<< Предыдущая

стр. 59
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

отождествление рационального мышления с научным мышлением и отклоняет идею о том, что
наука дает единственное истинное описание действительности.
В статье "Три вида научного реализма", вошедшей в книгу "Слова и жизнь"[353], Патнэм различает
три вида (или, скорее, три группы видов) реализма.
1. Научный реализм как материализм
Патнэм признается, что не может следовать за такими физикалистами, как Хартри Филд, кто
согласился бы, что "интенциональные" или семантические свойства (например, референция) могут
быть сведены к физическим. Более того, он вообще не может согласиться, что все свойства
являются физическими. Патнэм обсуждает сложные проблемы семантического физикализма,
поднятые Джоном Ходжландом, МакКи, Голдманом, но не отступается от своей позиции,которую
в таком случчае следует охарактеризовать скорее как дуалистическую или плюралистскую.
Истина, референция, обоснование — все это несводимые друг к другу свойства на стадии
становления терминов и утверждений в некоторых контекстах (этим Патнэм, конечно, не
подразумевает, что они таковыми и остаются. Дуализм Патнэма — это не дуализм ума и тела, а
физических свойств и интенциональных свойств. Это даже не дает интересной метафизики: кому
нужен такой вид дуализма? Но, как видел Кант, мы связаны только с тем видом дуализма,
которого мы никогда не хотели - "дуализма в нашем опыте", в противоположность опыту
двойственных, отличных друг от субстанций.


2. Научный реализм как метафизика
Здесь Патнэм ставит следующий мысленный эксперимент: рассмотрим двух философов, один из
которых, Джонс, утверждает, что действительно есть такие вещи как пространственные
точки, в то время как другой, Смит, утверждает, что есть произвольно маленькие конечные
области, но не точки (за исключением логческих построений).Кто из них прав?
"Научный реалист", отвечающий, что должны существовать "реальные" (непостроенные)
пространственные точки, является "метафизическим" реалистом. Он претендует на понятие
истины, которая (в ньютонианском мире, в котором все частицы обладают протяженностью)
полностью превышает то, что люди могут знать. Эти две теории — физика Джонса
(нередуцируемые точки) и физика Смита (сконструированные точки) — являются математически
и опытно эквивалентыми. Если истина представляет собой корректную утверждаемость на том
языке, который мы в действительности используем, тогда и описание Джонса, и описание Смита
"истинны — откуда не следует, что они могут быть соединены. Никакой аргумент от
"конвергенции" или "успеха науки" не может обосновать (или просто придать смысл) понятию
истины, которая выходит за пределы корректной утверждаемости, которыой обладают версии и
Джонса, и Смита.
Вопросы здесь таковы:
(a) Действительно ли существует различие между этими теориями?
(b) Действительно ли существует абсолютное пространство (ощущение "того же места в разное
время"), как того требует теория Джонса?
(c) Действительно ли существует гравитационная сила, как того требует теория Джонса?
Если "научный реалист" отвечает "да" на (a) (так, чтобы вопросы (b) и (c) имели независимые
ответы), то он снова оказывается перед трудностями "метафизического" реализма. Поэтому
Патнэм не считает себя "метафизическим" реалистом — истина столь же множественна,
неопределенна, открыта, как и мы сами.


3. Научный реализм как конвергенция
Иногда такие теоретики, как Лакатош или Дэвид Льюис, говорят, что теории-преемники
указывают на те же самые объекты, что и теории-их предшественники (особенно если основные
предположения сохранены и в более поздней теории. Но если различие между тем, что в
философии науки называется "ядром" и "защитным поясом" не проведено с точки зрения более
поздней теории, то вряд ли эти основные предположения сохранятся.
Другие мыслители считают, что никакой смысл не может быть придан идее, чьи термины в
несовместимых теориях указывают на одни и те же самые объекты. Такие неопозитивистские
подходы платят высокую цену за свое "теоретико-множественное" объяснение теорий. Почти все
философы были согласны в том, что наука придерживается идеала сходящегося знания.
