<< Предыдущая

стр. 47
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

обладать знанием о предмете означает иметь возможность дать то или иное его описание,
позволяя нам считать знание, говоря словами Джеймса, тем, "что лучше может быть полагаемым",
но не "точной репрезентацией реальности". Философия языка, таким образом, предоставляет
наиболее непосредственные основания для общефилософских построений.
Итак, взаимные влияния различных абстракций языка, используемых в различных видах теорий,
оказываются взаимно плодотворными. Но наиболее продуктивным среди них, как представляется,
стало влияние динамических представлений. Взаимоотношения лингвистической и философских
абстракций проходят как бы два витка. Кантовский синтез и поэтические интуиции Гумбольдта
сформировали лингвистическую абстракцию, которая оказала влияние на все остальные, чтобы
затем вновь испытать влияние философской абстракции уже по новым, конструктивистским
основаниям. При этом философская абстракция языка оказывается неразрывно связана с
основными темами и движениями философии в целом.
Более конкретно, на ранние стадии традиционно рассматриваемого в рамках АФ анализа
обыденного языка глубокое влияние оказала философия Дж. Э. Мура, особенно его учение о
здравом смысле, согласно которому такие понятия, как «человек», «мир», «я», «внешний мир»,
«знать» и «воспринимать», необходимо брать в их обычном смысле. Собственно говоря,
некоторые ранние работы Мура не менее замечательны примененными в них методами анализа
обыденного языка, чем их реалистскими выводами. Мы уже упоминали об этом выше; теперь же
рассмотрение анализа обыденного языка мы начнем, как это стало традицией, с Витгенштейна.
Согласно Витгенштейну, философия не имеет своего особого объекта, и поэтому, выполнив свою
разъясняющую миссию, она должна уступить дорогу эмпирическому наблюдению. «Правильным
методом философии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано,
следовательно, кроме предложений естествознания, то есть того, что не имеет ничего общего с
философией, и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафизическое, показать
ему, что он не дал никакого значения некоторым знакам в своих предложениях». (Руководствуясь
этим принципом, следовало бы отбросить большинство утверждений самого Витгенштейна. «Тот,
кто меня понял, в конце концов уясняет бессмысленность утверждений, если он поднялся с их
помощью - на них - выше их. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как он
взберется по ней наверх.)»).
«Он должен преодолеть эти предложения, лишь тогда он правильно увидит мир.
О чем невозможно говорить, о том следует молчать».
«То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о
том следует молчать».
На более позднем этапе взгляды Витгенштейна (как они изложены в его книгах «Замечания по
основаниям математики» и «Философские исследования») сохранили некоторые черты,
характерные для «Трактата». Например, как в «Трактате», так и в сочинениях позднего периода
Витгенштейн отрицает универсалии, духовные сущности, типы, логические константы,
бесконечные множества, дихотомию души и тела и все подобные логические и метафизические
аксессуары он предпочитает объекты, конкретные факты, действительно встречающиеся
логические структуры и формы поведения. Однако в последних произведениях понимание
Витгенштейном функций обыденного языка, задач философии и природы значения существенно
отличается от изложения этих проблем в «Трактате»; и именно эти его поздние взгляды оказали
особое влияние на формирование современного анализа обыденного языка.
