<< Предыдущая

стр. 5
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

из этих языков — своей историей, то отсюда следует, что все изменения в жизни языка могут
исходить только от говорящих индивидов.
Осознание этих фактов позволило довести до большого совершенства специальные
лингвистические приемы исследования (в особенности реконструкции, изучение форм языка). В то
же время слабыми сторонами концепции явились:

• раздробление системы языка на море "атомарных" фактов — звуков, словоформ и т.д.;
• преувеличение роли индивидуальной психологии и индивидуальной речи, в силу чего
единственной подлинной языковой реальностью стала признаваться речь индивида; и, главное,
• постоянное удвоение предмета исследования: с одной стороны, язык, с другой — психика (звук
и "психическое представление звука", значение и "психическое представление значения" и
т.д.);
Брентано полагает, что избежать этого немыслимого умножения можно только одним способом —
отрицанием того, что акт сознания нашего сознания звука отличается от акта сознания звука.
Однако пытаться наблюдать акт сознания — значит пытаться сделать его «первичным объектом»
еще одного акта (ведь, говоря о наблюдении, мы предполагаем различие между наблюдателем и
наблюдаемым), а это невозможно, и здесь Брентано безоговорочно согласен с Контом.
Таким образом, мы имеем дело с важным различием между психологией и любым другим
эмпирическим исследованием: в психологии мы «воспринимаем» (в Брентановом смысле этого
слова), а в других науках — «наблюдаем». Может показаться, будто преимущество на стороне
последних. Но Брентано категорически отрицает это. Естествоиспытатель — здесь Брентано
согласен с Локком — не имеет прямого доступа к тем естественным объектам, что пытается
описать, и все, что он говорит об их «действительной природе», остается лишь предположением,
основанным на восприятии «явлений» этих объектов. Он может «наблюдать» звуки, цвета и т. п.,
но никогда не «воспринимает» физический объект сам по себе, иными словами — не может прямо
и непосредственно сознавать его. Напротив, психолог, согласно Брентано, непосредственно и
прямо схватывает реальности, составляющие предмет его исследований; каждый акт сознания
воспринимает сам себя непосредственно как свой «вторичный объект» — не как «явление», не как
нечто, из чего приходится заключать о действительном характере ментального акта, но таким,
каков он есть в действительности. Вот почему для Брентано, как и для Юма, психология — первая
среди наук: оба они принимали картезианский тезис, согласно которому наше знание о
собственном сознании является прямым и достоверным, в отличие от знания о любой другой
вещи[12].
Но Брентано отделил себя от Декартово-Локковой традиции и внес собственный вклад в
движение к объективности благодаря своему определению «психического», или «ментального».
По мнению Локка, типичный ментальный феномен есть «идея» и наш опыт неизбежно ограничен
«идеями». Поэтому если бы жесткие эмпиристы стали утверждать, что возможно лишь опытное
знание, то отсюда следовало бы, видимо, что все, что мы можем знать, должно быть
«ментальным». Различие между ментальным и не ментальным, на котором Брентано упорно
настаивал ради возможности обосновать бессмертие души, было бы полностью отвергнуто
любым радикальным приверженцем «точки зрения эмпиризма».
Брентано надеялся разорвать эту цепочку рассуждения, отрицая предварительную посылку о
тождестве ментального и идеи. Характерная черта «психического феномена», доказывает
Брентано, состоит в том, что он «указывает на некий объект», или «относится к некоему
содержанию», — эти выражения он рассматривает как синонимы. Значит, ментальное есть «акт»,
не ментальное же, напротив, совершенно не способно «указывать» или «иметь содержание». Вот
те муки, в которых рождались теории значения — как интенционалистские, так и
референциальные.
Поскольку физические «явления», по мнению Брентано, всего лишь суть «знаки» вещей, но не
сами вещи, то они не могут служить источником достоверного, фактического знания о вещах и
самой действительности. Действительности Брентано противопоставляет мир явлений
