<< Предыдущая

стр. 55
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

конкретных «языковых игр» внушало мысль, что метафизика с ее неустранимой всеобщностью,
бесспорно, лежит за границами их интересов.
Разрыв Стросона с философией «обыденого языка», безусловно, не был абсолютным. Он все еще
готов считать, что «опора на тщательный анализ реального употребления слов является
наилучшим и единственно надежным путем в философии». Однако философ должен идти дальше,
рассуждает он, если хочет «раскрыть наиболее общие черты нашей концептуальной структуры»,
ибо нет сомнений в том, что эта структура не выражается в тех ответах, которые дают люди на
вопрос об их способе употребления выражений.
Естественно спросить: что именно подразумевает Стросон под «нашей концептуальной
структурой»? Чья это концептуальная структура — австралийского аборигена, европейского
гуманитария или физика-теоретика? На этот вопрос Стросон отвечает, что «существует массивное
центральное ядро человеческого мышления, не имеющее истории». Именно это массивное ядро он
и надеется «раскрыть». «Категориями и понятиями», воплощающими эту устойчивую структуру
человеческого мышления, являются, говорит он, как «банальности наиболее рафинированного
мышления», так и «необходимая сердцевина концептуального инструментария наиболее
утонченных человеческих существ». Таким образом, вера в «обычного человека», типичная для
философов «обыденого языка», сохраняется и в дескриптивной метафизике Стросона. Метафизику
не нужно уделять какое-то особое внимание физической науке, о которой Стросон почти не
упоминает, ибо все, что могло бы заинтересовать его в мышлении ученых, легко обнаруживается в
наиболее обыденных мыслях «человека с улицы». И в задачи метафизика не входит модификация
или исправление структуры обыденного мышления, точно так же как задачей философа
«обыденого языка» не является исправление общераспространенных идиом. Дескриптивный
метафизик, по выражению Витгенштейна, «оставляет все так, как оно есть».
Таким образом, эту метафизику следует отличать от «ревизующей метафизики», нашедшей
выражение, по мнению Стросона, в работах Декарта, Лейбница, Беркли — всех тех, кто был
подвергнут серьезной критике в «Индивидах». В то время как «дескриптивная метафизика»,
примеры которой дали Аристотель и Кант, «довольствуется описанием реальной структуры
нашего мышления о мире, ревизующая метафизика стремится создать лучшую структуру».
Стросон не отвергает полностью ревизующую метафизику, однако признает ее полезность лишь в
той мере, в какой «она служит дескриптивной метафизике», т. е. помогает нам понять реальную
структуру нашего мышления. Вопрос о том, какое значение имеют попытки исправить наши
повседневные понятия, является одним из главных вопросов современной философии.
«Индивиды» Стросона разделены на две части, связанные между собой в той мере, в какой идея
«указания на объект» является сквозной идеей всего произведения. Однако они значительно
отличаются по своему философскому характеру и по степени уверенности, проявляющейся в них.
Вообще говоря, вторая часть представляет собой переработку и дальнейшее развитие учения
Стросона о предпосылках (presuppositions). В ходе критики Фреге и Куайна Стросон обосновывает
вывод: субъектные выражения «полны» в том смысле, что представляют целостный факт, в то
время как предикатные выражения не являются полными. Когда, в наиболее простом случае, я
утверждаю: «Этот человек улыбается», то я предполагаю факт «Этот человек существует», в то
время как предикат «улыбается» сам по себе не предполагает какого-либо факта. Таким образом,
получаст оправдание традиционная связь между «субъектами» и «конкретными объектами»
(particulars): парадигмальное назначение субъекта — вводить какой-то конкретный объект, т. с.
нечто такое, что полно для мысли как некоторый факт и неполно как составная часть какого-то
другого факта.
Для нас в данном случае более интересна претенциозная метафизика первой части, где Стросон
говорит о «базисных конкретных объектах». Претензия на открытие «базисных элементов»
исторически связана с традициями британского эмпиризма. Однако в британском эмпиризме, по
крайней мере после Беркли, основанием для выделения тех или иных конкретных объектов в
качестве базисных является то, что «в конечном итоге» все остальные конкретные объекты
сводятся к ним. Например, чувственные данные будут «базисными элементами» только в том
случае, если любая вещь, которую мы обычно называем конкретным объектом, скажем,
конкретный стол или конкретный человек, «в конечном счете» может быть «построена» из
чувственных данных. Однако для Стросона «базисным элементом» является конкретный объект, с
чьей помощью осуществляется идентификация других конкретных объектов, а не их построение.