Как в «Трактате», так и в поздних сочинениях Витгенштейн всецело признает чрезвычайную
сложность обыденного языка. Однако его отношение к этой сложности было на разных этапах
совершенно различным. В «Трактате» Витгенштейн из сложности обыденного языка делал вывод
о необходимости выявления структуры обыденного языка в совершенном языке, в котором все
сложные высказывания с помощью тавтологий сводились бы к элементарным высказываниям,
отображающим атомарные факты. В последних работах он приходит к мысли о том, что попытка
построения такого совершенного языка является бесполезной и ошибочной, и предпочитает
бороться со сложностями обыденного языка путем отдельных прямых атак на конкретные
проблемы в терминах обыденного языка, на котором в конечном счете должно выражаться любое
объяснение. Поэтому, «когда я хочу говорить о языке... я должен говорить на языке повседневной
жизни. Не является ли этот язык слишком грубым и материальным для выражения того, что мы
хотим сказать? Если да, то как можно построить какой-либо другой язык?.. Философия никоим
образом не должна вмешиваться в фактическое употребление языка; она в конечном счете может
только описывать его». Тот вид анализа, который разлагает высказывания на простые элементы,
для некоторых целей может оказаться полезным, однако это не должно побуждать нас думать, что
«разложенная форма» является «более основательной формой», чем неразложенная, поскольку
«можно представить себе людей, имеющих имена для... сочетаний цветов, но не для отдельных
цветов». В действительности атомарные факты ни в коем случае не являются изолируемыми и
соответствующие им элементарные предложения на самом деле невозможно выделить. «Вообще
не имеет смысла безусловно говорить о неразложимых элементах стула», и является что-либо
сложным или нет - зависит от «конкретной языковой игры, в которой мы участвуем». Чистые
тавтологии вряд ли имеют какое-либо фактическое употребление в языке; и хотя высказывания
математики отличаются от обыденных фактических высказываний, они также отличаются друг от
друга и вплетены в множество разнообразных языковых форм. Что же касается языка в целом, то
следует сказать, что он не предназначен для единственной цели отображения действительности
или для высказываний о том, «как обстоят дела», но является средством осуществления
разнообразных потребностей человеческого организма. Он больше похож на ящик с
инструментами, чем на фотопленку. В число образующих его языковых игр входят, между
прочим, «отдача приказаний и повиновение им, описание явлений какого-либо объекта или
измерение последнего, построение объекта по его описанию... сообщение о событиях,
размышление о событиях, формулирование и проверка гипотез, представление результатов
эксперимента в таблицах и диаграммах, сочинение рассказа и чтение его, актерская игра, решение
арифметической задачи, перевод с одного языка на другой, вопросы, благодарности, ругательства,
приветствия, молитвы». Невозможно найти общий признак всех языковых игр. Такие игры
перекрещиваются друг с другом всевозможными способами. Они образуют семейство, а не
индивид, и связываются друг с другом благодаря частичному пересечению, а не однородности.
Исследование языка поэтому представляет собой не единообразную логическую процедуру, а
разностороннее размышление над фактическим языковым опытом, в каждом конкретном случае
приспособленное к рассматриваемой языковой игре.
Изменение, происшедшее во взглядах позднего Витгенштейна на функции обыденного языка,
привело к изменению его взглядов на сущность и задачи философии. Витгенштейн пришел к
выводу, что вопреки его ранним взглядам философские проблемы являются не прямыми
результатами сложности обыденного языка, а результатами особого подхода к языку.
Философских проблем не возникает до тех пор, пока язык используют обычным образом. Так,
например, в обычном рассуждении мы не встречаем трудностей при связывании имен и вещей, но,
как только «философ начинает выявлять само отношение между именем и вещью, уставившись на
находящийся перед ним объект и повторяя его название... бесчисленное количество раз»,
именование начинает казаться странным занятием. Таким образом, «философские проблемы
возникают тогда, когда язык бездельничает". Они встают тогда, «когда язык работает вхолостую, а
не тогда, когда он по-настоящему работает». В силу этого здравая философия наших дней, имея
дело с проблемами традиционной философии, не должна ни «показывать, что тот или иной
конкретный вопрос недопустим, ни отвечать на него»; она должна показать, как, собственно,
можно избежать традиционных философских головоломок. Тем самым философия становится
«борьбой с околдовыванием нашего разума при помощи языка». Ее задача - «вернуть слова от их
метафизического к их обыденному употреблению» «показать мухе выход из мухоловки».
Философ, подобно врачу, который стремится «вылечить нас от болезни», должен вначале
«излечить себя от многих слабостей понимания, прежде чем он сможе прийти к понятиям здравого
человеческого понимания».
В «Трактате» Витгенштейн отождествлял значение элементарного термина с наименованным им
объектом, впоследствии же он с особой энергией выступил против этой точки зрения и стал четко
различать носителя и значение имени. Поэтому, например, «в случае смерти г-на Г. М. говорят о
кончине носителя имени, а не о кончине значения». Ни один термин ничего не означает вне
общего контекста более или менее устоявшихся языковых привычек и конкретных обстоятельств
речевого акта. Осмысленные выражения не возникают внезапно или изолированно: они зависят от
обучения в конкретном социальном окружении и от формирования обычаев. Ни именование, ни
значение не должны быть абсолютно точными, и определенная степень неясности часто является
полезной. Значением термина не является ни особого рода идеально сущий объект, ни образ, ни
ощущение в сознании. Образы часто входят в значение, но образы, ощущения и другие
«внутренние состояния» могут изменяться независимо от значения. Конечно, можно вычислять в
уме но обычно люди сначала научаются делать это на бумаге.
