<< Предыдущая

стр. 6
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Связь между именем, его значением и смыслом принято изображать в виде семантического
треугольника:




«И» – имя собственное (обозначающее выражение)
З – значение (референт) имени
С – смысл (абстрактное содержание) имени
Сам Фреге формулирует эту связь следующим образом: «Собственное имя (слово, знак, сочетание
знаков, выражение) выражает (druckt aus) свой смысл (Sinn) и означает (bedeutet), или обозначает
(bezeichnet), свое значение (Bedeutung). Мы выражаем некоторым знаком его смысл и обозначаем
им его значение»[22].
В своей первой крупной теоретической работе «Исчисление понятий» (1879) Фреге не проводил
различие между значением и смыслом имени. Не встречается оно и в другом крупном его
произведении «Основоположения арифметики», опубликованном в 1884 году. Впервые различие
между значением и смыслом имени появляется только в 1892 году в статье «О смысле и значении»
(«Uber Sinn und Bedeutung»).
Вопросом, подтолкнувшим Фреге к изучению проблемы значения и смысла языковых выражений,
стал вопрос о равенстве. Является ли равенство отношением? Если да, то отношением между
предметами или же между именами и знаками предметов? В своей статье «Исчисление понятий»
Фреге высказался в пользу второго решения этой проблемы. В статье «Смысл и значение» он еще
раз возвращается к этому вопросу. Свои аргументы в пользу выбранного им решения проблемы он
формулирует следующим образом: «Предложения а = а и а = b имеют, очевидно, различную
познавательную ценность: предложение а = а значимо a priori и, согласно Канту, должно
называться аналитическим, в то время как предложения, имеющее форму а = b значительно
расширяют наше познание и не всегда могут быть обоснованы a priori. Одним из
значительнейших открытий астрономии в свое время было то, что каждое утро встает не новое
Солнце, а то же самое. И по сей день опознание астероидов или комет иногда связано со
значительными трудностями. Если же в равенстве мы хотим видеть отношение между тем, что
означают имена «а» и «b», то предложения а = b и а = а не могут быть различными в том случае,
когда а = а истинно. При этом выражалось бы отношение вещи к самой себе, но не к какой-то
другой вещи»[23].
Если считать равенство отношением между предметами, то предложения (1) «Утренняя звезда
есть Утренняя звезда» и (2) «Утренняя звезда есть Вечерняя звезда» окажутся, – при условии, что
предложение (2) истинно (очевидно, что так оно и есть), – выражающими один и тот же факт, а
именно, что планета Венера тождественна планете Венере.
Ясно, однако, что познавательный статус двух этих предложений совершенно различен.
Предложение (1) является аналитическим, т.е. логически-истинным или тождественно-истинным в
силу значений входящих в него логических терминов; оно не выражает какого-либо
действительного знания о мире. Напротив, предложение (2) не является аналитическим;
установление его истинности или ложности требует обращения к эмпирическим наблюдениям о
мире. Оно сообщает нам важный астрономический факт и выражает подлинное знание о мире.
Возникшую проблему можно объяснить тем, что предмет, относительно которого утверждается
его тождество с самим собой, рассматривается безотносительно к тем именам, «а» и «b»,
«Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда», при помощи которых устанавливается это тождество.
В силу вышеуказанных затруднений напрашивается следующее решение возникшей проблемы.
«Говоря а = b, видимо, хотят сказать, что знаки, или имена, «а» и «b», означают одно и то же, и в
таком случае речь идет именно об этих знаках; между ними утверждается некоторое отношение.
Но эти имена, или знаки, находятся в указанном отношении только потому, что они нечто
называют или обозначают. Это отношение опосредовалось бы связью каждого из них с одним и
тем же обозначаемым»[24].
Получается, что равенство а = b есть отношение, высказываемое об имени «а» некоторого
предмета и об имени «b» некоторого предмета и состоящее в том, что предметы обоих имен
совпадают друг с другом. В данном случае имеется двухместное отношение между именем и
предметом, им обозначаемым. Поэтому можно сказать, что «а = b» есть высказывание об «а» и
«b» лишь постольку, поскольку они обозначают какой-то предмет.
Здесь появляется еще одна трудность, обусловленная тем, что знак или имя является
произвольным по отношению к обозначаемому или именуемому им предмету. Обозначение
предмета тем или иным знаком зависит исключительно от соглашения между лицами,
употребляющими знаки. На этот счет Фреге пишет: «Никому нельзя запретить считать
произвольно избранное событие или предмет знаками чего угодно. В таком случае предложение
а = b относилось бы не к самой вещи, а только к нашему способу обозначения; мы не выражали бы
в нем никакого подлинного знания. Но все же в большинстве случаев мы хотим именно этого»[25].
