<< Предыдущая

стр. 45
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

практике роль и применение утверждения (или отрицания) словесной фигуры при этих
условиях?". Правильнее говоря, нельзя говорить об условиях "утверждения", но скорее, в более
общем виде, об условиях, при которых должен быть сделан тот или иной ход (форма
лингвистического выражения) в "языковой игре".
Все, что необходимо для легитимации утверждений о том, что некто имеет в виду нечто — это
наличие приблизительно специфицируемых обстоятельств, при которых эти утверждения
легитимно утверждаемы, и то обстоятельство, что игра в высказывание таких утверждений при
этих условиях имеет место в нашей жизни (жизни языкового сообщества). Никакого
предположения, что этим утверждениям "соответствуют факты", не нужно. Тогда, если
Витгенштейн прав, мы не можем начать решать скептический парадокс, пока мы остаемся во
власти предпосылки о том, что осмысленные декларативные предложения должны иметь целью
(подразумевать) соответствие фактам. Если наши рассуждения основаны на этом, то мы можем
только заключить, что предложения, приписывающие значение и интенцию другим, сами
бессмысленны.
Если мы теперь вернемся к исходному вопросу — существует ли какой-нибудь факт, который бы
свидетельствовал о том, что я имел в виду "плюс", а не "квус", отвечая "125" на поставленный
математический вопрос? — то мы должны будем ответить на него так: "не имеется никаких
фактов относительно меня, которые отличают мое обозначение определенной функции как "плюс"
... и вообще мое обозначение чего бы то ни было"[311]. Отсутствие таких фактов, в представлении
Крипке, приводит Витгенштейна к тому, чтобы отказаться от объяснения значений утверждений,
подобных "Знаком 'плюс' я обозначаю сложение" в терминах условий истинности, и заменять это
объяснением в терминах условий утверждаемости (assertibility), которые отсылают к фактически
действующей (а не просто потенциальной) конвенции конкретного языкового сообщества. Под
последним в таком случае будет пониматься множество людей, использующих примененную в
рассматриваемом утверждении знаковую систему — или, более строго, все примененные в
рассматриваемом утверждении знаковые системы. Это соглашение, по теории Крипке,
узаконивает возможность нашего обозначения операции сложения знаком "плюс" несмотря на то,
что для этого отсутствуют фактические основания. Поэтому такое (предполагаемое) решение
парадокса Витгенштейном Крипке называет скептическим: оно не опровергает собственно
скептического тезиса об отсутствии условий истинности для утверждений описанного вида.
Аналогия между скептицизмом Витгенштейна и Юма прослеживается также и в том, что проблема
следования правилу может быть рассмотрена как одна из возможных интерпретаций одной из
наиболее традиционных философских проблем — проблемы тождества: как можно установить,
что два нумерически разных предмета принадлежат к одному виду? Эта трудность была
воспроизведена Юмом: описывая причинную связь, как устойчивую зависимость между
явлениями одного и того же типа, он обратил внимание на то, что наша способность
идентифицировать явления как одни и те же не имеет под собой никакой реальной основы и
может быть, в лучшем случае, лишь делом привычки. Иными словами, такая идентификация
всегда остается случайной.
Основное различие между проблемой следования правилу и проблемой тождества состоит в том,
что последняя традиционно анализируется в категориях признаков или свойств[312]. Если для
каждого свойства F предмет x обладает F ттт предмет y обладает F, то x идентичен y:


(F)(Fx <—> Fy) —> x=y.
Как могли бы эти соображения прояснить употребление выражений вида "если некто следует
правилу, то он должен получить то-то и то-то" и т.д.? Возможно, под вопросом оказывается наша
способность делать определенные утверждения о правиле. Есть ли основания полагать, что
существует общее понимание правила? Если бы изменения в температуре комнаты были
достаточно локализованы, то не имело смысла бы говорить о температуре комнаты. Но та
возможность, к которой привлек внимание Витгенштейн, вероятно, есть именно возможность
того, что изменения в понимании локализованы таким образом ("кластеризованы"?) Если мы не
можем рационально исключить эту возможность, то мы не можем говорить об определенном
значении выражения, так как значение выражения — это только способ, которым это выражение
обычно понимается.
