицу сторонников
анализа идеального и обыденного языков и в итоге приходит к выводу (который он через
несколько десятков лет значительно пересмотрел — или, точнее, расширил) о том, что будущее
философии напрямую зависит от ее лингвистических анализов. Можно сказать, таким образом,
что Рорти — это метафилософский критик, чье исследование направлено не на конкретные
темы, стили или терминологии в философии, но на то, каким образом философские проблемы
могут представлять собой нечто иное, нежели рост напряжения или изменение динамики
соотношения между этими темами, стилями или терминологиями. Представляется важным
подчеркнуть это, поскольку понимание этого практически полностью, самым прискорбным
образом отсутствует в отечественной среде, считающейся философской, но тем не менее самым
простодушным образом считающей философов-аналитиков сводящими философские проблемы к
языковым.
И если критика Рорти бывала направлена против аналитической философии, то это могло быть
вызвано именно стагнационной, инерционной верой (свойственной, конечно, не одним
диаматчикам) в непреходящую ценность и неизменность философских проблем. Кстати, сам
Рорти нигде прямо не асссоциирует свои взгляды с аналитической философией. Однако такие
аналитики, как Селларс, Куайн и Дэвидсон, безусловно, предоставили ему ценнейшие средства в
его борьбе против проекта эпистемологической легитимации, находившегося в центре философии,
начиная с Декарта.
Поэтому трудно переоценить значение этой книги для развития АФ. Некоторые из ее тем мы уже
рассмотрели; к рассмотрению других переходим сейчас.
В статье "Языковая игра и роль метафоры в научном познании"[299] В.А.Суровцев и В.Н.Сыров
пишут:
"Суть в том, что лингвистический поворот привел к переописанию концептов “язык”, “текст”,
“дискурс”, “сюжет” и т.д. в процессе расширения сферы их применения. ... Если использовать
глубокую мысль Ницше, сама постановка вопроса о том, каков мир на самом деле, является
следствием скептицизма и релятивизма. В основе представлений человека о себе и мире лежат
фундаментальная темпоральная структура и цели доминирования, использования, удовлетворения
желаний. С этой точки зрения лингвистический поворот и соответствующие практики
аналитической философии, герменевтики и деконструктивизма следует рассматривать как
извлечение продуктивных следствий из человеческой конечности."
Продолжим эту мысль: АФ — часть философии, и "лингвистический поворот" — поворот не от
философии, не в сторону от нее, но к ней.