Конечно, существуют предложения, относительно смысла которых можно утверждать, что он
ограничивается выражением того, что у предмета, обозначаемого именем «а», есть еще имя «b».
Таково, к примеру, предложение
(3) «Цицерон есть Марк Туллий».
Можно считать, что и оно содержит некоторое знание насчет того, что человек по имени Цицерон
иначе называется еще Марк Туллий. Ясно, однако, что это знание относится не к самому
предмету, но к знакам, которыми мы обозначаем этот предмет. Однако не все предложения о
равенстве таковы. Среди них встречаются и такие, которые выражают знание в собственном
смысле этого слова. Рассмотрим предложение
(4) «Платон есть ученик Сократа и учитель Аристотеля».
Если мы будем считать, что предложение (4) по своему познавательному статусу вполне
аналогично предложению (3), то должны будем заключить, что предложение (4) содержит только
некоторое знание о том, как нужно понимать знаки, обозначающие некоторое лицо, в данном
случае – великого античного философа. Тогда нам следует понимать предложение (4) так, что оно
утверждает только то, что человек, именуемый «Платон» – это тот же человек, которого называют
«ученик Сократа и учитель Аристотеля». В таком случае мы не имеем права рассматривать
последнее как сложное имя, состоящее из осмысленных частей («ученик Сократа», «учитель
Аристотеля») и сообщающее сведения, что обозначенный этим именем человек учился у Сократа
и был учителем Аристотеля, и должны рассматривать его как произвольный знак, обозначающий
Платона и не несущий какой-либо дополнительной информации. Ясно, что такое понимание
предложения (4) ошибочно, поскольку предложения (3) и (4) явно различны по своему
познавательному статусу.
Предложенное решение не дает нам выхода из затруднения, поскольку мы оказываемся не в
состоянии различить предложения (1) «а = а» и «а = b» с точки зрения их познавательного статуса.
Если знак «а» отличается от знака «b» только по своему виду, а не в качестве собственно знака, то
есть не в силу того способа, которым он обозначает нечто, то между предложениями (1) и (2) не
будет принципиальной разницы в том случае, если предложение (2) истинно.
Разница в познавательной ценности предложений (1) и (2) может появиться только в том случае,
если различию знаков соответствует различие в способе данности обозначаемого. Иными словами,
это различие возможно тогда и только тогда, когда с каждым именем собственным соотносится не
только тот предмет, который обозначает это имя (значение имени), но и тот способ, каким имя
обозначает или дает нам предмет, — смысл имени.
Для того, чтобы разъяснить вводимое им трехместное отношение между именем, значением имени
и смыслом имени, Фреге прибегает к следующему примеру. Пусть а, b и с — прямые,
соединяющие вершины треугольника с серединами противоположных сторон. Точка пересечения
а и b будет тогда той же самой точкой, что и точка пересечения b и с. Итак, мы имеем различные
обозначения (имена) одной и той же точки, и эти имена («точка пересечения а и b» и «точка
пересечения b и с») указывают на способ данности объекта. Мы сталкиваемся с ситуацией
именования, в которой два имени обозначают один и тот же предмет. Первое имя обозначает его
как точку пересечения прямых а и b, второе — как точку пересечения прямых b и с. Именно
поэтому, утверждает Фреге, данное предложение выражает действительное знание.
«Это свидетельствует о том, что некоторый знак (слово, словосочетание или графический символ)
мыслится не только в связи с обозначаемым, которое можно было бы назвать значением знака, но
также и в связи с тем, что мне хотелось бы назвать смыслом знака, содержащим способ данности
[обозначаемого]. Тогда в нашем примере одним и тем же будет значение выражений «точка
пересечения а и b» и «точка пересечения b и с», а не их смысл. Точно также у выражений
«Вечерняя звезда» и «Утренняя звезда» одно и то же значение, но не смысл»[26].