Это означает, по сути, предположить, что в основе комментариев Витгенштейна находится
некоторый вид индуктивного скептицизма[313]. Предположение могло бы быть усилено
следующим образом. Витгенштейн очевидно отклоняет идею о том, что значение выражения —
это нечто (что бы то ни было), что может быть легитимно рассмотрено как некоторое ограничение
дальнейшего использования этого выражения. Один из способов поддержки этого представления
состоял бы в том, чтобы предположить, что адекватная теория значения выражения должна на
любой стадии являться теорией прошлых использований этого выражения. В этом случае каждое
новое использование выражения было бы независимо от теории, данной ранее, и требовало бы
уточнения и расширения этой теории. Конечно, решающим возражением на такое представление
значения выражения был бы его конфликт со стандартными критериями того, что значит
неправильно истолковать значение. Неправильно используя выражение, некто показывает, что он
не понимает его, каким бы точным ни было знание этим человеком истории использования этого
выражения. Знание значения есть знание о том, как сделать нечто: мы, как предполагается, знаем,
как вообще должно использоваться это выражение.
Здесь следует заметить, что шаг от теории прошлого использования выражения к утверждению
его общего использования является индуктивным. Знание, которое мы получаем, когда мы
изучаем первый язык, скорее всего является не чем иным как индуктивно обоснованными
заключениями о том, как выражения должны вообще использоваться, и эти заключения выведены
из нашего опыта того, как эти выражения использовались ранее. Таким образом, чтобы обладать
тем же самым пониманием выражения, что и кто-то еще, надо сформировать, на основе
соответствующего обучения, ту же самую индуктивную гипотезу о правильном использования
этого выражения. Но есть ли свидетельства в пользу того, что широкое семантическое
разнообразие является действительной практической возможностью? Скорее напротив, все
свидетельства очевидно указывают на то, что все мы имеем одни и те же индуктивные гипотезы.
Добавляет ли Витгенштейн что-либо к индуктивному скептицизму относительно общих
заключений о том, как выражение должно использоваться, на основании образцов его
использования?
Ответ должен быть утвердительным. Дело в том, что если бы Витгенштейн этим ограничивался,
то этот скептицизм не имел бы никакого отношения к теории значения. Наиболее важна здесь
предполагаемая равная валидность неопределенного числа несовместимых гипотез, каждая из
которых удовлетворяет (фактическим) данным о прошлом использовании некоторого выражения.
Любое количество таких гипотез может ожидать своего часа Ч в лингвистическом сообществе. Но,
как показали Юм и Гудмен, такова ситуация с любым индуктивным выводом. Таким образом,
может показаться, что адекватное возражение представлениям Витгенштейна (в их текущей
интерпретации) будет состоять в том, чтобы решить проблему индукции, чтобы показать, что не
всегда доступно неопределенно много гипотез, которые на основе некоторой очевидности могут
быть приняты с одинаковой рациональностью. Можно предположить, что при попытке простой
индукции мы сталкиваемся с бесконечным количеством возможных гипотез, однако лишь с
конечным количеством вероятных гипотез — таких, принятие которых на основе общедоступной
очевидности было бы рационально. Такой тезис опровергает как индуктивный скептицизм
вообще, так и специфический индуктивный скептицизм относительно значения. В последнем
случае можно ожидать, если язык используется последовательно, что все разумные существа рано
или поздно придут к одной и той же гипотезе (в результате некоторого "идеального" или
"рационального" исследования — например, по Патнэму).
