<< Предыдущая

стр. 56
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

еще одна метафизическая картина мира, пополняющая и без того богатую коллекцию? Какую
форму должна принять систематическая позитивная теория анализа, чтобы избежать этой
опасности?
История аналитического движения являет нам целый ряд усилий, направленных на достижение
позитивных результатов. Усилия эти оказались безуспешны. Негативный идеал анализа пришел на
смену позитивному как признание его принципиальной неосуществимости. Тем не менее Стросон
предлагает вернуться к позитивно ориентированному анализу. Он уверен, что позитивный анализ
возможен, а ранее предпринимаемые попытки его реализации потерпели неудачу из-за ложного
понимания сути анализа.
В самом общем случае анализ означает разложение чего-то сложного на элементы и выявление
способа, каким элементы связаны в сложное целое. Завершением анализа считается обнаружение
абсолютно простых или конечных элементов, далее неразложимых с точки зрения данного типа
анализа. Так химический анализ останавливается на химических элементах; они представляют
собой сложное целое с точки зрения физического анализа, но химически просты, т.е. не содержат
в себе других химических элементов. Синтаксический анализ останавливается на морфемах;
морфемы просты в том смысле, что сами не имеют грамматической структуры. Пределом
фонетического анализа являются фонемы, так как фонемы не содержат фонем, и т.д.
При таком редукционистском понимании анализа, стремящемся к объяснению сложных структур
через их простые элементы, концептуальный анализ должен заключаться в выявлении простых
идей, из которых с помощью определенных понятийных или логических приемов может быть
собран весь наш понятийный аппарат, воссоздана картина мира. История философии воспроизвела
эту логику движения мысли: модель анализа, основанная на понятии простого как границе,
пределе, принималась многими философскими направлениями.
В английской философии редукционистско-атомистическая модель анализа была общепринятой
по меньшей мере в течение двух столетий. Первые формы аналитической философии —
логический атомизм и логический позитивизм — были, может быть, последними жертвами этой
модели разложения сложных структур на части, в пределе уже не допускающие дальнейшей
разборки. Разочарование в модели логического атомизма (как чересчур упрощенной,
искусственной, нереалистичной) привело Витгенштейна к отказу от поиска конечных — базисных
— элементов понятийного анализа, обусловило его переход к негативной терапевтической теории
лингвистического анализа.
По мнению Стросона, реакция Витгенштейна страдает ненужным радикализмом. Отказываясь от
идеи базисных элементов, он искореняет саму возможность создать целостное представление о
нашей понятийной структуре. Стросон считает, что надо отказаться не от поиска базисных
элементов, а от редукционистского понимания анализа, утверждая, что между ними нет
необходимой связи: отказ от редукционистской модели не предполагает отказа от идеи базисной
структуры анализа.
Он предлагает другую модель философского анализа — модель развитой сети или системы
взаимосвязанных объектов, таких, что каждый объект может быть правильно понят только в
результате уяснения его связей с другими объектами, его места в системе. Если наша модель
такова, — то нет необходимости беспокоиться, когда в процессе прослеживания связей от одной
точки к другой мы возвращаемся к нашей исходной точке или проходим ее. Могло бы, например,
оказаться, что мы не способны полностью разъяснить понятие знания, не ссылаясь при этом на
понятие чувственного восприятия, и что мы не в состоянии объяснить все особенности
чувственного восприятия, не ссылаясь на понятие знания. Но это не возбуждало бы беспокойства
и удивления, так как общий упрек в наличии круга потерял бы свой смысл, ибо мы вправе
двигаться по широкому, открытому и явному кругу. Это не значит, что логический круг вообще
перестает быть опасным и нежелательным в рассуждении. Некоторые круги являются слишком
узкими, мы движемся по ним неосознанно, не замечая круга и думая, что фиксируем реальную
связь. Но при новой модели анализа в каждом отдельном случае надо особо решать, служит ли
упреком замечание, что анализ движется по кругу.
Нужно отметить, что в этой первой общей характеристике модель анализа, предлагаемая
Стросоном, ничем не отличается от модели, используемой Витгенштейном с начала 30-х годов.