(физических и психических), а причинная связь действительного мира и мира явлений выражается
в том, что мир явлений состоит из «знаков» предметов действительности. Эта семиотическая
точка зрения и семантический характер отношения двух миров является существенной
компонентой методологии Брентано, повлиявшей на реформирование традиционной логики.
Брентано не определяет непосредственно ни психических явлений, ни физических, но
единственно, называя коннотационные признаки тех и других, стремится выяснить их различия и
специфику. Так, Брентано говорит, что психическим явлениям сопутствует интенциональность,
т.е. направленность к предметам представления, что только психические явления представляют
собой предмет «внутреннего опыта», что они экзистируют как единство (immer als Einheit) ,
отличаются непосредственным (direkt) переживанием, неизменностью (Untruglichkeit),
очевидностью (Evidenz) и кроме того реальны (wirkliche)[13].
Другой рудимент аналитических дискуссий содержится в его трактовке примера Юма.
«Экзистенциальное» суждение — суждение формы х существует — содержит, по его мнению,
только одну идею х, а не две идеи (х и существование), связанных вместе неким отношением.
Пока что это показывает лишь, что иногда суждение имеет своим объектом единственную идею, и
поэтому множественность объектов суждения не может быть его определяющей характеристикой.
Но Брентано идет дальше. Каждое простое суждение, говорит он, можно свести к
экзистенциальной форме. Суждение «некоторые деревья зелены» всего лишь утверждает — а
суждение «никакие деревья не зелены» всего лишь отрицает, — что зеленые деревья
существуют. Содержание этих суждений, заключает он, составляют те самые «зеленые деревья»,
которые мы можем представлять как идею. Различие между суждением и представлением состоит
не в объекте, но исключительно в способе, каким мы его представляем: формулировать суждение
— значит утверждать или отрицать объект, представлять — значит просто иметь его перед собой.
Это рассуждение — очевидная предтеча как логико-позитивистского редукционизма, так и его
критики Куайном, а также различения между интенсиональным и экстенсиональным подходом и
вообще всех тем, связанных с требованием онтологической нейтральности.
Что касается последнего, то это разгорающееся пламя особенно усердно раздувал ученик Брентано
Алексиус Мейнонг при помощи таких полезных вещей, как круглый квадрат и золотая гора.
Некоторые (но лишь некоторые) предметы Мейнонг характеризует как «существующие». Так,
например, зеленый лист существует. Другие предметы он считает «реальными», хотя и
несуществующими. Различие между красным и зеленым, например, есть «реальное» различие,
но оно не «существует» в том смысле, в каком существуют красная книга и красный лист. В самом
деле, полагает Мейнонг, никакие «предметы высшего порядка» — предметы, которые
представляют собой отношения между существованиями — нельзя назвать существующими в
собственном смысле слова. Число два не существует, хотя оно реально. Все «реальные
несуществующие» Мейнонг называет «логически существующими».
Разделение предметов на существующие и логически существующие, по мнению Мейнонга, не
исчерпывает всех возможностей. Ведь некоторые предметы — например, круглый квадрат — не
являются ни существующими, ни логически существующими; они «вне бытия». Но они все же
«предметы». Необоснованная благожелательность по отношению к действительному, полагает
Мейнонг, подталкивает нас к неверному предположению, будто все предметы должны быть
действительными в том смысле слова, в каком действительны зеленые листья, и от такого
вульгарного простодушия философ обязан отказаться.
Из различий между «предметами» особенно важно одно — различие между «объективами» и
предметами, которые таковыми не являются («чистыми предметами».) Чистый предмет —
золотая гора, например, — может существовать или не существовать; но бессмысленно было бы
утверждать, что такой предмет является (либо не является) «фактом» или «событием». Напротив,
об «объективе» — например, о существовании золотых гор — невозможно осмысленно