Идеальный предел запроса Ч.С.Пирса, рост знания Поппера и регулятивный идеал согласия К.-
О.Апеля — выражения той же самой темы. Отказ от идеи, что мы можем когда-либо достичь
устойчивого описания, от идеи, что мы можем принять идеал такого описания даже как всего
лишь один среди других регулятивов, должен отказаться от очень центральной части научной
части перспективы-a, которая сообщает научной методологии в хозяине путей.
Нео позитивистские мыслители, на которых ссылается, ответили бы, что они не отказываются от
идеала прироста знания; они просто ограничивают его тем, что может быть заявлено на их языке:
язык наблюдения плюс теория множества. Но точно та же проблема возникает и на уровне языка
наблюдения.
Почему мы должны говорить, что термин "трава" указывает на ту же сущность, что и сотню лет
назад? Если вы отвечаете, что термин "трава" синонимичен с выражением "растение
определенного вида", и этот семантический факт не изменился за сто лет, то вы делаете две
ошибки:
(1) "трава" — не аналитически определимое слово; естественно-видовые термины не имеют
аналитических определений; и
(2) само слово "растение" связано сегодня совсем с другим телом, представления о котором
существовали сто лет назад (сегодня они предполагают фотосинтез, возможность одноклеточных
растений, и так далее).
Патнэм считает необходимым в таких случаях принятие принципа доверия (то есть принципа,
согласно которому мы должны часто идентифицировать референты терминов в различных
теориях, таким образом, чтобы не приписывать слишком много ложных или неблагоразумных
убеждений тем, кого мы интерпретируем). Принятие этого принципа, однако, несовместимо с
принятием "теоретически-множественного" подхода к теориям. Ведь если бы термин "электрон"
сохранял свою референцию сквозь изменения теорий, то предложение "Через этот провод текут
электроны" могло бы быть правильным ответом на соответствующий запрос без того, чтобы
представлять собой истинное соответствие "эмпирическому требованию" современной теории.
Нет никакой алгоритмической эквивалентности между истинностью конкретного утверждения на
языке теории и истинностью предсказаний теории. Поиск таких алгоритмических связей, с точки
зрения Патнэма — пережиток логического позитивизма, с которым самое время проститься.
7. Неопрагматистская критика эмпиризма и
холистический тезис
7.1 Прагматический анализ
Здесь мы рассмотрим взгляды тех философов, которые, в соответствии с традицией, в основном
придерживаются эмпиристской ориентации и интересуются прежде всего философской
интерпретацией научного исследования. Однако, в отличие от рассматривавшихся ранее их
единомышленников-аналитиков, они отвергают резкую дихотомию аналитических и
синтетических высказываний и утверждают, что между предельными случаями аналитического и
синтетического лежит континуум высказываний, имеющих прагматическую направленность.
Никто из них не разделяет взглядов ни физикализма, ни феноменализма, и каждый стремится
выбирать свою языковую базу в соответствии с характером исследуемой проблемы и
рассматривать научное знание не как буквальное описание, а как практическое руководство.
Рассматриваемые ниже взгляды У.В.О.Куайна, Н.Гудмена и других в большинстве основных
вопросов такого рода по существу совпадают.
Под влиянием работ прагматических аналитиков, несмотря на относительно ограниченную сферу
их приложения, началась значительная перестройка современной эпистемологической мысли; это
явилось следствием критики прагматическими аналитиками прочно утвердившихся эмпиристских
доктрин, равно как и результатом их собственных конструктивных идей. К таким результатам
привело наличие трех основных моментов в их работах:
• попытка исключить абстрактные объекты,
• отрицание дихотомии аналитического и синтетического
• и прагматический подход к подтверждению предполагаемых знаний.