Это модель прослеживания связей в системе без надежды на возможность разложения или
сведения рассматриваемых понятий к другим, более простым понятиям. Различия начинаются
тогда, когда Стросон утверждает, что и при такой модели имеются достаточные основания для
введения отношения понятийного предшествования для отбора некоторых понятий в качестве
базисных или конечных.
В нашем понятийном аппарате, считает он, можно выделить различные множества понятий,
которые поддаются упорядочиванию с точки зрения их понятийного предшествования друг другу,
т.е. такие, что умение обращаться с одним множеством понятий предполагает умение обращаться
с другим множеством, но не наоборот. Можно сказать, что понятия второго множества являются
понятийно первичными по отношению к понятиям первого множества. Очевидно, например, что
дотеоретические понятия обыденной жизни первичны по отношению к любым теоретическим
понятиям специальных дисциплин. Но можно и нужно пойти дальше. Среди дотеоретических
понятий можно выделить случайные и необходимые, определяющие и зависимые.
По мнению Стросона, невозможно сомневаться в том, что существуют базисные философские
понятия. Неудачи, которые преследовали классический эмпиризм в попытках их выявления,
связаны с недооценкой взаимосвязи различных базисных понятий. Базисные понятия описывались
как самодостаточные и независимые друг от друга. Стросон считает, что правильнее говорить не о
базисных понятиях, а о базисной структуре — структуре общих, необходимых, взаимосвязанных,
имеющих широкую сферу применения и нередуцируемых понятий. Это структура понятий
обыденной речи, которая лежит в основании всех специальных научных дисциплин и описывает
необходимую структуру всякого возможного опыта. Базисной является только вся структура в
целом; ни один ее элемент, рассматриваемый изолированно, не может быть признан базисным;
базисное понятие — это понятие, принадлежащее базисной структуре.
Нельзя отказаться от признания некоторых понятий базисными внутри нашей понятийной
системы. Витгенштейн напрасно пытался сделать это в "Философских исследованиях". Стросон
уверен, что ему это не удалось. Витгенштейн якобы противоречит сам себе, утверждая, что
бессмысленно искать базисные элементы языка и познания. На самом деле он нашел базисные
элементы в "формах жизни".
Витгенштейн советует ставить перед собой только локальные конкретные задачи преодоления
трудностей, возникающих из-за некорректного словоупотребления. Для этого нужно уточнять и
проверять значения понятий, вызывающих затруднения, обращаясь к другим способам
употребления тех же самых понятий в различных сферах или, как говорит Витгенштейн, формах
человеческой жизни. Именно формы жизни, по мнению Витгенштейна, определяют способы
употребления слов и тем самым придают значения понятиям. Иначе говоря, формы жизни
выделяются им в качестве базисного философского элемента. Теоретическому отрицанию
базисных элементов в "Философских исследованиях" сопутствует их фактическое принятие.
Таким образом, Стросон заявляет, что витгенштейновская негативная теория анализа разрушается
внутренним противоречием. Мало того, что она лишает анализ истинного содержания, обедняет
его, ограничивая терапевтическими целями. Главный ее недостаток состоит в том, что исходные
предпосылки теории Витгенштейна опровергаются его собственным аналитическим методом.
Собственное понимание аналитической деятельности Стросон считает преодолением позиции
Витгенштейна. Он противопоставляет анализ, стремящийся к выявлению общего схематизма
языка и мышления, анализу, понятому как терапия. Определяя общие программные положения
своей позитивной теории анализа, Стросон пишет: "То, что я... выдвигаю в качестве цели
аналитической философии, есть прояснение сети понятийных связей, общих и частных, в
обращении с которыми мы, как существа, взаимодействующие с миром и друг с другом, можем
обладать практическим мастерством без ясного теоретического понимания. И важная часть этого
предприятия может быть описана как прояснение базисной структуры нашего мышления и
опыта".
Скрытая базисная структура языка в интерпретации Стросона — это конечная система правил,
неосознанное усвоение которой создает у "идеально бегло и правильно говорящего на языке"
"способность понимать, продуцировать и критиковать бесконечно много новых предложений
своего языка".
Стремясь выявить систему правил, определяющих нашу обыденную языковую практику,
дескриптивная метафизика хочет определить форму неформального языка. Определенная таким
образом цель дескриптивной метафизики оказывается похожей на цель порождающих грамматик
Хомского — выявление глубинной, формообразующей структуры языка.