Примечательно, что Фреге использует термин «имя собственное» в более широком значении,
нежели чем только в качестве простого знака, обозначающего отдельный предмет; он использует
его также и в отношении сложных обозначений предметов, которые мы обычно называем
определенными описаниями или дескрипциями (англ. definite descriptions). (Эта терминология не
имела хождения во времена Фреге. Она была введена Расселом в совместной с Уайтхедом работе
«Principia Mathematica»[27]). Отсюда становится понятным, что в состав имен собственных Фреге
включает по крайней мере два достаточно разнородных класса языковых выражений. Во-первых,
речь идет о логических именах собственных, обозначающих какой-то один предмет. В этом случае
имя собственное является простым сингулярным термином, составные части которого, в свою
очередь, сами не являются символами. Таковы выражения типа «Платон», «Аристотель»,
«Венера», «Марс», «Вена», «Гринвич». Во-вторых, речь идет о относительно сложных
обозначениях предметов, которые мы обычно называем определенными описаниями. В таком
случае имя собственное будет сложным сингулярным термином, содержащим более простые
символы в качестве своих составных частей. К сложным сингулярным терминам относятся
выражения типа «тот ученик Платона, который был учителем Александра Великого», «самое
удаленное от Земли небесное тело», «тот французский полководец, который выиграл сражение
при Иене, но проиграл сражение при Ватерлоо».
Каковы были основания, побудившие Фреге считать сложные сингулярные термины
(«определенные описания») обычными именами собственными наряду с простыми сингулярными
терминами? Первое основание фрегевского включения определенных дескрипций в класс имен
собственных состояло в том, что Фреге считал обычные имена собственные сокращенными
определенными описаниями; например, имя собственное «Аристотель» – это своего рода
сокращенная аббревиатура для описания «тот ученик Платона, который был учителем Александра
Великого». Следовательно, Фрегева семантика основывается на том, что большинство
собственных обозначений – это скрытые описания. Это означает, что смысл логическим именам
собственным типа «Аристотель», «Мюнхен», «Венера» придается посредством определенных
описаний, которые ставятся им в соответствие. В свою очередь, в определенные описания могут
входить логические имена собственные. Это позиция обладает малоубедительным
правдоподобием в отношении собственных имен исторических персонажей («Аристотель»,
«Цицерон», «Наполеон»), но она совершенно не годится для объяснения семантических
особенностей обычных имен собственных. В частности, если считать, что логические имена
собственные – это сокращенные определенные описания или части определенных описаний, то
оказывается необъяснимым факт существования по крайней мере двух знакомых мне людей,
носящих одинаковые имена.
Это обстоятельство приводит к целому ряду известных трудностей, когда мы пытаемся применить
его к естественным языкам. В частности, одна из них касается значения обыденных имен
собственных: например, имен собственных, обозначающих отдельные личности. Как правило,
знание значения имени собственного в включает в себя знание, кого отдельный говорящий
намеревается обозначить этим именем. Однако вполне возможны случаи, когда различные
говорящие обозначают одну и ту же личность при помощи одного и того же имени собственного,
и при этом не знают, что они обозначают одну и ту же личность, поскольку каждый из них
отождествляет ту личность, о которой идет речь, при помощи различных дескрипций. Если Лео
Петер лично знает доктора Густава Лаубена, но не знает, что доктор Лаубен родился 13 сентября
1875 г. в N., а Херберт Гарнер знает только то, что доктор Густав Лаубен родился 13 сентября 1875
г. в N., но не знает, где живет доктор Лаубен в настоящее время и вообще не имеет никаких других
сведений о нем, то тогда возникает ситуация референциальной «непрозрачности», о которой сам
Фреге говорит следующее:
«В таком случае Херберт Гарнер и Лео Петер будут, употребляя имя собственное «доктор Густав
Лаубен», говорить на разных языках, хотя они в действительности и будут этим именем
обозначать одного и того же человека; ведь они не будут знать, что делают именно это. Херберт
Гарнер будет связывать с предложением «Доктора Густава Лаубена ранили» не ту мысль, которую
хотел бы выразить Лео Петер»[28] (выделено нами).
Иными словами в ситуациях, получается, что употребляя одно и то же имя, но связывая его с
различными смысловыми характеристиками, люди говорят на разных языках, или, как принято
выражаться в настоящее время, на разных идиолектах. Коль скоро это следствие теории смысла
Фреге блокирует возможность коммуникации и препятствует реализации ее цели —
взаимопонимания между индивидами, то многие последователи Фреге сочли это следствие
малопривлекательным.
