<< Предыдущая

стр. 48
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

том, что мы фактически не знаем прошлого, будущего, материальных объектов и сознания других
людей. И не видно никаких удовлетворительных ответов на философские возражения против
такого рода знания. Нельзя обосновать такое знание ссылкой на аналогию, поскольку мы не
можем иметь восприятий прошлых или будущих событий или материальных объектов, которые
можно по аналогии связывать с нашими восприятиями в настоящий момент (хотя восприятие
зажженных в настоящий момент огней на той стороне улицы может говорить о происходящей там
вечеринке, по аналогии с предыдущим опытом, когда вечеринки на той стороне улицы
сопровождались зажженными огнями). Редукционисты убеждены, что поскольку «знать, что вещь
во всех отношениях выглядит так-то, значит знать, что она такова... постольку сказать «эта вещь
такова» — значит сказать не больше, чем «она выглядит так-то»». Однако скептик может с
полным правом указать на то, что «выглядеть таким-то во всех отношениях» и «быть таким-то» не
одно и то же, и отношение между первым и последующим не является дедуктивным. Скептик
аргументирует далее тем, что «никто... не имеет других оснований сказать, что вещь такова, кроме
тех оснований, которые дают ему возможность сказать, что в данный момент времени и в данном
месте она ему такой кажется. Следовательно, никто не может... для своих высказываний о том,
каковы вещи, иметь такие основания, которые имеет и кто-то другой... Поэтому никто не имеет
для своих высказываний о том, каковы вещи, всех оснований, какие он мог бы иметь. Поэтому
никто... в действительности не знает, какова вещь». Но, аргументируя подобным образом, скептик
противоречит самому себе: поскольку познание сознания других людей невозможно, то их
основания для высказываний нельзя считать основаниями, которые мы могли бы иметь.
С парадоксом познания дело обстоит примерно так же, как и со всеми остальными философскими
парадоксами, а именно следующим образом. В обыденном смысле термина «знать» мы, конечно,
знаем прошлое, будущее, вещи и сознание других людей; отрицание этого есть либо ошибка, либо
грубое искажение языка. Однако существует логический смысл термина «знать», и в этом смысле
мы не знаем и не можем знать ничего, кроме непосредственного данного, если, конечно, можно
говорить, что мы знаем хотя бы это. Мы никогда не можем непосредственно постичь того, чего
уже или еще нет, мы никогда не можем непосредственно постичь вещи в отрыве от их
проявлений, и мы никогда не можем знать сознание других людей так, как они знают его сами.
Невозможность такого знания есть факт логики. Однако следует очень осторожно относиться к
слишком легким решениям гносеологических проблем. Логический подход вскрывает нечто
скрытое в обыденном подходе, а анализ обыденного употребления слов дает некоторые основания
для логического подхода. Мы только начинаем постигать действительность, когда перед нами
разворачивается целый клубок соображений, заставляющих нас то соглашаться со скептиком, то
не соглашаться с ним.
Помимо трудностей, общих для проблемы познания сознания других людей и проблемы познания
событий прошлого и будущего, а также материальных объектов, первая проблема имеет еще
особую трудность, состоящую в том, что, в то время как никто не может непосредственно
постигать прошлое, будущее или материальные объекты, о всяком чужом сознании кто-то знает
лучше, чем я сам. Поэтому здесь особенно убедителен аргумент скептика, утверждающий, что я не
могу иметь всех, вообще говоря, возможных сведений о сознании другого человека. Даже
телепатия не могла бы преодолеть этого барьера, поскольку ощущения, полученные с помощью
телепатии, все еще являются моими ощущениями. Таким образом, хотя в обыденном смысле слова
мы, конечно, знаем сознание других людей (и было бы абсурдом отрицать этот факт) и хотя
телепатия может дать нам знание сознания других людей, «сравнимое с нашим собственным
знанием в памяти», существует такой смысл слова «знать», в котором знание о сознании других
людей необходимым образом исключается. Это соображение может в конечном счете отражать
реальное «одиночество, которому мы можем нанести поражение, но которое мы не можем
победить... конфликт в человеческом сердце, которое страшится чуждости других людей, но в то
же время нуждается в ней».

