<< Предыдущая

стр. 46
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

(семиотика).
5. Специфика абстракции языка, используемой в семиотике, связана с акцентом на знаковой
природе языка. При этом понимание языка как знаковой системы не свойственно исключительно
семиотике; с этим согласны, вообще говоря, все теории языка. Но именно семиотика исходит из
допущения о том, что все свойства языка могут быть объяснены через свойства знака. Можно
сказать, что семиотика является не собственно философским, а самостоятельным направлением
исследований именно в силу того, что в центре ее внимания находится знак как предмет, а не
проблема значения.
Этим объясняется, например, то обстоятельство, что два основателя семиотики, философы
Ч.С.Пирс и Ч.У.Моррис — мыслители во многом противоположные. В их подходах к проблеме
значения обнаруживаются совершенно различные эпистемологические установки (неокантианская
и бихевиористская соответственно), что не помешало Моррису принять за основу работы Пирса
по знаковым системам при формировании семиотики как научной дисциплины.
6. С точки зрения методологии лингвистики ее трактовка как эмпирической дисциплины
(например, в подходе Айдукевича, с которого мы начали рассмотрение), не использующей
идеализации, оказывается недостаточной. Правомернее, видимо, говорить здесь об используемом
в лингвистике ином типе абстракции — использующем при идеализации достаточно сложные
принципы: системный и процессуальный.
Лингвистическая абстракция не представляет собой единого целого, разделяясь как минимум
надвое в соответствии с усмотренной Гумбольдтом дистинкцией между таким представлением
языка, согласно которому индивидуальные речевые акты являются окказиональными
проявлениями устойчивой нормы, и таким, согласно которому язык является созидающим
процессом, осуществляющимся в ходе порождения текста. В соответствии с этим существующие
подходы к анализу природы значения могут быть распределены в зависимости от их отношения к
трактовке языка как знаковой системы. Одно и то же синхронное явление в языке может
рассматриваться с двух точек зрения:
• статически, когда мы констатируем само наличие этого явления и его собственные
отличительные признаки;
• процессуально, когда мы стремимся определить, в результате какого процесса оно возникает или
же преобразованием какой единицы (или единиц) может считаться.
В одном случае мы рассматриваем анализируемое явление как непосредственную данность, в
другом — как данность, выводимую из неких единиц, принимаемых за исходные, и как следствие
определенных операций, с ними совершаемых; нашей целью оказывается описание динамики
возникновения единицы, или же ее динамическое представление.
В первом случае знак рассматривается как элемент статической системы. При этом его
определяют как двуединую сущность, имеющую план выражения (означающее) и план
содержания (означаемое), где означающее — феноменальный, чувственно воспринимаемый
объект, который символически представляет и условно отсылает к обозначаемому им предмету
(явлению, свойству, отношению).
Во втором случае знак может быть рассмотрен как элемент динамической системы — процесса
передачи информации. Такие модели учитывают, с одной стороны, актуализацию значения в
процессе коммуникации, с другой — изменения в значении языковых единиц в связи с
изменениями, которые претерпевают обозначаемые реалии во внешнем мире и с тем, как эти
изменения трансформируются в сознании носителя языка и языкового сообщества. В этом случае
в языковом знаке обнаруживаются три плана: план выражения и план содержания, соотношение
которых может определяться так же, как в предыдущем случае, а также план интерпретации
сообщения реципиентом[316]. В соответствии с этим в структуре знака выделяются не два, а три,
четыре, пять и более компонентов.
Различие указанных подходов может быть рассмотрено в связи с разными эпистемологическими
парадигмами, поскольку оно отражает отказ от характерного для репрезентационизма статичного
подхода к исследованию знания. Для теорий языка это может означать, что внимание методологии
переключается с проблемы обоснования языкового знания (т.е. проблемы философской) на
проблему строения и развития самой теории. Является ли такое следствие единственным? Для
ответа на этот вопрос надо проследить последовательность трансформаций статико-динамической
контроверзы в связи с развитием эпистемологии.