Однако стоит заметить, что неправильно было бы отождествлять проблему представления
взглядов Витгенштейна (в этой интерпретации) и проблему традиционных эпистемологических
трудностей с индукцией. Если бы позиция Витгенштейна в вопросе о значении была позицией
индуктивного скептика, то имелось бы важное различие между его позицией и индуктивным
скептицизмом вообще. Ведь как мы можем знать, какие из гипотез являются рациональными,
каким образом они (рационально) совместимы с данными, которыми мы располагаем, и какие мы
можем рационально устранить? Если вообще было бы правомерно допустить, что на любой
стадии процесса усвоения любого понятия мы сталкиваемся с неограниченным количеством
возможных гипотез о его правильном применении, то такое же допущение должно быть сделана
относительно понятия рациональности, в особенности относительно понятия рационального
индуктивного вывода. И теперь наша рациональность не может быть применена (во всяком случае
эмпириком) для сокращения числа возможных вариантов, так как самое рациональность остается
для нас непроясненной.
Итак, возможно такое решение проблемы индукции, которое показывало бы, что всегда можно
продвигаться, имея адекватные данные, к ситуации, где является рациональным принять на основе
этих данных только одну специфическую гипотезу. Но такое решение не могло бы эффективно
опровергнуть общий индуктивный скептицизм относительно идентичности определенных
понятий у различных людей, и в особенности относительно наших понятий правильного
использования определенных выражений. Допустим, что мы полагаем проблему состоящей в
объяснении идентичности понимания определенного выражения различными людьми и
определяем эту идентичность как использование (намерение использования) в соответствии с
одной и той же индуктивно достигнутой управляющей гипотезой. Но в этом случае у нас все еще
не будет достаточных оснований предположить, что такова будет ситуация в каждом случае, когда
мы достигли наших соответствующих гипотез вполне рациональными методами на основе
достаточно широкого опыта. Этот ответ просто свел бы затруднение обратно к необходимости
обоснования предположения о том, что мы действуем в соответствии с одним и тем же понятием
рационального индуктивного вывода. Если мы представляем индуктивный скептицизм вообще как
вопрос по существу: "Как мы можем рационально выбрать некоторую из неопределенного числа
гипотез, которые могут быть использованы для объяснения определенного конечного множества
данных?", то особенность его применения Витгенштейном (в настоящей интерпретации) такова,
что к нему не применимо приведенное выше решение — которое было бы валидно для любого
другого применения. У нас не будет оснований предположить, что все мы достигли одного и того
же понимания некоторого выражения потому, что все наши заключения рациональны (если только
у нас нет дополнительных причин считать их таковыми).
Парадоксальность взглядов Витгенштейна на эту проблему в привлечении внимания к
возможности, которую в силу обычных критериев мы имеем основания исключить. Количество
успешной лингвистической коммуникации и разнообразие ситуаций, в которых она имеет место,
составляют по любым обычным стандартам кардинально мощные индуктивные основания для
того, чтобы предположить, что мы разделяем общее понимание большинства выражений на
нашем языке. Кроме успешности нашего использования языка, есть и независимые практические
причины, чтобы предположить, что это, скорее всего, именно так.
Справедливость — или, скорее, полнота — такой интерпретации Витгенштейна вызывает
следующее возражение: требование о наличии соглашения сообщества для возможности
обозначения очевидно содержит в себе непосредственно отрицание возможности частного языка,
делая таким образом аргумент, изложенный в §§ 256-271 "Философских исследований",
избыточным. Эта первая формулировка скептической проблемы опирается на предположение
Крипке о том, что мы располагаем некоторыми представлениями о фактах независимо от
истинности тех или иных фактических утверждений. Но одной из главных идей "Философских
исследований" является именно учение о невозможности подобных представлений и о том, что
единственный путь к идентификации фактов лежит через анализ использования выражений,
заключающих об этих фактах, и анализ условий их истинности.
И действительно, настоящая интерпретация идей Витгенштейна о следовании правилу находится в
противоречии с его более поздним подходом к традиционным эпистемологическим проблемам.
Некоторые из фрагментов "ФИ" можно считать прямо направленными против скептицизма. Но
обсуждение парадокса следования правилу тем не менее позволяет все детальнее формулировать
вопросы, возникающие в связи с проблемой значения[314].