Он начинает с простейшего случая — с идентификации тех конкретных объектов, на которые в
принципе мы можем указать, как можно указать на «данного человека, стоящего в центре ряда». В
таких примерах мы идентифицируем некоторый конкретный объект, помещая его в определенное
«место» конкретной пространственной области, где мы находимся в настоящее время. Но как
идентифицировать то, что не находится в данном месте? Для этого мы обычно используем
идентифицирующие фразы типа «человек в черной шляпе». Ясно, однако, что всегда существует
логическая возможность того, что это описание — сколько бы подробностей мы к нему ни
добавляли — будет отнесено нашими слушателями к какому-то другому человеку, а не к тому,
которого мы имели в виду. Можно ли отсюда сделать вывод, что без риска ошибиться мы никогда
не можем идентифицировать некоторый конкретный объект, не присутствующий в настоящий
момент в данном месте?
Мы всегда способны, утверждает Стросон, отнести идентифицирующее описание к некоторому
месту в пространственно-временной системе и, таким образом, косвенно связать его с той
областью, в которой находимся сами. Мы можем идентифицировать интересующий нас объект,
заменив выражение «человек в черной шляпе» описанием «человек в черной шляпе, стоящий в
двух футах к северу от здания университета 10 ноября 1965 года в 10 час. 5 мин. утра». Отсюда не
вытекает, что каждый идентифицируемый конкретный объект находится в пространстве и
времени. По мнению Стросона, из этого следует лишь, что каждый идентифицируемый
конкретный объект должен быть единственным образом соотнесен с пространственно-
временным конкретным объектом.
Конкретные объекты, образующие структуру пространства-времени, являются, по мнению
Стросона, материальными предметами. Они представляют собой базисные объекты, посредством
идентификации которых идентифицируются все остальные конкретные объекты. Ни
индивидуальные восприятия традиционного эмпиризма, ни события и процессы некоторых
разновидностей ревизующей метафизики, ни элементарные частицы физиков не способны играть
роль базисных элементов, ибо ничто из этого не может быть идентифицировано иначе, как с
помощью специфического отнесения к некоторому материальному объекту.
Философы часто выражали особое беспокойство по поводу возможности идентификации
«состояний сознания» с помощью ссылки на материальные объекты. Но как еще можно
идентифицировать их? Стросон рассматривает две возможные альтернативы.
• Первая, называемая им теорией «необладания», утверждает, что состояния сознания, по сути
дела, не принадлежат тому человеку, что их имеет. На самом деле они вообще ничему не
«принадлежат», и это означает лишь то, что они причинно обусловлены состоянием
конкретного тела. Стросон утверждает, что это учение противоречиво, поскольку
представитель теории «необладания» вынужден признавать существование очевидно
случайных каузальных связей вида «Все мои переживания зависят от состояния тела В». Но
что в данном случае означает слово «мои»? Оно не может означать «переживания, зависящие
от тела В», поскольку, будь это так, якобы случайный факт превратился бы в аналитическое
утверждение «Переживания, зависящие от тела В, являются переживаниями, зависящими от
тела В». Таким образом, оказывается, что употребление слова «мои» не может быть понято без
помощи того самого понятия обладания, которое стремился устранить представитель теории
«необладания». Согласно Стросону, в основе этого возражения лежит тот факт, что
переживание можно идентифицировать только как чье-то переживание — его определенность
обусловлена логической возможностью быть чьим-то переживанием. Теория «необладания»
не оставляет нам возможности идентифицировать конкретные переживания и ссылаться на
них.
• Второй альтернативой является теория картезианского типа, для которой состояния
чувственного переживания принадлежат не человеку в целом, а его личному «я». Такая точка
зрения встречает аналогичную трудность. Если состояния сознания носят целиком
индивидуальный характер, то нет возможности приписать их кому-то, кроме себя, и нет
способа выделить их как «переживания того-то и того-то». В самом деле, было бы невозможно
приписать их даже самому себе, так как «нет смысла в идее приписывания состояний сознания
самому себе до тех пор, пока приписывающий не знает, как приписать хотя бы некоторые
состояния сознания другим». Сказать, например, «Я испытываю боль» — значит сказать, что
это я, а не вы, испытываю боль. Возможность противопоставить вашу боль моей боли имеет
существенное значение для приписывания себе самому конкретной боли.