Противопоставление динамических и статических моделей характерно для различия между двумя
важнейшими традициями теорий языка в древнем мире — индийской и греческой[317]. В то время
как в античной грамматике господствовал принцип, который можно было бы назвать принципом
целостного образца (а холистическими образцами являлись не только парадигмы, но и
составляющие их отдельные нерасчлененные формы), у древнеиндийских грамматистов любые
составные единицы констатировались образующим их правилом. Но само противопоставление
динамических моделей статическим могло найти свое теоретическое обоснование лишь после
того, как сосуществование динамического и статического начал было признано сущностным
свойством языка как такового.
От Платона до Гумбольдта теории языка не разделялись на философию языка и лингвистику. С
классической древности до конца XVIII в. лингвистика не была отделена от логики и ее предметом
(как части тогдашней логики и философии) считались единые общечеловеческие способы
выражения мысли. Обособление лингвистики произошло в XIX в. и связано с выработкой
эволюционного взгляда на язык, позволившего идентифицировать предмет лингвистики —
различные языки в их истории — как самостоятельный предмет, отличный от предмета любой
другой науки.
В ходе развития лингвистических учений можно выделить следующие главные направления,
последовательно сменявшие друг друга в качестве доминирующих: логическое, сравнительно-
историческое, структурное и конструктивное. Первое из них в равной степени принадлежит
собственно философии (период с V в. до н. э. по начало XIX в.). При этом, поскольку теории языка
разрабатывались философами, то они, как правило, входят в их общефилософские системы и
связаны с метафизическими и эпистемологическими установками; последние же зависят от идей
времени.
Когда Декарт повторно ввел главные темы античности в представлении сущностного разделения
сознания и тела, эпистемологически основной среди них оказался репрезентационизм (опора на
представление). Согласно этому принципу, ментальные объекты представляют вещи внешнего по
отношению к сознанию мира, а мышление подразумевает манипуляцию этими представлениями.
Такой последовательный дуализм породил серьезные проблемы. Важным следствием из
картезианской доктрины стал репрезентационистский скептицизм: представления не имеют
никакой необходимой связи с представленной вещью.
Соответственно, анализ отношения языка к внешнему миру в "логическом" направлении исходит
из допущения о том, что наше знание, выражаемое средствами языка, есть знание о внешнем мире,
трансцендентном по отношению к этому знанию и языку. Отношение языка к сознанию играет в
здесь подчиненную роль: от "лектона" стоиков до "знака" Локка (и, с определенными оговорками,
вплоть до многих современных вариантов "денотации" и "референции" или "интенциональности")
элементы языка полагаются аналогами элементов сознания, заключающего о внешнем мире.
Анализ языка выступает на этом этапе одним из средств логики; язык рассматривается как
средство формирования и выражения мысли. Отсюда следует отождествление логических и
языковых категорий, восходящее к Аристотелю и наиболее полно воплощенное в картезианских
грамматиках. Язык рассматривается лишь с точки зрения его функционирования как данная и
неизменная система средств общения и выражения мысли.
Заложенное Декартом различение естественных наук и философии было реализовано только с
Кантом. Постановка вопроса об отделении философии от науки стала возможной благодаря
представлению, согласно которому главной областью философии является "теория познания", или
эпистемология — теория, отличная от наук, потому что она была их основанием. Отвечая на
вызов Юма, Кант определил то направление исследований, согласно которому в центре находится
вопрос не о том, познаваем ли мир, а о том, каким образом возможно, как возникает и
организуется наше знание. Таким образом Кант трансформировал старое представление
философии — метафизики как "царицы наук" (поскольку она занималась тем, что наиболее
универсально и наименее материально) — в понятие "наиболее базисной" дисциплины —
дисциплины оснований[318].
Важнейшую роль здесь приобрела Кантова идея формирования опыта, относящегося к
несинтезированной интуиции так же, как форма к содержанию. Разум признается активным на
всем протяжении процесса познания: "опыт сам есть вид познания, требующий участия рассудка,
правила которого я должен предполагать в себе еще до того, как мне даны предметы, стало быть, a
priori"[319]. Активность идей разума основана на представлении, определяющем нечто в отношении
данных опыта до того, как они даны: мы можем знать объекты только в том случае, если мы их
"учреждаем", или конституируем, как стали впоследствии говорить неокантианцы.