утверждать, что он существует (хотя как «предмет высшего порядка» он действительно
«логически существует»), но он либо есть факт, либо не есть факт.
Легче всего понять природу «объектива», размышляет Мейнонг, если представить его как
значение предложения — не как то, что выражает предложение, не как ментальный акт, который
его производит, но как то, о чем оно сообщает. Так, если мы спросим: «О чем сообщает
предложение "золотая гора не существует"?», то, вероятнее всего, получим ответ: «О "золотой
горе"». И этот ответ, как считает Мейнонг, вполне понятен. Именно потому, что он понятен, мы
склонны заключить, что имеются только «чистые предметы» и именно на них указывают
предложения и отдельные слова. Но пока мы не прояснили разницу между выражением «золотые
горы» и предложением «золотые горы не существуют», мы должны, чтобы понять их различие,
признать, что наше предложение сообщает о не-существовании золотых гор, а не просто о
золотых горах, — стало быть, что «объективы» отличаются от «чистых предметов».
Так начиналось развитие далеко идущих следствий произведенного Брентано анализа опыта.
Г.Шпигельберг пишет об этом довольно откровенно:
"Философская вселенная Брентано была фундаментально простой, и он стремился к тому, чтобы
она таковой и оставалась. Она состояла из психических и физических феноменов плюс из
Божественного Бытия, к признанию которого его склоняла философская теология. Таким образом,
Брентано питал стойкое отвращение к любым попыткам «умножения сущностей», столь
распространенным в средневековой схоластике, а также в современной спекулятивной
философии. Поэтому он энергично возражал против придания самостоятельного бытийного
статуса таким не-психологическими феноменам или «нереальным сущностям» («irrealia»), как
содержания мышления, положения дел, отношения, универсалии, идеалы, ценности и нормы. Он
ограничивался исключительно признанием существования, относящегося к области «res», т.е.
реальных вещей и реальных мыслящих существ. Универсалии, бытие и небытие, возможность и
необходимость могли бы существовать только в качестве мыслей таких реальных мыслящих
существ. Систематическая критика языка должна была представить все термины, которые на
первый взгляд утверждали самостоятельное существование таких сущностей, в качестве своего
рода синкатегорематических выражений, вроде союзов и частиц или аффиксов, которые могут
осмысленно употребляться только в комбинации с именами. В данном случае речь идет об именах
лиц, мыслящих эти сущности. Иными словами, референты обыденных или философских
выражений, которые не указывают на физические и психические объекты, следовало бы считать
просто «entia rationis» или фиктивными сущностями. Этот «реизм» смягчался лишь тем фактом,
что Брентано, в своем вполне определенном противостоянии номинализму, утверждал, что все
мысли относительно реального могли бы быть выражены только при помощи универсалий и что в
действительности наш опыт показывает нам только то, что является универсальным. Помимо
Брентано, этого учения в известной степени придерживался также и Бертран Рассел.
Довольно сложно определить мотивы, которыми Брентано руководствовался, придерживаясь
подобного рода экономии, особенно в поздний период своего творчества. Вполне вероятно, что
некоторые выводы его наиболее одаренных учеников, вроде Штумпфа, Мейнонга и Гуссерля
заставили его во все возрастающей степени сопротивляться принятию новых и сложных
феноменов. В особенности Gegendstandstheorie* Мейнонга и феноменология Гуссерля, – вероятно,
он не видел различия между ними, – казались ему совершенной фантастикой, если только не
полной изменой по отношению к его научным устремлениям. Этот отказ выйти за пределы
физических и психических феноменов, сочетавшийся с усилиями истолковать по-новому поиск
заменителей для «фиктивных сущностей», показывает границы эмпиризма Брентано и, как это
было подмечено поздними феноменологами, границы его феноменологической установки. Однако
это никоим образом не умаляет его фундаментальный вклад в развитие феноменологической
философии. Этот вклад может быть резюмирован в следующих отношениях:


?. расширение традиционного эмпиризма благодаря признанию прежде не замечавшихся
или игнорировавшихся видов опыта, включая даже некоторые не-индуктивные усмотрения
сущностных структур и отношений эмпирических данных;
?. развитие новой описательной психологии;
?. открытие отношения интенциональности;
?. описание аналогии самоочевидности в этике."[14]


Все сказанное здесь о феноменологии можно, без сомнения, применить в отношении Брентано и к
аналитической философии — и это наличие общего источника, вероятно, представляет надежный
tertium comparationis для их дальнейшего сопоставления, которое еще только начинается
(см. гл. 13). Более того, этими двумя направлениями не ограничивается количество струй, бьющих
из этого ключа. Так, Ингарден был убежден в наличии содержательных параллелей между
аналитической философией и гештальтпсихологией[15]; последняя не случайно возникла именно в
Граце. (Келера, Коффку и других гештальтистов включил и Барри Смит в одну из тех загадочных
карт влияний, которые он так любит рисовать и одну из которых он выполнил для Брентано, но
количество связей там так велико и запутанно, что сложно разобраться, кого с чем лучше
сравнивать. А впрочем, так оно действительно и есть.)
Ингарден писал: "Брентано был достаточно загадочной фигурой. До сегодняшнего дня
определенно не известно, заключалась ли его роль в философии в том, что он ввел в европейскую
философию какие-то существенно новые, важные идеи, или же, пожалуй, в том, что, будучи
выдающейся личностью, воздействовал на ряд крупных ученых и таким образом вызвал
отдельную линию исследований и взглядов в общем течении современной европейской мысли."[16]



1.2 Логико-семантические идеи Г.Фреге
Аналитическая философия возникла на волне интереса к формальной логике, которая,
обогатившись новыми методами, с середины XIX века начинает бурно развиваться[17]. К этому
необходимо добавить, что влияние логики не ограничивалось лишь аналитической философией;
во второй половине XIX века представители всех философских направлений от позитивистов до
неогегельянцев писали “логические исследования”, на этой же волне возникла и феноменология
Гуссерля. Исключительное внимание к логике на рубеже веков трудно обосновать лишь ссылкой
на то, что логика является философской наукой. Скорее, объяснение этому надо искать в ее
взаимодействии с теми отраслями знания, которые выходили за рамки философского. И здесь
особую роль сыграли психология и математика. Появление психологии стимулировало развитие
логической мысли в том отношении, что с привнесением в философию позитивного
естественнонаучного духа возникала иллюзия, что теория познания обретет наконец так
недостающие ей прочные основания, и в этом отношении психологическое объяснение логики,
как ядра теории познания, должно было сыграть свою ведущую роль. Цель психологизации, по
существу, сводилась к стремлению объяснить логические структуры естественными процессами,
протекающими в индивидуальном человеческом сознании, а не способностями
трансцендентального субъекта или самоопределением объективного духа. Однако психологизация
не приводила к позитивному расширению границ логики как науки, с точки зрения содержания
она все так же понималась, по словам Канта, “вполне законченной и завершенной”. И, несмотря на
то, что рефлексия над основаниями логики не раз приводила к радикальному изменению
философских установок, в данном случае был дан фальстарт. Психологическое обоснование не
принесло ощутимой пользы, прочный фундамент так и не был заложен, а позитивное расширение
границ логического ограничилось разработкой субъективных условий применения тех
объективных законов и норм, которые и так давно были известны.
Иное дело воздействие математики на логику, не только расширившее границы формальной
логики, но и совершившее подлинную революцию как в понимании природы логического, так и в
понимании перспектив применения философских методов. Последнее обстоятельство позволило
Б.Расселу сказать, что формальная логика с середины XIX века каждые десять лет создает больше,
чем было создано за весь период от Аристотеля до Лейбница[18]. Математизация логики – процесс
прямо противоположный ее психологизации и, пожалуй, характеризует одну из наиболее
интересных коллизий в развитии науки.
В ряду известных философов и логиков конца XIX — начала XX века Г.Фреге занимает особое
место. Его роль в современной логике, которую он в значительной степени создал, сравнима разве
что с ролью Аристотеля в логике традиционной. Фреге, в частности, заложил основы той области
знания, которая получила название оснований математики, впервые отчетливо связав проблему
формального единства содержания математики с принятыми в ней способами рассуждения и
заложив тем самым, основы теории формальных систем. Это стало возможным только потому, что
им была осуществлена одна из первых аксиоматизаций логики высказываний и логики
предикатов, причем последняя фактически впервые появилась в его трудах. Г.Фреге заложил
основы логической семантики, отделив в логической теории средства выражения (синтаксис) от
того, что они обозначают. Наконец, он выдвинул программу прояснения основных понятий
математики, которую и попытался осуществить с помощью процедуры сведения математики к
логике, реализуя одну из возможных методик прояснения специфики математического знания.
Совокупность результатов, достигнутых им в логике, предполагала совершенно определенный
концептуальный сдвиг, который отражает влияние Фреге на развитие современной мысли в целом.
На чем же основан этот концептуальный сдвиг? Он основан на новом понимании роли языка,
который начинает рассматриваться как исчисление, аналогичное математическим теориям[19].