Единственный способ преодолеть эти трудности, заключает Стросон, состоит в том, чтобы
понятие личности принять в качестве исходного не-анализирусмого понятия. Это значит, что
личность следует представлять не как соединение тела и сознания, а как единичный конкретный
объект, которому можно приписать не только такие «М-предикаты» (предикаты материальных
объектов), как «весом в десять стоунов», но и такие «Р-предикаты» (предикаты личности), как
«идет на праздник», «испытывает боль», «верит в Бога». Последние предикаты приписываются
другим людям «на основании» нашего наблюдения за их поведением. Именно способы их
поведения дают нам логически адекватный критерий для приписывания им Р-предикатов. Одно и
то же понятие, например, понятие депрессии, охватывает депрессию, которую Х испытывает, но
не наблюдает, и депрессию, которую отличный от Х человек наблюдает, но не испытывает.
Отрицать это, утверждает Стросон, значит «отказываться принять структуру языка, в котором мы
говорим о депрессии». В своей попытке отрицать наше право приписывать Р-предикаты другим
людям скептик одновременно и признает, и не признает этот язык. Он указывает на логический
зазор между моей депрессией и той депрессией, что вы наблюдаете. Однако если принять этот
скептицизм всерьез, то не могло бы существовать даже само понятие «моя депрессия», на которое
опирается аргумент скептика.
Теперь становится ясно, в каком смысле метафизика Стросона является дескриптивной и
консервативной. Чтение «Индивидов» приводит нас к новым воззрениям на природу мира только
в том случае, если ранее мы были увлечены одной из форм ревизующей метафизики, а теперь
возвращаемся к общепринятому. Но это не означает, что мы ничему не научились. Если Стросон
прав, то теперь у нас есть хорошие основания верить в то, что «базисными элементами»
являются — как это и считает повседневное мышление — вещи и люди в пространственно-
временной структуре. Люди отличаются от других материальных объектов благодаря тому, что
именно к ним, а не к столам и стульям, применимы Р-предикаты.
Бурные дискуссии, вызванные появлением книги, выявили целый ряд погрешностей в
рассуждениях Стросона. В следующей книге "Пределы смысла. Заметки о Кантовой "Критике
чистого разума" (1966) он был вынужден либерализовать свою исходную программу и перейти на
позиции философии здравого смысла; "онтологическое доказательство" приняло у Стросона
форму рассуждения по аналогии: основные структурные зависимости бытия должны быть
аналогичны основным структурным зависимостям языка.
После этого формирование учения было в основном закончено, и Стросон посвятил ряд статей
изложению и уточнению нового — смягченного — варианта своей концепции. Ему стало важно
определить свое место внутри аналитической философии. Стросон всегда подчеркивал, что
работает в рамках аналитической традиции и что дескриптивная метафизика является лишь одним
из вариантов аналитической философии.
Статью "Различные концепции аналитической философии" Стросон специально посвящает
обоснованию своего понимания анализа. Он выделяет три основных образа аналитической
деятельности: картографический, терапевтический и грамматический. Первый (по мнению
Стросона, явно метафорический) был предложен Г.Райлом, который говорил о концептуальной
географии и пользе концептуального картографирования, помогающего избегать концептуальных
кораблекрушений. Но картографический образ, считает Стросон, создает лишь общее
представление о наличии некоторых отношений между некоторыми понятиями. Каковы эти
понятия и отношения, остается неуточненным.
Самым популярным среди аналитиков является образец терапевтической деятельности,
предложенный Л.Витгенштейном, который как-то отметил, что обращение философа с проблемой
подобно обращению с болезнью. Стросон толкует этот подход следующим образом. Мы
направляемся к философу как неврастеник к психоаналитику. Философ-аналитик — это своего
рода терапевт, занятый лечением интеллектуальных расстройств. Мы склонны впадать в
навязчивую путаницу, приходить к антиномиям, задавать вопросы, на которые возможны только
абсурдные ответы; часто мы оказываемся не в состоянии понять, как может существовать то, что
реально существует. Во всех подобных ситуациях философ помогает нам изгнать из себя софиста.