Подобные представления переносятся на область языка И. Гердером и В. фон Гумбольдтом,
которые подчеркнули, что язык есть прежде всего "созидающий процесс", а не только результат
этого процесса. Положение Гумбольдта о том, что язык есть не продукт деятельности (ergon), а
сама деятельность (energeia), было направлено против представлений о языке как о механизме и
имело своей целью привлечь исследователей к изучению творческого характера этой
деятельности. Гумбольдт рассматривал каждый язык как самодовлеющую систему, не готовую, а
вечно и непрерывно создаваемую, как деятельность, выражающую "глубинный дух народа".
Одним из важнейших следствий такого подхода оказалось осознание того факта, что каждый язык
имеет свои особенности, отличающие его от других языков, и эти особенности познаются в
сравнении. Это привело к возникновению сравнительно-исторического языкознания
(радикальным вариантом которого стало психологическое направление, отрицающее какие-либо
существенные связи с логикой), а в дальнейшем структурной лингвистики, редуцировавшей
представления о языковых универсалиях до минимума и акцентировавшей внимание на описании
наблюдаемых в языке форм с целью вывода частных категории и классов для каждого
конкретного языка.
Другим важным следствием динамического подхода стало усвоение системных представлений,
согласно которым подлинной и основной реальностью выступает не отдельный факт какого-либо
языка, а язык как система, каждый элемент которой существует лишь в силу его отношений к
другим элементам в составе системы. Эти представления стали основополагающими для
идентификации лингвистики как научной дисциплины, а наиболее последовательное их развитие
приводит к формированию холистических представлений.
Соответственно, по-иному стали изучаться связи языка с коллективным и индивидуальным
сознанием. Герменевтика, сложившаяся как общая теория интерпретации, впоследствии
трансформируется в собственно философское учение средствами феноменологии: сознание
понимается как поле значений, открытых для интерпретации, и это поле имеет выраженно
системный характер. Поэтому герменевтика сегодня находит множество точек соприкосновения, в
том числе и методологических, с семиотикой, развивающейся без особых контактов с
аналитической философией, но смыкающейся с лингвистикой и более широкими
структуралистскими исследованиями.
Согласно Н.Гудмену, вообще не существует такой вещи, как неструктурированные, абсолютно
непосредственные сенсорные "данные", свободные от классификации. Все восприятие определено
выбором и классификацией, в свою очередь сформированными совокупностью унаследованных и
приобретенных различными путями ограничений и преференций. Даже феноменальные
утверждения, подразумевающие описание наименее опосредованных ощущений, не свободны от
таких формообразующих влияний.
Согласно Гудмену, действительность не скрыта от нас. Однако систематически постигать ее
можно не только одним способом, но множеством способов. Конечно, существуют системы, не
согласующиеся с нашим опытом; но вместе с тем имеется и множество различных систем,
которые "соответствуют" (fit) миру, причем некоторые из них представляют собой полностью
равнозначные альтернативы.
По замечанию Г. Кюнга, "современная аналитическая философия по большей части просто
пользовалась следствиями из открытия Гудмена"[320]. Однако еще одним источником критики
"картезианского мифа" стала программа логического анализа языка, в которой вопросы о
содержании сознания и о возможности познания связывались с вопросом о правилах языка.
Важные для нас идеи здесь могут быть описаны следующим образом. Если истина — соответствие
мысли своему объекту, то мы не в состоянии истинно помыслить нечто без отсылки к миру,
внешнему по отношению к сознанию. Вопрос о том, каким образом мы можем помыслить что-
либо, означает в этом случае вопрос о том, каким образом мы можем помыслить что-либо,
трансцендентное содержанию сознания. Следовательно, с репрезентационистской точки зрения
мы не в состоянии заключать об вещи, помысленной самой по себе, вне зависимости от ее
отношения к сознанию. По различению Д.Ф.Пирса, язык, знак которого функционирует по такому
принципу истинности, будет феноменалистским языком - в противовес феноменологическому
языку, не ставящему вопроса о наличии у предмета мысли самостоятельного бытия, не зависящего
от человеческого мышления.