Очевидно, правила языка оказывают существенное влияние на значение терминов, но даже эти
правила не составляют и не выявляют с необходимостью значение термина. Можно хорошо знать
правила и даже наблюдать за человеком, указывающим на конкретный пример означаемого, не
схватывая, однако, того, что означается.
На самом же деле значение термина большей частью определяется его употреблением, или, еще
точнее, употребление термина более важно, чем его значение. Если, например, кто-нибудь говорит
«я здесь», мы должны поставить вопрос: «Как, при каких обстоятельствах употребляется это
предложение?» Такой вопрос достаточен для устранения сомнительных сторон высказываний и
ставит языковое исследование в нормальные условия. Чтобы понять предложение, надо спросить:
«При каких конкретных обстоятельствах фактически употребляется это предложение?» Для очень
большого класса случаев достаточное определение значения дается следующей формулировкой:
«Значением выражения является его употребление в языке». Для нас термин приобретает значение
тогда, когда мы узнаем об его употреблении в языке, а когда мы забываем об употреблении
термина, тогда он «теряет для нас свое значение».
Выражения, относящиеся к познанию, как и большинство других осмысленных выражений, нельзя
свести к одному простому образцу; они имеют очень разнообразные употребления. Сейчас мы
вкратце остановимся на немногочисленных замечаниях Витгенштейна относительно некоторых
наиболее важных употреблений ряда этих терминов, включая и термины, связанные с пониманием
слов, ощущением, видением и предсказанием.
Так как значение в основном определяется употреблением, то критерием познания или подходом к
познанию, состоящему в понимании словесных выражений, является умение применять данное
выражение. Так, например, критерием понимания математического ряда является способность
«продолжить» этот ряд. Понимание слова, конечно, совместимо с некоторыми сомнениями
относительно применения этого слова, и никакие правила словоупотребления не могут
гарантировать понимания. Правила являются вспомогательными знаками. Прежде чем понять,
«что означает следование правилу», нужно сначала научиться «следовать правилу».
Познание, связанное с логикой, как было замечено в «Трактате», определяется употреблением
языка. Важность этого вида познания такова, что многие склонны думать, будто логика является
чем-то высшим, и склонны считать ее предмет чем-то таким, «что не лежит на поверхности», а
занимает «чисто промежуточное положение между пропозициональными знаками и фактами».
Однако действительная значимость логики не связана с такой возвышенностью ее предмета. «Мы
должны придерживаться предмета нашего повседневного мышления». Понятия, с которыми имеет
дело логика, имеют такое же скромное употребление, как и употребление слов «стол», «лампа»,
«дверь». Однако нецелесообразно предпринимать попытки (как это было сделано в «Трактате»)
формализовать логику, поскольку в любом случае нужно учиться употреблению получившихся
форм. Логические структуры, конечно, коренятся в языке, но они ни в коем случае не являются
такими жесткими или простыми, как это предполагалось в «Трактате».
Математика не просто входит вместе с логикой в обширный класс тавтологий (как это было в
«Трактате»); ее следует отличать от логики. Она, как и логика, коренится в языке, но не
отождествляется с логикой и не выводится из нее. Логические доказательства являются общими,
тогда как математические - особенными. Конечно, математические доказательства не являются
фактическими, но они и не являются логическими. Они имеют свой специфический характер,
который нелегко описать. Сомнительно, можно ли вообще говорить о существовании
доказательств относительно тех членов ряда, к которым непосредственно не применялись и не
могут быть тут же применены операции, входящие в рассматриваемое доказательство ; вряд ли
имеет смысл говорить, что даже бог знает ответ на эти вопросы. Вычисление не должно быть
неизменным, однако когда оно становится совершенно беспорядочным, то нельзя больше
говорить о вычислении. Математика, как и логика, не говорит ничего содержательного о мире.