Он объясняет, что такого рода типично философские тупики возникают из-за неправильного
употребления слов. Ложные метафоры и поверхностные аналогии, вторгаясь в наше мышление,
приводят к абсурду, парадоксам или безнадежной путанице. "Эти искажающие влияния, всегда
таящиеся в нашем языке, нейтрализуются в теоретических или практических областях,
являющихся подлинной сферой их использования. Но когда слова, понятия не работают, а
болтаются в уме или в языке, они дают эти нелепые поросли, распускают эти языковые побеги и
т.д. И если диагноз болезни таков, — пишет Стросон, — то характер лечения совершенно
очевиден. Сильно разогнанная, но работающая вхолостую машина должна быть нагружена".
Деятельность философа состоит, по мнению Л.Витгенштейна, в возвращении слов от их
метафизического (философского) употребления к повседневному. С помощью языковой интуиции
можно достичь единственно возможного, как он считает, способа решения философской
проблемы: ее исчезновения.
Таков — в описании Стросона — предлагаемый Витгенштейном образ аналитической
деятельности как терапии. Стросон уверен, что многим аналитикам (например, Б.Расселу и
К.Попперу) этот раз должен представляться совершенно неприемлемым или, в лучшем случае,
поверхностным. Сам он считает его почти шокирующе односторонним. И взамен предлагает свой
— грамматический — образ.
Когда первая кастильская грамматика была представлена Изабелле Кастильской, она спросила,
для чего эта грамматика нужна. Действительно, с определенной точки зрения грамматика была
бесполезна для тех, кто свободно говорил по-кастильски. Изабелла и ее придворные правильно
говорили по-кастильски просто потому, что "грамматически правильный кастильский язык был
тем языком, на котором они говорили. Грамматика не устанавливала стандартов правильности для
высказывавшихся ими предложений. Скорее, сами эти предложения определяли стандарты
правильности для грамматики". Значит, в некотором смысле говорящим известна грамматика их
языка; но есть другой смысл, в котором они не знают ее. Если бы Изабеллу попросили
сформулировать систему правил кастильского языка, на котором она с такой легкостью
изъяснялась, едва ли она могла бы справиться с этой задачей. Умение делать что-то, в данном
случае — говорить грамматически правильно, совсем не предполагает умения объяснить, как это
делается. Практическое мастерство достигается обычно не с помощью теоретической инструкции,
а подражанием и примером. Практическое мастерство не включает в качестве необходимого
компонента осознание правил деятельности. И это относится не только к овладению грамматикой.
Мы как разумные человеческие существа в своих отношениях друг с другом и миром пользуемся
чрезвычайно богатой, тонкой и сложной понятийной системой. В некотором смысле мы знаем, что
такое знание, задолго до того, как впервые слышим о теории познания; знаем, что такое истина, не
будучи знакомы с теорией истины; можем отличить одну вещь от другой, свое "я" от чужого,
реальное от ирреального, существующее от несуществующего, ничего не зная о проблемах
тождества, реальности и существования. Некоторые из нас достигают мастерства в практическом
освоении нашей понятийной системы столь же бессознательно, как при овладении грамматикой
родного языка. И, находясь в здравом уме, мы не говорим, что человек глуп, только на том
основании, что он не знает силлогистики. Владея практическими навыками мышления, и самые
умные люди бывают не в состоянии объяснить теорию своей мыслительной практики. Уподобив
философию грамматике, Стросон заключает: "Как грамматик трудится, чтобы дать
последовательное описание системы правил, без усилия соблюдаемых нами в процессе
грамматически правильной речи, так и философ трудится, чтобы представить систематическое
описание той понятийной структуры, которой, как показывает нам наша повседневная практика,
мы владеем с бессознательным мастерством".
Грамматическая аналогия противостоит терапевтической как позитивная концепция анализа
негативной. Первая ориентирована на теоретическое описание скрытой структуры нашего
мышления; вторая отрицает возможность теории, за исключением, быть может, диагностической
теории или теории источника метафизической путаницы. Стросон уверен, что позитивная теория
анализа более привлекательна. Но прежде, чем отдать ей предпочтение, нужно быть уверенным в том,
что существует единая структура мышления, и в том, что есть принципиальная возможность ее
неискаженного описания. Ведь отказ Витгенштейна от построения общей позитивной теории был
вызван именно его уверенностью в невозможности этого предприятия.