Таким образом, анализ аргументов концепции "значение как употребление" показывает, что
Витгенштейн не противопоставляет условия утверждаемости условиям истинности (на чем
настаивает, например, Крипке). Скорее, обоснование Витгенштейном условий утверждаемости
следует рассматривать как обоснование условий истинности, учитывающее обстоятельства
употребления знака.
Понятно, что принятие последнего положения требует раскрытия используемой концепции
истинности, равно как и условий обоснования.



5.3 Анализ обыденного языка

5.3.1. Общая характеристика направления
В конце 20-х — начале 30-х годов в Англии сформировался тип философского анализа
(впоследствии приписываемый позднему Витгенштейну), основной целью которого
провозглашается анализ обыденных форм рассуждения. Он возник в противовес как
традиционному техницизму философии, так и формализованному анализу в его
феноменалистическом и физикалистском вариантах. Хотя этот тип анализа иногда применяется к
специальным языкам математики и физики, однако его основным предметом является обыденный
язык. Средством проведения этого анализа и формулировки его результатов также в основном
является обыденный язык. И хотя представители этого типа анализа нередко пытаются выйти за
пределы языка, чтобы осмыслить лежащие в его основе понятия, однако их внимание почти всегда
направлено на общеупотребительные выражения.
Анализ обыденного языка и в терминах обыденного языка, конечно, не является чем-то новым в
западной философии. Как отмечает Дж. Пассмор, мы встречаемся с ним уже в диалогах Сократа, а
затем в различных «восстаниях» против технического жаргона уже установившихся школ, —
восстаниях, связанных с именами Гоббса, Локка и Джеймса. Однако большинство этих восстаний
против техницизма философии было поднято в знак протеста против техницизма одной отрасли
философии и в интересах другой, так что все они вводили свою собственную техническую
терминологию. Современный анализ обыденного языка отличается от своих предшественников
тем, что он является протестом не против техницизма одной какой-то частной отрасли философии,
а против самого техницизма в философии. Он выдвигается не в интересах какой-то частной
отрасли философии, а в интересах изгнания путаницы из философии и облегчения понимания как
самого мультиформного философского дискурса, так и собственных интроспекций посредством
сравнительного изучения форм обыденной речи.
Если мы рассмотрим существующие представления о языке как об объекте осмысления и
исследования, то увидим, что эти представления нетождественны в различных видах теорий
языка. При этом на протяжении более двух тысяч лет европейской традиции исследований языка
философские и эмпирические теории языка не имели строгого разграничения (например, диалог
Платона "Кратил" считается лингвистами первым в Европе специальным сочинением по
лингвистике), и лишь в последние два столетия различия в подходах оформляются в
самостоятельные области исследования как в рамках философии, так и в позитивной науке.
Здесь мы попытаемся охарактеризовать несколько различных абстракций языка, используемых в
различных видах теорий, и проследить их взаимодействия и трансформации в связи с развитием
собственно теоретической философии.
Можно выделить несколько абстракций языка:
1. применяемая в логике;
2. в аналитической философии;
3. в филологии и герменевтике;
4. в структурализме;
5. семиотике;
6 в лингвистике.
1. К. Айдукевич писал о разных принципах идеализации языка, используемых логикой и
лингвистикой. Согласно нему, главное различие между лингвистикой и логикой состоит в том, что
предмет исследования в лингвистике — естественные языки, тогда как логика заинтересована
формальными языками. Относительная простота языков, изучаемых логиками, позволяет им
выяснять структуры этих языков более четко, чем это является достижимым для лингвистов,
анализирующих исключительно сложные естественные языки. Ввиду того, что языки, изучаемые
логиками, используют отношения, скопированные с естественных языков, логики способны
внести существенный вклад в общую теорию языка. По всей вероятности, результаты анализа,
предпринятого логиками, не могут быть применимы simpliciter к эмпирически данным
естественным языкам, а их исследования, игнорирующие некоторые характерные особенности
естественных языков, нуждаются в существенных исправлениях, если они претендуют на
описание естественных языков. Ситуация здесь подобна той, которая имеет место в физике: физик
также формулирует теоремы для идеально упрощенных случаев, которые не происходят в природе
вообще — он формулирует законы для идеальных газов, идеальных жидкостей, говорит о
движении при отсутствии трения и т.д. Для этих идеализированных случаев можно установить
простые законы, которые значительно способствовали бы пониманию того, что происходит в
действительности и что, вероятно, осталось бы неизвестным физике, если бы она пробовала
рассматривать действительность непосредственно, во всей сложности. Поэтому языки,
анализируемые логиками, могут быть рассмотрены как идеализация естественных языков[315].