Создание "универсальной грамматики" естественного языка — такова общая цель Хомского и
Стросона. Но они идут к этой цели разными путями. Стросон противопоставляет их как пути
эмпирической и неэмпирической лингвистики. "Эмпирические лингвисты, грамматики...
актуально данных языков" склонны "не доверять теоретическим понятиям, за исключением тех
случаев, когда они могут быть использованы в конструировании систем или механизмов
правил", порождающих предложения обыденного языка. Всякое другое применение
теоретических понятий, по мнению грамматиков, "слишком смутно и интуитивно, чтобы
удовлетворить идеалу эмпирической ясности". Философ же, считает Стросон, "должен
максимально использовать свою сомнительную свободу от эмпирического принуждения. Так он
совсем не должен быть озабочен, по крайней мере сначала, актуальным формальным
упорядочиванием, посредством которого актуально представлены функциональные отношения в
базисе или на каком-то ином уровне отдельного языка".
В статье "Грамматика и философия" Стросон представляет дескриптивную метафизику как
программу создания "общей теории человеческого языка"; конечно, он стремится не к описанию
грамматики актуального языка, а к созданию "идеального упрощенного типа языка".
Но и такая идеальная обобщенная модель формальной структуры обыденного языка не является
конечной целью исканий Стросона. Он остался верен стремлению, которое определил еще в
"Индивидах", — пробиться "через" язык к реальной внеязыковой действительности. И потому
Стросон опять и опять говорит об онтологии, которая входит в основания грамматики, и о
необходимости создания особого "онтологического словаря". Глубинная универсальная
грамматика нужна ему как средство анализа той информации о реальном мире, которая закреплена
в базисных языковых структурах.



6.3 "Усовершенствованный реализм" А.Айера
Оскфордский философ Альфред Джулс Айер (1910 — 1989) после окончания Крайст-Черч-
колледжа в 1932 отправился в Вену, чтобы познакомиться с идеями Венского кружка. Его первая
книга «Язык, истина и логика» (1936) получила широкое признание и оказала значительное
влияние на англоязычную философию. Это одно из наиболее ясно сформулированных изложений
как логического позитивизма вообще, так и феноменалистического крыла этого течения в
частности. Поэтому, в частности, эта книга отражает трудности, уже выявившиеся в ходе попыток
дать точную формулировку принципа верификации — или верифицируемости (verifiability), как
называет его Айер. Этот принцип трудно задать «так, чтобы избежать крайностей чрезмерно
строгого требования», отвергающего как бессмысленные даже суждения обыденного опыта, и
«чрезмерно снисходительного лицензирования тарабарщины», куда попадают и метафизические
высказывания. Айер проводит различие между «строгим» вариантом принципа
верифицируемости, согласно которому всякое неаналитическое высказывание лишено смысла,
если опыт не позволяет окончательно установить его истинность, и «слабым» вариантом, согласно
которому предложение осмысленно, только если оно либо является аналитическим (т.е. его
смысла достаточно для установления его истинности или ложности — таковы утверждения
математики и логики), либо некоторый мыслимый опыт «может иметь отношение к определению
его истинности или ложности» (т.е. предложение является эмпирической гипотезой — таковы
утверждения естественных наук и повседневного опыта).
Айер принимает принцип верифицируемости только в его слабом варианте, оправдывая свой
выбор нежеланием отбрасывать как бессмысленные универсальные законы и утверждения о
прошлом на том лишь основании, что ни те, ни другие нельзя свести к имеющемуся сейчас опыту.
Он согласен с Карнапом в том, что этой формулировки принципа верифицируемости достаточно,
чтобы устранить метафизические высказывания; никакое наблюдение не может иметь отношение
к такому метафизическому утверждению, как «мир чувственного опыта реально не существует» в
силу самой его природы; никакое наблюдение не может помочь нам установить, является ли мир
единой «первичной субстанцией» или множеством таких субстанций.