Стросон согласен с тем, что есть два серьезных возражения против идеи позитивной философии
анализа.
Во-первых, только обыденными понятиями мы овладеваем без предварительного теоретического
обучения, через пример и подражание. Невозможно научиться обращаться с научными понятиями
без подробных теоретических инструкций. Бессмысленно ставить задачу выявления "скрытой"
структуры понятий какой-либо научной дисциплины, если эта структура не является скрытой,
если ее знание составляет необходимое предшествующее условие знания отдельных научных
понятий. Может быть, наше обыденное мышление действительно имеет скрытую структуру,
которую можно обнаружить с помощью методов философского анализа. Но если именно в этом
состоит задача аналитической философии, то, значит, она не имеет никакого отношения к
наиболее развитым формам мышления, а занимается изучением только самого простого и
банального — обыденного — мышления.
Согласно Стросону, предметом философского анализа должна быть структура, необходимо
присутствующая во всяком человеческом мышлении, научном и обыденном, теоретическом и
дотеоретическом. Но позитивная философия анализа, продолжает он, вовсе и не предлагает
ограничиться изучением структуры только обыденного мышления. Такое обвинение было бы
напрасным наветом и означало бы лишь то, что обвинитель плохо представляет себе отношение
между обыденным и научным мышлением. Между ними нет резкой грани. Любой ученый, даже
действуя в рамках своей частной дисциплины, вынужден использовать и такие понятия, область
применения которых шире области его специализации и которые на самом деле вовсе не являются
специальными (например, понятия объяснения, подтверждения, доказательства, заключения,
события, факта, свойства, предмета, гипотезы, основания, теории и многие другие). В отношении
такого рода понятий специалист находится в том же положении, что и все мы в отношении
дотеоретических или нетехнических понятий: он может прекрасно знать, как употреблять эти
понятия в своей дисциплине, может уметь применять их совершенно правильно и вместе с тем
быть не в состоянии объяснить, как ему это удается. Так историк может давать блестящие
исторические объяснения, не имея общей теории исторического объяснения. Естествоиспытатель
может выдвигать научные гипотезы, не задумываясь над тем, что такое научная гипотеза.
Математик может проводить доказательства, будучи не в состоянии указать отличительные черты
математического доказательства. Так же, как мы в своих обычных отношениях с вещами
справляемся с дотеоретической практикой, не обязательно будучи способными установить
принципы этой практики, точно так же и ученый может справляться с тем, что можно назвать
теоретической практикой, но обладая способностью сформулировать принципы применения в
своей практике тех терминов, которые не являются специфическими для нее, а имеют более
широкое приложение.
Усвоение теоретических понятий специальных дисциплин предполагает владение
дотеоретическими понятиями обыденной жизни. Философия всегда стремилась проследить связь
специальных наук с нетеоретической картиной мира и здравым смыслом. Но итогом ее
синтезирующих усилий были лишь многочисленные метафизические картины мира, ни одна из
которых не могла оправдать свои универсалистские претензии.
Стросон полагает, что все попытки дать целостную картину мира приводят лишь к появлению его
фрагментарных, специфических образов — физического, антропологического, социологического,
экономического и т.д. И это естественно, поскольку каждый специалист, пытаясь определить
место своей дисциплины в ряду других и установить связь теоретического мышления с
дотеоретическим, не может выйти за пределы своих частных интересов и привычек мышления и
уже потому тяготеет к преувеличениям и искажениям. С негативной теорией анализа Стросон
согласен в том, что желание связать специальные дисциплины и обыденные представления может
породить лишь искажающие и в конечном счете бессвязные фантазии. Он признает и то, что
всеобъемлющие синтезы обладают лишь мнимым единством, что итогом универсалистских
объяснений является не научная теория, а "дисциплина, призванная успокаивать и исцелять".
И потому, чтобы обосновать возможность позитивной теории анализа, необходимо преодолеть
вторую трудность — разрешить проблему адекватности. Возможно ли адекватным образом
представить связь между различными специальными и неспециальными типами мышления? Где
гарантия того, что результатом новой попытки "всеохватывающего теоретизирования" не явится

<< Предыдущая

стр. 55
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>