Итак, согласно такой точке зрения, репрезентативной по крайней мере для классической логики,
можно сказать, что используемые в логике и в лингвистике абстракции языка различаются тем,
что логика применяет метод идеализации, а лингвистика эмпирически описывает естественные
языки, не используя идеализации.
2. Это различение, вероятно, может быть эксплицировано в качестве исходного допущения при
философствовании "логикоморфном" — аналитическом. Чтобы оправдать отсутствие специальной
информации о естественном языке как объекте исследования, в аналитической традиции
объявляется объектом некий "обыденный язык", известный всем, в том числе и философам, для
чего философ вынужден играть языковую роль "человека с улицы", коряво строящего
предложения — во всяком случае, не заботящегося о стиле. Естественно, не все хотят играть эту
роль, или, во всяком случае, играют ее по-разному, в результате чего абстракции обыденного
языка не хватает очевидности: у каждого он разный — обращаясь к обыденному языку",
исследователи неизбежно имеют дело не с чем иным, как с собственной языковой компетенцией.
Для легитимации этого положения привлекается аргумент невозможности индивидуального языка
(являющийся предметом одной из самых широких дискуссий в аналитической философии с 60-х
годов по наши дни), но он не снимает факта нетождественности трактовки самого понятия
"обыденный язык" в аналитической философии. К этому обыденному языку объявляются
применимыми (пусть не всегда и/или с оговорками) правила, установленные для формальных
языков. (Лингвистика на определенном этапе также не избежала этого соблазна, но уже с 50-х
годов он оказался практически полностью отброшен.)
Аналитические теории коммуникационного намерения, концентрирующиеся на употреблении
выражений в речевых ситуациях, также, как правило, разделяют эту абстракцию объекта.
3. Другое направление философских исследований языка — герменевтика — впадает в
противоположную крайность, рассматривая в качестве своего объекта язык как не столько
лингвистическую, сколько филологическую абстракцию, совокупность литературных текстов.
Идеализация здесь носит характер не столько обобщения, сколько метафоры. Поэтому
герменевтика остается на удалении от эмпирической теории языка, как и аналитическая
философия. Наиболее важны здесь два принципа:
• идея системности знака и ее методологические следствия — прежде всего отведение
семантической роли синтагматическим отношениям в языке, признание зависимости
значения знака от его окружения и внутренней формы;
• семантическая релевантность интерпретации.
4. Еще одно направление исследований языка, которое может быть названо (с существнным
скрипом) собственно философским — структурализм. Истоки этого философского течения
находятся в методологии специальной теории языка — Соссюровой (восходящей в этом
отношенгии к Лейбницу) лингвистики, согласно которой возможно вневременное квантитативное
изучение системы языка, основанное на отношениях, а не на индивидуальности элементов или их
материальности. Наиболее важные здесь принципы:
• каждый элемент языка существует лишь в силу его отношений к другим элементам в
составе системы; отношения в рамках системы доминируют над элементами;
• подобно языку могут быть рассмотрены некоторые другие системы, действующие в
человеческих обществах, – фольклор, обычаи и ритуалы, отношения родства и т.д., а в
предельном смысле — вообще любые системы: все они могут изучаться, подобно языку,
лингвистически, в частности формализоваться теми или иными точными способами

<< Предыдущая

стр. 45
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>