Задачей философии, утверждает Айер, не является конкуренция с естественными науками, так как
философ не располагает и не может располагать спекулятивными истинами, которые могли бы
конкурировать с гипотезами науки. Достижение сверхчувственной истины исключено не в силу
ограниченности человеческого разума, как считал Кант, а из-за буквальной бессмысленности
любой подобной истины. Следовательно, единственное разумное занятие для философа — это
выяснение значений. Задачей философии признается логическое прояснение основных научных
понятий, а не попытка заключать о том, чем вещи являются в действительности. Так как все
высказывания философии, соответственно сказанному, аналитичны, то нет никаких реальных
причин для споров между различными философскими течениями и для существования различных
философских направлений. Большинство проблем значения, связанных с обычным рассуждением,
были (с определенной точки зрения) в то или иное время решены, так что задача философии в
основном теперь заключается в четком анализе основных понятий науки людьми, компетентными
как в философии, так и в науке. Та отрасль философии, которая стремится раскрыть природу и
обоснованность знания, так называемая эпистемология, в большей своей части является
псевдонаукой. В действительности философ может показать, может ли опыт обосновать чьи-либо
мнения, но сама философия не обосновывает никаких мнений. Научные мнения могут стоять на
своей собственной основе, так как единственный вид обоснования, который необходим и
возможен для непротиворечивых эмпирических высказываний — это, с такой точки зрения,
эмпирическая проверка.
По мнению Айера, как только мы отвергнем претензию философии поставлять нам
метафизические истины, сразу станет понятно, что ее настоящее назначение состоит в анализе, —
именно в этом видели ее главную задачу Локк, Беркли, Юм и Рассел. Однако отсюда вовсе не
следует, что философия занимается «разбиением» объектов на атомарные сущности; воззрение,
согласно которому Вселенная в действительности состоит из элементарных сущностей, —
метафизическая псевдопроблема. Для Айера философский анализ имеет лингвистический
характер; он позволяет определять некоторый символ посредством перевода предложений, в
которые он входит, в предложения, не содержащие ни этого символа, ни его синонимов.
Примерами такого анализа служат теория описаний Рассела и феноменалистский перевод
предложений о материальных объектах в предложения о чувственных данных.
Более того, утверждает Айер, нет такой области опыта, которую в принципе нельзя было бы
подчинить какому-то научному закону. Поэтому первая задача философии по отношению к
познанию — не обосновать познание, а провести анализ как эпистемологических терминов, так и
тех высказываний, цель которых — формулировать знание. Этот анализ — не просто
эмпирическое изучение чьих-либо языковых обычаев. Это скорее более фундаментальная
логическая дедукция отношений эквивалентности из правил следования, содержащихся в
рассматриваемом языке. Его метод заключается в основном не в установлении явных определений
типа «окулист — это глазной врач», а скорее в построении контекстуальных определений, в
которых всему предложению придается такая форма, что ни определяемый термин, ни какой-либо
из его синонимов не входит в перефразированный вариант. Так, например, согласно Расселу,
предложение «круглых квадратов не существует» переводится как «ни один предмет не может
быть круглым и квадратным одновременно», а предложение «автором "Веверлея" был Вальтер
Скотт» как «одно и только одно лицо написало "Веверлея"».
Соединив таким образом логический позитивизм с британским философским анализом, Айер
указал на реально существующую историческую связь; в то же время он многих убедил в том, что
«анализ» и «логический позитивизм» в действительности тождественны. Однако логические
позитивисты лишь постепенно стали интересоваться эпистемологическими проблемами (и роль
Айера здесь трудно переоценить), на решении которых сконцентрированы усилия британских
аналитиков; со своей стороны, аналитики мало внимания уделяли изучению структуры научных и
математических теорий. Но и британские аналитики, и континентальные позитивисты отвергали
метафизику и обнаруживали склонность к эмпиризму, хотя в вопросе о позитивной роли
философии они придерживались противопожных позиций.
Для Айера философия, по выражению Дж. Пассмора, представляет собой британский эмпиризм,
переформулированный в лингвистических терминах, о чем со всей очевидностью говорит его
работа «Основания эмпирического знания» (1940), сочетающая классический британский подход к
эпистемологии как к «нашему познанию внешнего мира» (Рассел) с чертами континентального
позитивизма. Ее объемлющий тезис состоит в том, что никакие наблюдения не могут разрешить
спор между реалистами и сторонниками теории чувственных данных. Последние указывают на
невозможность согласовать изменения в наших восприятиях объектов и расхождения в
восприятиях различными наблюдателями одного и того же с той идеей, что мы непосредственно
воспринимаем материальные объекты. Реалисты же, как считает Айер, всегда могут в ответ
возразить, что теоретик чувственных данных слишком узко понимает «материальные объекты».