Если вы знаете результаты вычислений, «то нельзя сказать, что вы что-то знаете», так как
«математическое предложение дает лишь некие рамки описания». При других условиях были бы
возможны другие математические и понятийные системы, существенно отличающиеся от
общепринятых. Правильность математического предложения неявно содержится в символах,
однако оправдание системы символов заключено не в самих символах, а в чем-то отличном от
них.
Хотя ощущения человека могут играть существенную роль в его познании, сами ощущения не
являются примерами познания. Причина этого не в том, что ощущений не существует, а просто в
том факте, что в терминах нашего языка мы вряд ли можем разумно говорить о познании своих
собственных ощущений. «Нельзя сказать обо мне, что я знаю, что мне больно», и «обо мне нельзя
сказать, что я приобретаю знание о своих собственных ощущениях». «Я имею их». Попытка
«изучить головную боль, от которой я страдаю в данный момент», не проливает никакого света на
«философскую проблему ощущений».
Мы приобретаем знание об употреблении терминов, обозначающих боль и другие ощущения, на
основе внешних проявлений этих ощущений. При отсутствии этих внешних проявлений вообще
нельзя было бы говорить о боли и других ощущениях. Даже если кто-либо частным образом
придумает себе нечто похожее на название для своих индивидуальных ощущений боли,
применение этих названий не будет иметь «никакого критерия правильности». Посредством
внешних признаков боли другие люди часто могут узнать, что мне больно; то же самое могу
узнать и я о других людях.
То, что обычно называется видением, включает в себя два совершенно отличных друг от друга
употребления термина «видеть». Это отчетливо проявляется, например, в двух следующих
высказываниях: «я вижу это» (сопровождая эти слова рисунком) и «я вижу сходство между этими
двумя лицами». Второе из этих употреблений имеет дело с тем, что можно назвать «видеть как...».
Например, рисунок определенного вида можно видеть либо как «стеклянный куб... либо как
перевернутый открытый ящик... либо как проволочный каркас... либо как три доски, образующие
пространственный угол» ; другой рисунок можно видеть либо как кролика, либо как утку; третий -
либо как клин, либо как геометрическую фигуру, либо как треугольное отверстие; четвертый -
либо как перевернутую, либо как неперевернутую лестницу; пятый - как белый крест, как черный
крест или как двойной крест. Поскольку во всех этих примерах «видения как...» рисунки
оставались неизменными, а менялся лишь способ рассмотрения, постольку возникает искушение
усматривать в «видении как...» интерпретацию. Но «видеть как...» отличается от интерпретации
тем, что оно не допускает ни ошибки, ни проверки.
То, что относится к возможным будущим фактам, таким, например, как «эта книга упадет на
землю, если я ее выпущу»... или «если я суну руку в огонь, то она обгорит», может познаваться
нами с «уверенностью», и подобная уверенность в достаточной степени оправдывается своей
успешностью. Не нужно даже ссылаться на то, что подобные опыты часто имели место в
прошлом, «и то, что перед нами стул, мы не выводим из чувственных данных». Но если
потребуются основания для уверенности, что нечто произойдет в будущем, то высказывание о
том, что определенное событие имело место в прошлом, «мы как раз и назовем основанием для
утверждения о том, что оно будет иметь место и в будущему. Не следует только говорить, что
такое основание «придает появлению события определенную вероятность», так как «сказать, что
это основание придает событию определенную вероятность,- это значит ничего не сказать, кроме
того, что это основание соответствует определенному стандарту достаточных оснований,- но ведь
сам этот стандарт не имеет оснований».
Джон Уиздом из Кембриджа и Гилберт Райл из Оксфорда, подобно Витгенштейну, в ранний
период своей деятельности придерживались других философских воззрений (тех или иных
разновидностей логического атомизма) и только впоследствии вопреки этим воззрениям пришли к
анализу обыденного языка.

5.3.2 Джон Уиздом
Развитие философской мысли Уиздома очень напоминает развитие Витгенштейна, которому
Уиздом, по собственному признанию, очень многим обязан. Оба философа в ранний период своей
деятельности очень сильно тяготели к логическому атомизму и к пониманию языка как образа, и
оба они впоследствии отреклись от этих ранних идей в пользу анализа обыденного языка. Однако
философские взгляды Уиздома в целом менее тесно связаны с анализом языка, чем это имеет
место у Витгенштейна, и манера излагать свои взгляды у Уиздома более систематична и менее
лингвистична, чем манера Витгенштейна.