5.2 Концепция "значение как употребление" и ее
приложения
Рассмотрим основные аспекты концепции "значение как употребление", обсужденные в
"Философских исследованиях" Витгенштейна — работе, наиболее плотно ассоциирующейся с
укоренением этих представлений. Центральные аргументы в этой связи — аргументы
индивидуального языка и следования правилу.
В §§ 139-242 "ФИ" Витгенштейн устанавливает невозможность "логически индивидуального
языка", которому ни в коем случае нельзя научиться. Считается, что аргумент частного языка
лишает ощущения и восприятия статуса сугубо индивидуальных и вследствие этого
недостижимых ментальных сущностей, которые не обуславливаются никакими физическими
событиями[300]. Витгенштейн подвергает критике "августинианскую" теорию значения, согласно
которой значение есть определенный предмет (образ в сознании; абстрактная сущность) и которая,
соответственно, представляет собой не просто семантическую теорию, но философскую
парадигму, разделяемую многими авторами, в том числе самим Витгенштейном в "Трактате". По
мнению Г. Бейкера, "Витгенштейн целится в философский миф, а не в невинное повседневное
представление о языке как деятельности, управляемой правилами"[301].
Вообще говоря, в основе подобных "мифических" концепций должно лежать минимум два
допущения:
i. знаку соответствует некоторая внеязыковая сущность, и
ii. эта сущность имеет ментальную природу.
В то же время Витгенштейн опровергает идею, что язык есть "исчисление правил значения". Хотя
нельзя отрицать, что язык есть деятельность по правилам, но эти правила, с точки зрения
Витгенштейна, принципиально нельзя систематизировать в исчисление. Поэтому он стремится
показать, что нельзя говорить о неосознанном следовании языковым правилам, которое можно
было бы тем или иным образом эксплицировать и дополнить им осознанное следование правилам,
чтобы таким образом построить исчерпывающее исчисление языковых правил.
При этом Витгенштейн раскрывает два тезиса:
а) нет такой системы языковых правил, которая была бы полной и недвусмысленной[302], и
б) нет такого правила, которое независимо от нашей практики его применения определяло
бы, правильно или неправильно используется выражение.
Предположим, например, что нас интересует некоторая формальная система. Когда определены
аксиомы и правила вывода, мы уже думаем о них как об определении всего, что может считаться
теоремой (или всего, что имеет значение для доказательства теоремы). Принимая аксиомы и
правила, мы (как мы считаем) тем самым уже берем на себя обязательство к принятию
определенных вещей как теорем; математическая задача состоит в том, чтобы раскрыть, каково в
конкретных случаях наше обязательство. Однако, несмотря на факт, что доказательство в такой
системе является механически достигаемым понятием (т.е. что мы можем эффективно
запрограммировать машину, чтобы проверить любое предполагаемое доказательство), в
действительности так или иначе нет никакого жесткого определения тех предложений, которые
являются теоремами. В наиболее общей форме можно сказать, что в нашем понимании любого
понятия нет никакого жесткого определения того, что можно считать его правильным
применением.
Эта проблема, формулируемая как проблема следования правилу, может интерпретироваться
таким образом, будто всегда существует бесконечно много одинаково успешных альтернативных
способов, которыми можно следовать правилу в конкретных случаях. Но это, конечно, не так,
поскольку мы имеем в виду правило, имеющее точный смысл. Однако есть по крайней мере один
аспект, в отношении которого следование правилу может быть расценено как всегда
привлекающее интерпретации. Он выражается в следующем. Любое правило, которому некто
(наблюдаемый нами) следует, может применяться им на некоторой стадии таким образом,
который будет одновременно и совместим с прошлым применением, и отличен от того, что мы
имели в виду. Если некто внезапно делает что-то, что кажется нам ненормативным применением
правила, то у него может иметься такая интерпретация полученных им инструкций, которая
объясняет и использование рассматриваемых терминов, совпадавшее вплоть до данного момента с
предполагавшимся (автором инструкций и/или внешним наблюдателем) использованием, и также
дальнейшее ненормативное использование. Мы скажем, что такой человек извратил наши
инструкции, что он следовал правилу, отличному от того, которое мы предназначали. Но,
очевидно, возможно также, что ничто из того, что мы говорим или делаем, не заставит такого
человека следовать правилу так, как мы хотим. Как бы много правил мы ни дали ему, он может
иметь свое правило, которое обосновывает его применение наших правил: т. е. он дает такую
интерпретацию того, что ему сказали делать, при которой может быть признано, что он
действительно это делает.
Можно предположить, далее, что мысль Витгенштейна здесь такова: там, где мы думаем, что
поняли правило, которому, как предполагается, мы следуем (другие люди полагают, что мы
следуем; хотят, чтобы мы следовали); там, где мы думаем, что понимаем, как применять
определенные предикаты — там возникает возможность нового применения, там для нас всегда
открыто неопределенно (бесконечно?) много гипотез о том, как выражение должно применяться в
новых обстоятельствах таким образом, чтобы новые применения были совместимы с прежними.
При этом при оценке наших прежних применений (как адекватных) мы можем исходить не только
из нашего умозрительного толкования правила, но и из наблюдений за тем, как этому правилу
следуют другие. Конечно, нет никаких специальных причин на то, почему у нас непременно
должны появиться эти альтернативные гипотезы. Обычно ничего подобного и не происходит;

<< Предыдущая

стр. 43
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>