Хотя другие философы и пытались избавиться от абстрактных объектов, никто не делал этого с
такой доскональностью и логической проницательностью, как некоторые из прагматиков-
аналитиков, особенно Куайн. Основания, побудившие прагматиков-аналитиков предпринять эту
попытку, которую мы рассмотрим в ее общей форме как попытку избавиться от универсалий,
заключаются — помимо того, что Гудмен так странно для многих называл «философской
совестью» — в следующем. Принятие значений как универсалий опирается на ложное допущение,
что каждое слово служит названием некоторого значения и что понять термин — значит постичь
его значение. Термин «существовать», с такой точки зрения, имеет только один смысл, который
исключает существование универсалий, а утверждение о сущестовании универсалий, приводит ко
всевозможным затруднениям, связанным с вопросами об их размерах, формах, положении и т.п..
Все, что выражается предложениями, использующими универсальные термины в качестве своих
субъектов, можно лучше выразить предложениями, в которых такие термины являются
предикатами. На самом же деле желательно, чтобы из рассуждений, подвергающихся очищению,
были устранены не только универсальные термины, но и все единичные термины. Такова, в двух
словах, суть "конструктивистского номинализма" Куайна — Гудмена.
Многое из вышесказанного еще недостаточно осознается другими философами. Относительно
многих терминов, с которыми обычно связываются понятия универсалий, например относительно
прилагательных или глаголов, даже не предполагается, что они что-то называют, и утверждение,
что они имеют денотаты, может ввести в заблуждение. Если соответствующие им
существительные, напр. «храбрость» или «высота», называют нечто, то характер такого
называния, конечно, сильно отличается от называния индивидов собственными именами.
Говорить, что понимание предложения требует интуитивного постижения универсалии как его
значения, значит уходить далеко в сторону от того, что обычно требуется для понимания
предложения — причем, возможно, в неверном направлении. Конечно, говорить, что универсалии
существуют наряду с другими предметами или что они влияют на определение направлений
событий — значит допускать совершенно очевидную категориальную ошибку. Кроме того, для
предложений, имеющих универсалии своими субъектами, часто можно найти приближенные
эквиваленты, в которых то, что было выражено в субъекте, содержится в предикате. Например,
«этот дом красный» приближенно выражает значение «красное является цветом этого дома».
Тем не менее продолжают заслуживать внимания некоторые соображения в пользу того, что
полное исключение универсалий нецелесообразно и, может быть, даже невозможно. Некоторые из
них таковы. Прежде всего, мы продолжаем использовать множество абстрактных терминов в
форме имен существительных и непосредственно на местах субъектов в предложениях; и,
конечно, наши язык и мышление были бы серьезно обеднены, если бы этот обычай был запрещен.
Даже если бы мы могли перефразировать все предложения, где это имеет место, таким образом,
чтобы универсальные термины встречались только в предикатах, то все рано оставался бы вопрос:
почему мы все же имеем обыкновение пользоваться этой будто бы неправильной формой
выражения. Кроме того, на самом деле в перефразированных предложениях редко удается (если
вообще удается) выразить в точности то, что выражено в первоначальных предложениях,
использующих в качестве своих субъектов универсалии. Даже когда сделаны более или менее
успешные переводы, остаются вопросы относительно предикатов, предполагающих универсалии.
Но вдобавок к тому, что мы упорно продолжаем говорить на языке универсалий, этот язык, по-
видимому, нужен нам для других, и довольно различных важных целей.
• Во-первых, нам нужно говорить о свойствах, которыми предметы обладают или которые мы им
приписываем, когда что-то о них говорим, и большинству людей показалось бы абсурдным
отрицать существование таких свойств.
• Во-вторых, нам нужно говорить об отношении свойств друг к другу — например, когда мы
говорим, что красное есть цвет или что храбрость есть достоинство.
Поэтому можно предположить, что здесь требуется некоторого рода компромисс. Действительно,
можно допускать большинство возражений прагматиков-аналитиков против традиционной
трактовки универсалий и даже настаивать на них, при этом не отрицая универсалий радикально.