В своих ранних работах Уиздом рассматривал мир как состоящий из фактов, сводимых к простым
фактам и в конечном счете к элементарным фактам, выявляемым посредством анализа
отображающих их предложений. Материальный анализ рассматривался как научное определение
понятий на едином уровне абстракции, как, например, когда психолог высказывание «я
испытываю благоговейный страх перед Вами» понимает как «я боюсь Вас и в то же время
восхищаюсь Вами». Формальный анализ заключается в логическом разъяснении структуры
высказывания на едином уровне абстракции, как, например, когда логик объясняет, что
высказывание «любая собака опасна» может быть переведено высказыванием «нечто является
собакой и опасно, и не верно, что нечто есть собака и не опасно». Философский анализ от
первоначального уровня абстракции восходит к более глубокому уровню, на котором факты
рассматриваются более непосредственно, когда, например, высказывание «любая нация
вторгалась во Францию» философ анализирует как «любая группа индивидов имеющая общих
предков, общие традиции и правителей, насильственно проникала в страну, населенную
французами". Такой анализ позволяет переходить от более абстрактных к менее абстрактным
предложениям, в результате чего элементы анализирующего становятся более индивидуальными и
менее абстрактными, чем элементы анализируемого. В конечном счете анализ приходит к
конечным «элементам», и тем самым базисные факты, выявляемые менее базисными
предложениями, «выявляются» в базисных предложениях. Базисные факты отображаются как
предложениями, из которых исходит философский анализ, так и/или предложениями, которыми
этот анализ заканчивается. Последние выявляют термины более непосредственно, чем первые,
хотя то, что говорится о фактах в последних, отличается от того, что говорится о фактах в первых.
На поздних стадиях развития взглядов Уиздома исследование языка по-прежнему остается
методом философского анализа, а его целью - понимание действительности. Однако
действительность уже не сводится к фиксированной иерархии фактов, заканчивающейся
элементарными фактами, а исследование языка в свою очередь не сводится к точному
логическому анализу, ведущему к базисным предложениям. Философский анализ заключается в
свободном использовании обыденного языка для разрешения головоломок, возникающих в
результате традиционного использования философского языка. «Философия не только менее
схожа с открытием естественных фактов, как это когда-то предполагали, она и менее схожа с
открытием логических фактов, как это стали предполагать впоследствии; ближе всего она к
литературе». Тот факт, что философские высказывания традиционного типа очень часто приводят
к парадоксам, не означает, однако, что такие высказывания являются неправильными или
бесполезными. Такие высказывания являются точками соприкосновения анализа и гипотезы.
Являясь, конечно, в основном словесными, эти высказывания вскрывают многое из того, что не
является только словесным. Если такие философские суждения, как «ничто в действительности не
является хорошим или плохим» или «сознание есть иллюзия», брать буквально, то они являются
ложными, но они вскрывают глубокие истины, намек на которые можно обнаружить даже в
обыденном языке. Если взять философские высказывания в их чисто логическом смысле, то они -
надоедливые тавтологии, но отвергать их как чистые тавтологии - значит терять понимание,
достигаемое в процессе поисков разрешения связанных с ними парадоксов. Они немного похожи
на высказывания невротика, которыми тот руководствуется, но в которые не вполне верит, и еще
больше похожи на высказывания психически больного, которыми тот не руководствуется и в
которые не верит. Тот вид анализа, который требуется для расшифровки философских
утверждений, является не логическим анализом, а рассказом, в котором простым языком
объясняются факторы, побуждающие нас говорить на что-то «да» или «нет». Философские
утверждения не дают ничего нового но разъясняют известное. «Они выявляют то, что находится в
очевидном, а не позади или вне него». Они похожи на слова человека, который в присутствии
женщины, примеряющей новую шляпку, говорит «Тадж Махал» и тем самым дает ей возможность
увидеть в новом свете то, что она уже видела. Иногда, как в случае некоторых высказываний
Ницше или Иисуса, они резко и прочно изменяют смысл слов и придают языку новые формы.
К наиболее запутанным из всех философских высказываний относятся высказывания, говорящие о

<< Предыдущая

стр. 47
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>