5.3.3 Гилберт Райл
Хотя Райл в ранний период своего творчества в отличие от Витгенштейна и Рассела не создал
значительных работ, по своей философской направленности резко отличающихся от его более
поздних произведений, его философская мысль прошла ряд этапов, прежде чем достигнуть той
формы, которой он достаточно последовательно придерживается в большинстве своих
философских работ. Самым ранним этапом был этап аристотелизма, обусловленный его учебой в
Оксфорде. Второй этап, более или менее близкий к феноменологии, нашел свое отражение в
статье под названием «Феноменология», в которой Райл признает, что феноменологи правы в том,
что они рассматривают философские высказывания как априорные, а феноменологию
рассматривают как часть философии. Возможно, что как раз свой ранний аристотелизм и
пристрастие к феноменологии и имеет в виду Райл, когда он впоследствии в книге «Понятие
сознания» писал: «Допущения, против которых я восстаю с особым пылом — это допущения,
жертвой которых когда-то был я сам». Третий этап состоит в принятии теории языка как образа,
родственной до некоторой степени теории «Логико-философского трактата» Витгенштейна. Этот
этап представлен в ранней статье «Отрицание», где Райл рассматривает предложения как
соответствующие фактам, включая и «отрицательные факты», в следующей статье «Существуют
ли высказывания?», где Райл заявляет, «что существует отношение между грамматической
структурой предложения и логической структурой фактов выражаемой предложением», а также в
статье «Систематически ошибочные выражения», где он, хотя и склонен в целом отвергать теорию
языка как образа, считает, что функция разъясняющих предложений состоит в том, чтобы выявить
«реальную форму факта... в новой форме слов». Отсюда начинается его движение в сторону
анализа обыденного языка.
Райл заявил, что он вынужден согласиться с тем, что задачей философии является «нахождение в
лингвистических идиомах истоков устойчивых неверных конструкций и абсурдных теорий».
Отличая (подобно Фреге и Расселу) синтаксическую форму выражения от формы изображаемых
им фактов, Райл доказывает, что очень многие выражения повседневной жизни благодаря своей
грамматической форме «систематически вводят в заблуждение». Например, только потому, что
предложение типа «М-р Пиквик — вымысел» грамматически аналогично предложению «Г-н
Мензис — государственный деятель», мы склонны прочитывать это первое предложение таким
образом, словно оно является описанием человека — человека, обладающего свойством быть
вымышленным. Однако на самом деле в этом предложении говорится не о вымышленном
человеке м-ре Пиквике, обладающем странными свойствами, но о реальном человеке Диккенсе
или о реальной книге «Записки м-ра Пиквика». Как это доказать, если это не очевидно
непосредственно? Если бы предложение «М-р Пиквик — вымысел» сообщало нечто о человеке по
имени «м-р Пиквик», то оно предполагало бы такие суждения, как «М-р Пиквик родился в таком-
то году», — следствия, которые действительно противоречат первоначальному утверждению.
Более общее заключение, к которому приходит Райл, таково: парадоксы и антиномии с
очевидностью свидетельствуют, что некое выражение систематически вводит насв заблуждение.
Райл охотно признает, что выражения типа «х есть вымысел» не вводят нас в заблуждение в
повседневной жизни. Но метафизики, особо интересующиеся «структурой фактов» или
«категориями бытия», разрабатывают свои малоадекватные, с точки зрения Райла, теории, идя на
поводу у грамматической формы предложений. Они приходят к выводу о существовании
универсалий, поскольку ошибочно полагают, будто предложение «Пунктуальность —
добродетель» грамматически аналогично предложению «Юм — философ», т. е. что
«пунктуальность» является именем, так же, как «Юм». Или, далее, исходя только из того, что
можно сказать: «Идея взять отпуск только что пришла мне в голову», философы заключают о
существовании некой сущности — «идеи», которая называется в выражении «идея взять отпуск».
С тем, чтобы избежать обманчивых «подсказок» повседневной речи, философ должен научиться
переформулировать предложения (в духе Расселовой теории дескрипций, которая для Райла была
«парадигмой философии») таким образом, чтобы четко выявить «форму фактов, которую
исследует философия». «Философский анализ», полагал он, имеет своим результатом
переформулировку предложений. Райл считал, что философия имеет одновременно и
терапевтическую, и положительную задачу — открытие «реальной формы фактов». Работа
«Выражения, систематически вводящие в заблуждения» принадлежит к первому
витгенштейнианскому периоду, — периоду, который завершился статьей Уиздома «Логические
конструкции».