Это говорит о разумности процедуры, применяемой в этой связи некоторыми сторонниками
анализа обыденного языка, которые, не отрицая языка универсалий, стремятся выяснить, как этот
язык в действительности используется, и, отказываясь от ненужных сущностей, тем не менее
приписывают универсалиям именно тот вид существования и именно те функции, которые им
приписывает наш обычный образ мыслей. Это, вероятно, должно означать, что следует отрицать
наличие предметов, каузальных сил или поддающихся наименованию объектов, называемых
универсалиями. Но это также должно означать, что
• предметы обладают свойствами,
• что эти свойства находятся в определенных отношениях друг к другу и могут быть нами
познаны,
• что имеется множество возможностей, связанных друг с другом самыми различными способами
и иногда реализующихся, а иногда нет,
• и что многие из этих возможностей — даже те, которые никогда не будут реализованы, —
могут быть нами познаны.
Такая трактовка универсалий не дает ответа на два возражения, выдвинутых прагматиками-
аналитиками, а именно:
• что единственный смысл слова «существовать» исключает существование универсалий
• и что все единичные термины, включающие абстрактные, лучше всего устранить.
Но настаивать на единственном смысле слова «существовать», с представляемой точки зрения,
неверно с самого начала. Смысл слова «существовать», в котором существует нация, не тот же
самый, в котором существуют ее граждане; а смысл, в котором существует радуга, не тот, в
котором существуют образующие ее капли воды. Вещи и решения математических проблем
существуют не в одном и том же смысле; это же относится к вещам и универсалиям. Но
неспособность существовать так, как существуют материальные индивиды, не дает оснований для
полного отрицания существования наций радуг, математических решений или универсалий. По-
видимому, единственное отношение, в котором прагматисты-аналитики настаивают на
единственном смысле слова «существовать», если не считать связи этого вопроса с проблемой
универсалий, заключается в том, что множественность смыслов этого термина несовместима с
успешным функционированием стандартной системы символической логики, в которой квантор
существования играет кардинальную роль. Но при всей силе этого аргумента для логиков он не
очень убедителен для простых людей или для большинства философов. И естественно
предполагать, что формальные системы должны приспосабливаться к тому, что мы думаем и
говорим, а не наоборот. Это, казалось бы, тривиальное замечание послужило причиной многих
прискорбных недоразумений и даже трагических столкновений в истории философии.
С этой позицией связан важнейший этап в развитии АФ и эпистемологии в целом — выступление
прагматиков-аналитиков против дихотомии аналитического и синтетического. Их аргументы в
основном заключаются в следующем. Понятие аналитичности включает подстановку синонимов в
логические истины и не может быть экстенсионально определено без ссылки на понятие
синонимии (прямой или косвенной, через такие понятия, как внутренняя противоречивость и
определение), а понятие синонимии экстенсионально не определимо. Такие интенсиональные
понятия, как значение и возможность, слишком неясны, чтобы чем-нибудь помочь. Ссылка на
фактическое употребление оставляет под сомнением необходимость, а понятие необходимости
само зависит от аналитичности.
Не приходится сомневаться в том, что упорство прагматиков-аналитиков в подобных сомнениях
оказало значительную услугу современной философии, требуя перепроверки всей концепции
дихотомии аналитического и синтетического. Эта дихотомия в свое время была принята в
новейшей философии (особенно в Венском кружке) с такой готовностью и легкостью, что как
теоретические трудности, связанные с ее принятием, так и практические проблемы, вытекающие
из очевидной невозможности ее последовательного проведения, было очень легко проглядеть.
Однако аналитики-прагматисты утверждают, что нельзя провести резкой границы между
аналитическими и синтетическими предложениями, и приводят убедительную аргументацию в
поддержку этой точки зраения — ведущую в итоге к холизму. Вполне возможно, что огромное
большинство составляют те предложения, которые нельзя определить в терминах такой
дихотомии, а может быть, вообще нет предложений, полностью определимых в этих терминах.
Даже если речь идет о высказываниях, а не о предложениях, то все равно возможно, что многие из
них не укладываются в рамки такой дистинкции.
Итак, даже если подходить с экстенсиональной точки зрения и говорить в терминах логических
истин и замены одних синонимов другими, возможность обнаружить признаки синонимии,
являющиеся если и не определяющими, то хотя бы иллюстрирующими идентичность едва ли
полностью исследована (преимущественно на этом обычно основывается критика холизма —
например, данная Фодором и ЛеПором[354]).