Поэтому вопрос лишь в том, что нам более удобно — вместе с реалистами утверждать, что
материальные объекты могут одновременно обладать разными цветами, или вместе с теоретиками
чувственных данных отрицать это; данный вопрос не имеет никакого отношения к наблюдению.
Поскольку, с точки зрения Айера, мы можем здраво и непротиворечиво рассуждать о мире и в
терминах чувственных данных, и в теминах материальных объектов, нам нужно лишь понять,
какой язык более релевантен в том или ином данном контексте.
Сам Айер отдает предпочтение «языку чувственных данных»: книга «Основания эмпирического
знания» была многими воспринята как защита феноменализма. Британские эмпиристы, считает
Айер, зашли в тупик, решив, что выражения «чувственное данное», «идея» и им подобные
представляют собой имена объектов, чьи свойства можно рассматривать как свойства любых
других объектов, и поэтому для них оказался вполне осмысленным вопрос — обладают ли
чувственные данные свойствами, которые мы не воспринимаем. Рассуждать таким образом,
считает Айер, значит терять все преимущества, предоставляемые языком чувственных данных,
поскольку в этом случае и в отношении чувственных данных незамедлительно встают
классические проблемы, связанные с иллюзиями. Если нас, к примеру, спрашивают, сколько звезд
видит человек, когда он видит звезды, то мы должны отказаться отвечать на этот вопрос, ибо он
бессмыслен. Однако на том основании, что человек, видящий звезды, не может сказать, сколько
звезд он видит, нельзя сделать вывода, что его «чувственные данные» обладают не замеченными
им свойствами; этот факт означает лишь, что «чувственно данные звезды», в отличие от реальных
звезд, нельзя сосчитать.
С точки зрения Айера, наилучшей формулировкой феноменализма будет следующая:
повседневные предложения о материальных объектах можно перевести в предложения,
отсылающие исключительно к чувственным данным, в число последних входят и гипотетические
предложения вида "Если бы я сделал то-то и то-то, я бы имел такие-то чувственные данные".
Согласно известному возражению против этой точки зрения, никакая совокупностъ утверждений о
чувственных данных не эквивалентна утверждению о материальном объекте; об этом
свидетельствует тот факт, что утверждения о материальных объектах всегда могут быть изменены
на основе последующего опыта и отброшены как ложные, в то время как утверждения о
чувственных данных по определению не подлежат пересмотру. Айер признает, что здесь нет
эквивалентности, но отсюда не следует,по его мнению, что предложения о материальных объектах
говорят не о чувственных данных, а о чем-то ином. Так, предложение «кто-то стоит у двери»
неэквивалентно множеству предложений о конкретных людях: «или х, или y, или z стоит у двери».
Но «кто-то» не является и именем какого-то еще существа, помимо конкретных людей. Мы вправе
лишь утверждать, заключает Айер, что утверждения о чувственных данных никогда не могут
«точно определить» материальный объект; в результате мы не можем разложить, скажем,
предложение о материальном объекте на множество предложений о чувственных данных. Но мы
можем, подобно Юму, указать те отношения между чувственными данными, которые наводят нас
на построение утверждений о материальных объектах на основе нашего опыта.
Итак, если задачей философского исследования является анализ, проясняющий значение
фактических высказываний и исключающий метафизику, то каков критерий осмысленности
высказываний, используемый в этом анализе? Если оставить на время в стороне высказывания
логики и математики и другие априорные высказывания, единственным приемлемым критерием
осмысленности фактических высказываний является критерий проверяемости. Он не требует,
чтобы каждое осмысленное высказывание было действительно проверено, или даже чтобы
высказывание было «строго» проверяемым, то есть «установленным с уверенностью». На самом
деле многие осмысленные высказывания не настолько важны, чтобы кто-нибудь позаботился об
их действительной проверке, и ни для какого фактического высказывания нельзя полностью

<< Предыдущая

стр. 56
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>