Философские взгляды Райла сохраняют элементы аристотелизма в своем акцентировании
индивидуальных объектов и в ряде моментов своей трактовки логики. Они также обнаруживают
влияние феноменологии и взглядов Фреге как в подчеркивании априорного характера
философских высказываний, так и в приверженности к анализу понятий, противопоставленному
чисто лингвистическому анализу, а также — косвенно — в предпочтении анализа правил
использования простому анализу обыденного словоупотребления. Взгляды Райла сохраняют
также б?льшую близость к философии «Логико-философского трактата», особенно к учению о
показывании, чем взгляды некоторых других представителей философии обыденного языка.
Однако в основном они близки к философии обыденного языка.
Две его работы особенно важны для понимания книги «Понятие сознания»: «Категории» (1937) и
инаугурационная лекция «Философские аргументы» (1945). В «Категориях» Райл, по его мнению,
сумел дать такое определение «категории», которое сохраняет все ценное, что было у Аристотеля
и Канта, и (в отличие от этих философов) прокладывает четкий путь к доказательству того, что два
выражения принадлежат к разным категориям. Рассмотрим неполное, хотя и характерное,
выражение («рамочное предложение») «...лежит в постели». В данном случае, доказывает Райл,
мы вполне можем вставить вместо пропуска «Джонс» или «Сократ», но не «воскресенье». Это
достаточно доказывает, что «Джонс» относится к иной категории, нежели «воскресенье»16. Это
еще не доказывает, однако, что «Джонс» и «Сократ» принадлежат к одной и той же категории;
ведь возможны другие рамочные предложения, в которые можно вставить «Джонс», но не
«Сократ». Так, хотя в рамочное предложение «...читал Аристотеля» можно вставить «он» или
«автор этой книги», эти последние тем не менее относятся к разным категориям; ведь в рамочное
предложение «...не написал ни одной книги» можно вставить «он», но не «автор этой книги».
В такого рода случаях, полагает Райл, возникающая в результате неправильного завершения
рамочного предложения бессмыслица очевидна; не очевидно, напротив, что мы впадем в
антиномии и противоречия, если заполним пробел в «...является ложным» фразой:
«Высказывание, которое я сейчас делаю». Такие не очевидные бессмыслицы интересны с
философской точки зрения. Действительно, полагает Райл, философы систематически приходят к
различению категорий только потому, что они наталкиваются на неожиданные антиномии; а
впоследствии они продолжают искать скрытые антиномии в случаях, когда они подозревают, что
имеется неявное различие между категориями.
Две общие черты статьи «Категории» важны для понимания философской позиции Райла. Во-
первых, хотя Райл повсюду говорит о «выражениях», он не признает, что какое-либо полагание
или понятие можно охарактеризовать как «бессмысленное», — ведь он считает, что не занимается
филологическим исследованием; он сообщает нам нечто о «природе вещей» или, по крайней мере,
о «понятиях». Он настойчиво подчеркивал это. Многие критики, в других отношениях
сочувствующие его творчеству, сожалеют, что он обманчиво выразил свои заключения
«материальным», а не «формальным» образом. Во-вторых, различение категорий, с точки зрения
Райла, предполагает философскую аргументацию, т. е. логическое рассуждение: на этот момент,
по его мнению, не обратили внимания те, кто определяет философию как «анализ».
Философские аргументы, по словам Райла, не являются ни индукциями, ни доказательствами;
философ имеет собственные методы рассуждения, наиболее характерный из которых — reductio
ad absurdum. «Выводя из предложения или комплекса предложений заключения, которые не
согласуются ни друг с другом, ни с первоначальными предложениями», философ демонстрирует
«бессмысленность» обсуждаемого предложения или комплекса предложений. Райл не считает, что
философские аргументы носят чисто деструктивный характер. Reductio ad absurdum действует как
сито, — или, если воспользоваться другой метафорой, определяя границы, где возникает
бессмысленность, этот метод позволяет очертить действительную область применения
предложения.
Каждое предложение, говорит Райл, обладает определенными «логическими возможностями». Как
правило, мы осознаем только ограниченное число логических возможностей употребляемых
предложений, а потому лишь «частично улавливаем» их значение. И все же мы можем
употреблять предложения типа «3х3= 9» или «Лондон расположен севернее Брайтона», не впадая
в те арифметические или географические ошибки, которые с очевидностью показывали бы, что мы
не понимаем, что говорим; даже если мы не можем сформулировать правила, которые
регламентируют употребление этих предложений, мы по крайней мере умеем практически
употребить их при обычных обстоятельствах. Иначе, полагает Райл, у философа не было бы
отправной точки.