Однако не следует ограничиваться экстенсиональным определением аналитичности как замены в
логических истинах одних синонимов другими. Можно, например, описывать аналитичность,
обращаясь к языковому поведению, то есть принятию и отказу от определенных типов
предложений, не использующему понятие синонимии вообще. Такой подход не обязательно
связан со ссылками на наблюдения неязыковых фактов. С учетом физических, социальных,
поведенческих и лингвистических контекстов его шансы на успех существенно возрастают, так
как хорошо известно, то сами по себе предложения склонны менять свои значения при
употреблении в различных ситуациях. По-видимому, многого могли бы достичь те философы,
которые стремятся выяснить, в каких контекстах различные виды выражений следует
рассматривать как истинные или ложные безотносительно к подтверждающим или
опровергающим наблюдениям. Такое исследование не обязательно должно отличаться той
неопределенностью ("неопределенностью перевода" Куайна или "неопределенностью
интерпретации" Дэвидсона), которую прагматики-аналитики склонны приписывать
исследованиям этого рода.
Но обсуждение аналитичности не обязано ограничиваться уровнями экстенсиональной замены
синонимов и языкового поведения. Различие между аналитическим и синтетическим уже было
проведено с некоторым успехом в интенсиональных терминах, и понятие значения, которое так
сильно критиковали Куайн, Гудмен и Мортон Уайт, обещает гораздо больше, чем они считали. В
рамках интенсионалистского направления (К.И.Льюис и другие) разработаны такие
интерпретации аналитичности в терминах включений и исключений критериев значения, которые,
несмотря на то, что они не укладываются в принятые экстенсиональные схемы, все же далеки от
тавтологий и неоднозначностей. Фактически главной функцией экстенсиональной трактовки
аналитичности является, по-видимому, объяснение, а не устранение интенсиональной трактовки, а
если это так, то разъяснение экспликанда может способствовать, а не мешать разъяснению
экспликата. Более того, даже если при том подходе приходится прибегать к мысленным
экспериментам, это не должно быть причиной для осуждения первоначального интенсионального
подхода к предмету. Частный опыт в конечном счете оказывается, во всяком случае, включенным
в наблюдения, а распознавание — в эмпирические верификации. И то, и другое вполне может
оказаться включенным также и в основания логических истин, с которых прагматики-аналитики
начинают свое обсуждение аналитичности. Возможно даже, что сами логические истины являются
лишь частными случаями более широкой области аналитических истин, которые существенно
зависят от отношений значений.
Наконец, аналитико-неопрагматистская точка зрения на верификацию заключается в том, что как
логические, так и эмпирические предложения должны проверяться не по одному и не на основе
фиксированных теоретических соображений, а как части системы в целом (холизм) и в
зависимости от целей, для которых системы строятся и используются (неопрагматистский
конструктивизм). Такой прагматизм обладает большинством достоинств старого прагматизма, но
имеет, кроме того, и свои собственные. Вместе со старым прагматизмом он признает
практическую ориентацию познания. Однако, он более последователен, чем старый прагматизм,
поскольку берет на себя ответственность за применение прагматических критериев ко всем
аспектам познания и сознательно отказывается от оговорок, встречающихся в некоторых других
прагматических системах. Он постоянно настаивает на том, что все предложения должны
оставаться открытыми для пересмотра. Его ориентация — в отличие, например, от
инструментализма Дьюи, — является более философской и менее ситуационной; это проявляется
в том, что он больше занимается выяснением концептуальных схем, чем прагматическим
решением частных практических проблем. Его методы более строги и аналитичны, чем методы
любой из прежних прагматических концепций. Глубже, чем при любом серьезном
неидеалистическом подходе к проблемам верификации, в нем осознается характер внутренних
связей значения любого конкретного предложения с системой значений в целом: его холизм боле
принципиален и последователен. Он ближе к реальным процедурам научного подтверждения, чем

<< Предыдущая

стр. 59
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>