1.2.1. Значение и смысл имен собственных
Семантика занимается концептуальным исследованием значений языковых выражений. Одним
из ее центральных понятий является понятие имени. Фреге принадлежит заслуга такого уточнения
этого термина, которое позволило ему стать одним из основных понятий математической логики.
В основе классической концепции имен собственных, сформулированной Фреге, лежат понятия
значения и смысла. Согласно этой концепции, всякое имя обозначает (называет, именует)
некоторый предмет (называемый значением, денотатом или референтом имени) (нем. Bedeutung,
англ. reference) и выражает некоторый смысл (нем. Sinn, англ. meaning), определенным образом
характеризующий значение имени.
В статье «О смысле и значении» Фреге дает следующее истолкование имени: «Под «знаком» или
«именем» я понимаю любое обозначение, выступающее в роли имени собственного, значением
которого является определенный предмет (в самом широком смысле этого слова), а не понятие и
не отношение... Обозначение одного предмета может состоять также из нескольких слов и иных
знаков. Для краткости каждое такое обозначение может быть названо именем собственным»[20].
Примерами имен собственных могут служить следующие выражения: (1) «Аристотель»; (2)
«Учитель Александра Македонского»; (3) «Утренняя звезда»; (4) «Вечерняя звезда»; (5) «точка
пересечения прямых a и b».
Следовательно, всякое имя, с одной стороны, обозначает свой предмет, а с другой – выражает
свой смысл, который определенным образом характеризует значение имени. Поскольку смысл
позволяет выделить предмет, обозначаемый знаком, обычно принято говорить, что значение знака
является функцией смысла. Например, знак «учитель Александра Македонского» при условии,
что известны значения слов «учитель» и «Александр Македонский», обозначает древнегреческого
философа Аристотеля.
Второй краеугольный камень семантики Фреге – это то строгое различие, которое он проводит
между именами собственными и предикатными знаками. Последние именуются им
понятийными словами (нем. Begriffsworter). В то время как значением имени собственного
является определенный предмет, значением предикатного знака или, что то же самое, понятийного
слова, является понятие (например, «быть натуральным числом, большим, чем два»). В этом
случае, однако, возникает проблема, как отличить имя собственное в качестве логически простого
обозначения единичного предмета от предикатного знака, чьим значением является понятие, под
которое подпадает всего-навсего один предмет. Для разрешения этой проблемы Фреге предложил
определять семантическую категорию интересующего выражения путем его подстановки в
предложение типа «Существует ли больше, чем одно —». Пусть «А» будет тем выражением
языка, семантическую категорию которого мы должны установить, подставив его на место
пробела в указанном выше предложении.Если интерпретировать выражение «А» как понятийное
слово, то вопрос «Существует ли больше, чем одно А?» будет вполне осмысленным, даже если мы
и будем вынуждены дать на него отрицательный ответ; однако если интерпретировать «А» как
имя собственное, то такого рода вопрос вообще нельзя будет значимо сформулировать, поскольку
множественная характеристика отдельного предмета вообще есть что-то бессмысленное.
Например, в английском языке слово «moon» может обозначать как Луну, так и спутник планеты.
Относительно такого рода двусмысленных случаев Фреге использовал возможность задавать
вопрос «Существует ли больше, чем одно —» для того, чтобы выяснить, идет ли речь об
описательном термине, который может осмысленно применяться во множественном числе
(«спутники планеты»), или же об имени собственном, относительно которого было бы
бессмысленно употреблять множественное число («Луна»)[21].

<< Предыдущая

стр. 5
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>