Если предложения имеют нечто общее, то иногда удобно, по мнению Райла, суммировать это
общее как «понятие». Так, например, из совокупности предложений типа «Джонс ведет себя
разумно», «Браун рассуждает разумно» мы могли бы вычленить «понятие разумности». В своих
ранних сочинениях Мур предполагал, что понятия являются строительными блоками, из которых
собираются предложения; вопреки Муру, Райл доказывает, что понятие есть просто удобная
аббревиатура для «семейства» предложений. Поэтому, когда Райл говорит о «логических
возможностях понятия», надо понимать, что он подразумевает краткий способ указать на
логические возможности всех тех предложений, которые сходны благодаря наличию у них
некоторого общего фактора.
Хотя философы всегда занимались философским исследованием наряду с другого рода
исследованиями, все же, по Райлу, лишь введенное Расселом «различие между истинностью и
ложностью, с одной стороны, и бессмысленностью — с другой», впервые пролило свет на
современное понимание специфического характера философского исследования. Научное
исследование интересуется различием между истинностью и ложностью; философское —
различием между смыслом и бессмыслицей. Попытка отождествить в свете этого различия
значение высказывания со способом его проверки оказалась неудачной (попытка отождествить
«значение законоподобного высказывания» с «методом его применения» могла бы быть более
успешной), но использование указанного различия в теории проверяемости помогло выявить
разнообразие типов высказываний. В терминах этого различия философ может набросать
географию понятий. Его методом в основном является метод, который «из высказывания...
выводит следствия, несовместимые друг с другом или с исходным высказыванием». Практическое
применение этого метода можно наблюдать уже в диалоге Платона «Парменид», где, не пользуясь
понятиями типов или категорий, Платон использует этот метод как раз таким образом, который
ведет к теории типов и категорий. Несмотря на то что методы философии — преимущественно
негативны, они дают положительные результаты, указывая границы очищенных понятий, «уясняя
логическую мощь идей... методически определяя и проверяя правила точного употребления
понятий». Достигая положительных результатов негативными средствами, эти методы похожи на
процессы молотьбы или на испытание прочности металлов посредством деформации о. Однако
работа философа не совпадает с работой логика - хотя некоторые философы в то же время
являются и логиками,- так как в отличие от выводов логика философские аргументы никогда не
могут стать доказательствами и не предназначены быть ими. В отличие от доказательств они не
имеют посылок. В той мере, в какой работа философа является позитивной, она схожа с усилиями
хирурга описать студентам свои действия и затем проконтролировать свои описания путем
медленных повторений своих действий. Работа философа не может быть фрагментарной,
поскольку «внешние отношения, а не внутреннее устройство того, что может быть высказано,
порождают логические затруднения». Тот аспект языка, которым интересуется философ при
анализе понятий, — это не просто употребление слов, исследование чего в основном составляет
проблему филологии, но использование языка, вопрос о том, для чего используется язык, и этот
аспект языка требует логического исследования. Тот факт, что философы в основном
интересуются более или менее стандартным употреблением терминов, не означает, что они
вообще не имеют дела со специальными терминами. Однако философы формулируют свои
собственные выводы преимущественно на обыденном языке.
Книга «Понятие сознания» (1949) посвящена анализу логических возможностей «ментальных
понятий». В повседневной жизни, полагает Райл, мы свободно оперируем такими понятиями: мы
знаем, например, как решить, разумен или глуп Джонс, шутит ли он или размышляет над какой-то
проблемой. Но мы испытываем замешательство, когда пытаемся понять, к какой категории
принадлежат такие выражения, т. е. каковы логические возможности предложений, в которые они
входят. Чтобы решить эту задачу, считает Райл, мы должны составить «карту» различных
ментальных понятий и определить таким образом их географическое положение в мире понятий,
— другими словами, определить границы их применения.