Язык, о котором идет речь в "Трактате" Витгенштейна, является феноменологическим в наиболее
общем смысле, полагающем, что язык имеет дело с некоторыми данностями, "объектами
знакомства", но не касающемся их онтологического статуса. Впоследствии Витгенштейн
отказывается от своей программы перевода фактуальных предложений на феноменологический
язык, поскольку, во-первых, вообще отказывается от идеи перевода на некоторый базовый язык, а
во-вторых, его внимание привлекает идея феноменалистского языка — чисто сенсорного,
фиксирующего эмпирические ощущения языка, заключающего о независимых объектах. Именно
от такого типа языка он впоследствии отказывается как от невозможного в "Философских
исследованиях". Таким образом, эволюция, проделанная сторонниками логического анализа языка
вместе с Витгенштейном — это путь к различным вариантам абстракции "обыденного языка",
интерпретируемой с различной степенью физикализма.
На первый план в философии языка окончательно выходит проблема значения, и именно этот
факт объединяет ее с логикой, но он же и предоставляет философии языка самостоятельную, ни к
чему не редуцируемую концептуальную область, в которой впоследствии располагаются
прагматические, бихевиористские, аналитические теории значения, являющиеся следствиями из
концепции значения как употребления.
После "Философских исследований" считается общепризнанным, что значение слов определено
как дискурсом, так и ситуацией, что предложения могут иметь больше чем одно значение, и т.д.
Источником значения в таких теориях традиционно признается конвенция, фактически
действующая между членами языкового сообщества. Попытки связать понятие конвенции с
конкретным языковым материалом делались при обсуждении гипотезы Сепира — Уорфа. Вместе
с тем такие каузальные теории референции, как подход Крипке — Патнэма, существенно
расширяют пределы конвенции, моделируя событие ее заключения ("церемония первого
крещения", "предъявление образца"). Этот подход реализуется в ряде "расширенных" (broad)
теорий референции (С. Крипке, Х. Патнэм, К. Доннелан, Р. Бойд, Г. Эванс и др.; см. §§ 10.4.2 —
10.4.4), использующих семантику возможных миров и другие технические средства для придания
теории референции некоторого социокультурного измерения. Анализ таких теорий показывает,
что используемые в них представления о репрезентации обладают существенными отличиями от
"классического" репрезентационизма: репрезентация в них предстает так или иначе
опосредованной[321].
Конструктивные модели языка идут еще дальше, помещая в центр своего внимания даже не факт,
а процесс установления связи между знаком и его референтом и полагая этот процесс
интендированием, или конституированием. При таком подходе сам избранный для каждой
знаковой системы способ идентификации индивидов порождает тот факт, что индивиды имеются
в наличии, и определяет, каких и сколько индивидов мы обнаруживаем. В этом смысле Гудмен
говорит, например, что мы "делаем" звезды, используя язык со словом "звезда" и таким образом
"делая" звезды релевантными для нашей языковой системы единицами. "Мы создаем звезды в том
же отношении, что мы создаем созвездия, соединяя их части и разграничивая их пределы"[322].
Н. Хомским была предпринята попытка реализовать в специальной лингвистической теории
конструктивные методологические принципы, почерпнутые у Куайна и Гудмена. В
инициированном таким образом генеративном направлении понятие трансформации играет в
модели описания языка центральную роль. Трансформация понимается прежде всего как
констатация структурных отношений между парой конструкций, при которой сами эти отношения
рассматриваются как если бы они были процессуальными (as though it were a process).
Лингвистическая интерпретация процесса интендирования референта будет выглядеть здесь
следующим образом. Ясно, что констатация подобных структурных отношений может быть
процессуальной лишь тогда, когда трансформационное правило фиксирует все операции,
необходимые для превращения одной конструкции в другую. Тогда, если признать
трансформацию частью деривационного процесса, лингвистическая сущность которого состоит в
последовательном изменении значения через последовательные изменения формы, то
трансформационное правило не может быть исключительно правилом формального или
структурного преобразования одних единиц в другие и должно соотносить эти последние с
наступающими изменениями в значении.