Прежде всего, однако, необходимо разрушить миф: «официальный», или картезианский, миф,
предполагающий, что выражения о ментальном поведении указывают на странную сущность,
«сознание» или «душу», которая отличается от тела, поскольку является приватной,
непространственной, познаваемой исключительно посредством интроспекции. Признавая, что
такие слова, как «разум», не являются именами сущностей, подчиняющихся механическим
законам, философы заключили, утверждает Райл, чтс они должны быть именами сущностей,
подчиняющихся немеханическим духовным законам. На самом же деле считать их именами какой
бы то ни было сущности — значит совершать «категориальную ошибку». Функцией слова
«разум» является описание человеческого поведения, а не именова ние некой сущности. Согласно
Декарту и последовавшим по его стопам эпистемологам, человеческое существо состоит из двух
отдельных сущностей — сознания и тела, призрака и машины. Приняв эту точку зрения,
эпистемологи сразу же сталкиваются со множеством проблем: как нематериальный дух может
влиять на действия материального тела? Как может дух видеть из машины окружающий мир? На
такого рода вопросы, полагал Райл, невозможно ответить. И все же не надо пытаться избежать их,
как это делают идеалист (который утверждает, что человек есть призрак) и материалист
(утверждающий, что человек есть машина). Человеческое существо не является ни призраком, ни
машиной, ни призраком в машине; оно есть человеческое существо, которое ведет себя то
разумно, то неразумно, то замечает вещи, то упускает их из виду, иногда действует, иногда
бездействует. «Незачем принижать человека до машины, — пишет Райл, — отрицая, что он —
призрак в машине. Он может, в конце концов, быть видом животного, именно высшим
млекопитающим. Надо все же отважиться на рискованный шаг и предположить, что он —
человек».
Философы полагают, что «прикладывать разум» — значит «теоретизировать» или «открывать
истину». Поскольку человек размышляет обычно наедине с собой — эту особенность мы усвоили
в детстве, — легко заключить, что всякое применение разума происходит в тайном, личном мире.
На самом же деле, доказывает Райл, теоретизирование есть лишь вид разумного поведения, — он
называет этот вид поведения «знать, что». Разумное действие по большей части означает «знание,
как» довести некое действие до его логического завершения, «знание, как» играть в игру, говорить
по-французски или строить дом, — а такое знание сильно отличается от теоретизирования об
играх, о разговоре на каком-то языке или о строительстве дома. И впрямь, попытавшись
утверждать, что практика может быть разумна только в том случае, если ей предшествовало
разумное рассуждение, мы сразу же ввергнемся, доказывает Райл, в дурную бесконечность. Ведь
если у нас были бы основания считать, что разумной игре в крикет должна предшествовать
разумная теория крикета, то можно было бы сказать также, что разумной теории должна, в свою
очередь, предшествовать теория о теории и т. д. ad infinitum. На каком-то этапе — а почему не
сразу? — мы понимаем, что форма деятельности разумна независимо от того, предшествует ли ей
что-то или не предшествует ничего.
Но можно возразить, что мы не можем считать поступок разумным на основании одного только
наблюдения, поскольку, казалось бы, разумный поступок может быть просто счастливой
случайностью. Даже слабейший шахматист делает иногда поистине грандиозный ход. Поэтому,
признает Райл, для того чтобы определить, действительно ли «разумен» конкретный поступок, мы
должны «посмотреть вокруг». Однако «осмотр» не означает, что мы пытаемся проникнуть в некий
загадочный разумный ментальный процесс — который, действительно, мы считаем совершенно
недоступным.
Скорее мы исследуем общие способности и склонности действующего лица. Делает ли шахматист
подобные ходы в сходных ситуациях? Может ли он оценить такие ходы, когда их делают другие?
Может ли он объяснить нам, почему сделал этот ход? Если на такого рода вопросы можно
ответить утвердительно, то данный шахматист «знает, как» играть в шахматы.
Главный интерес философского исследования составляют не слова, поскольку слова меняются от
одного языка к другому, и не предложения, так как сказать, что предложение имеет употребление,
по меньшей мере сомнительно. Этот интерес составляют термины, то есть элементы, общие для
множества высказываний. «Значить» — это не то же самое, что «заключать в себе», и то, что
высказывание «означает, не равняется какому-либо или даже всем следствиям, выводимым из
этого высказывания... Выводить - не значит переводить». Еще менее может отождествляться
значение термина с тем, что предположительно именуется этим термином. Чтобы избежать
искушения принять такую точку зрения вместе с вытекающими из нее затруднениями
относительно универсалий, было бы лучше говорить не о значении выражения, а о «правилах

<< Предыдущая

стр. 48
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>