Итак, развитие философии языка может быть рассмотрено как связанное с различением
репрезентационистской и конструктивистской установок.
Поскольку Декарт радикально отделил идеи, составляющие содержание сознания, от внешнего
мира, трансцендентного по отношению к этим идеям, постольку спор о возможности познания
действительности, начиная с Декарта и кончая ХIХ – ХХ веками, носил отпечаток
парадигматической противопоставленности реализма и анти-реализма. Вопрос формулировался
так: познаем ли мы только наши собственные идеи, "образы" вещей или мы можем заключать о
существовании и даже свойствах внешнего мира, скрытого "позади наших идей? Главных позиций
было три:
а) реализм: существует независимый от человеческого сознания внешний мир, и мы можем
раскрывать его существование и его устройство;
б) позиция Канта: существует "вещь в себе", но она, будучи таковой, для нас непознаваема;
в) анти-реализм: допущение действительности, существующей независимо от нашего сознания,
бессмысленно.
Ядро, общее для всех трех позиций, заключалось в убеждении, что мы можем непосредственно
познавать лишь нас самих и наши собственные идеи. Это значит, что если вообще и имеется
существующая "сама по себе" действительность, то она доступна не прямо, а лишь косвенно, через
посредство причинного умозаключения.
Сегодня философы-профессионалы как феноменологического, так и аналитического толка
называют подобное фундаментальное убеждение "картезианским репрезентационизмом",
который, по мнению Г.Кюнга, практически повсеместно отброшен[323]. Для философии языка это
означает признание недостаточности традиционного, наиболее общего не только для
логикоморфного подхода допущения о том, что мы имеем дело с языковыми выражениями таким
образом, что они указывают нам на определенные положения дел, события, факты, ситуации,
независимые от самих языковых выражений и являющиеся "данными" заранее.
Этой парадигме противостоит конструктивистская, для которой характерны отклонение понятия
"данного", отказ от проведения различия между восприятием и осмыслением (и, следовательно, от
всех такого рода подходов к дихотомии наблюдения/теории для науки), отказ от априорности в
пользу измененного взгляда на последовательность обоснования, акцент на прагматических
соображениях в выборе теории и т.д.
Правильность последовательности обоснования может пониматься как правильность алгоритма
и как правильность усмотрения. Смыслы могут быть конституированы правильно в том
отношении, что последовательность шагов, необходимых для выполнения этой операции, может
быть задана для воспроизведения. Истинное воспроизведение смысла здесь есть описание
процедуры его построения; в простейшем случае такая процедура состоит из одного шага.
Соответствующее эпистемологическое допущение является, возможно, одним из важнейших
следствий "лингвистического поворота" в философии ХХ века. Так, согласно Рорти,
обоснованность чьих-либо убеждений нельзя определить, исследуя отношения между идеями и их
объектами. Обоснованность убеждений — социальный процесс, многоаспектный процесс
коммуникации, посредством которого мы пробуем убедить друг друга в том, что мы полагаем. Мы
понимаем природу знания, когда мы понимаем, какое значение знание имеет для обоснования
наших убеждений, а не для все более и более точного представления действительности.
Отсюда становится ясной эпистемологическая значимость конструктивных систем для
обоснования употребления языка. Она состоит прежде всего в выявлении совокупности
взаимоотношений между различными частями концептуального аппарата. Фундаменталистская
репрезентационистская метафора заменена в них Куайновой "сетью полаганий" ("web of belief").
После установления общей связности и внутренней непротиворечивости системы следующим
этапом является выявление согласуемости различных систем, т. е., применительно к
лингвистическим ситуациям, интерсубъективной аутентичности значений, возможности
одинаковой идентификации референтов всеми членами языкового сообщества[324]. В этом смысле

<< Предыдущая

стр. 46
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>