Итак, Фреге рассматривал определенные дескрипции как «смыслы» имен собственных (например,
«Аристотель есть тот человек, который был учителем Александра Великого»), позволяющие
выделить значение соответствующих имен. На это, в частности, указывает его замечание, суть
которого в следующем: мнения о том, что же следует считать смыслом собственно имени
собственного, например Аристотель, могут быть, правда, различны. Можно, в частности, считать,
что слово «Аристотель» имеет смысл: ученик Платона и учитель Александра Великого. Тот, кто
придерживается такого мнения, свяжет с предложением «Аристотель родился в Стагире» не тот
смысл, который оно имеет для того, кто с именем «Аристотель» связывает смысл: родившийся в
Стагире учитель Александра Македонского. Но поскольку значение остается одним и тем же,
постольку эти колебания смысла допустимы, хотя в языках точных наук их следует избегать, а в
совершенном языке они недопустимы. В дальнейшем истолкование имен собственных как
скрытых описаний было подхвачено Бертраном Расселом. Последний утверждал, что мысль,
находящаяся в уме говорящего тогда, когда он, например, употребляет в том или ином контексте
выражение «Аристотель», может быть выражена в явном виде исключительно путем замены
имени собственного описанием. Более того, описания, необходимые для выражения этой мысли,
будут различаться от человека к человеку и для одного и того же лица в разное время.
Единственной постоянной величиной, – при том условии, что имя используется правильно, –
остается предмет, к которому отсылает имя.
В данном случае, говоря о том, что собой представляет смысл имени собственного, например,
«Аристотель», мы могли бы охарактеризовать его как коньюнкцию таких свойств, как 1 ..., 2 ... , 3
... , 4 ... ; и дать при этом полный список определенных свойств. Ясно, однако, что в данном случае
требуется дать какой-то критерий отбора интересующих нас свойств, поскольку каждый
отдельный предмет обладает бесчисленным множеством свойств и при отсутствии такого
критерия фиксация смысла имени собственного стала бы чересчур сложной и громоздкой, если
вообще выполнимой процедурой. Иными словами, возникает вопрос о диапазоне существенных
свойств предмета, обозначенного соответствующим именем, и критерии отбора этих свойств и
отличения их от не-существенных. Это требование отличать существенные свойства предмета от
несущественных при фиксации смысла имени приводит, как отмечает Сол Крипке, к
социологизации понятия смысла имени собственного. На практике это означает, что смысл имен
собственных, например «Аристотель», начинают определять как некоторое грубо
устанавливаемое множество широко распространенных в определенном обществе в
определенную эпоху мнений об Аристотеле[29]. Это – не слишком приятное следствие для
философов, принимающих доктрину смысла Фреге. Поставьте, к примеру, на место имени
собственного, смысл которого требуется определить, имя «Сталин», и призрачная область
смыслов как объективных сущностей, открываемых (Фреге) или постулируемых (Черч) в
трехчленной семантике знака, обозначенного и смысла сразу же улетучится. Ведь совершенно
ясно, что совокупность широко распространенных, например, в российском обществе, мнений о
Сталине в 1949, 1989 и 1999 годах резким, зачастую диаметрально противоположным образом
отличается друг от друга. Отсюда становится ясным, что неудовлетворительность Фрегевой
теории имен собственных заключается в том, что она заставляет смысл имени колебаться, – в
конечном счете от человека к человеку и от одного контекста употребления к другому; при этом
принципы определения смысла имен для каждого отдельно взятого человека оказываются
зависимыми от обстоятельств его личной жизни, а также от тех воздействий – вербальных и не-
вербальных, – которым он подвергается со стороны общества: воспитания, образования,
накопленного культурного капитала, умственного кругозора и т.д.
При этом надо отметить, что соображения, приведшие Фреге к включению сложных сингулярных
терминов в класс обычных имен собственных, не носили, в отличии от соображений Рассела,
эпистемологического характера. (См. об этом у Питера Гича[30]). Рассел говорит, что логические
имена собственные отсылают слушающего к непосредственно знакомым объектам; при этом
имеется в виду, что знание об этих объектах получено без помощи какого-либо вывода,
посредством прямого знакомства при помощи органов чувств или разума. Такая постановка
вопроса скорее всего показалась бы ему нежелательным возвращением от формально-
семантического анализа к теоретико-познавательному психологизму, бывшему отличительной
чертой философии Нового времени. Программу формально-семантического анализа, не имеющего
отношения к психологическому процессу познания, Фреге наметил еще в своей работе
«Исчисление понятий», опубликованной в 1879 году. В ней он четко отделил контекст
обоснования и формализации имеющих истин от контекста получения новых истин и считая
второй психологической проблемой, вывел его за рамки логико-семантических исследований.
Надо отметить также и то, что Фреге считал определенные дескрипции именами собственными не
потому, что придавал каждому выражению предметное значение. Он отнюдь не придерживался
убеждения, что всякое языковое выражение какого угодно вида должно обозначать какую-либо
сущность. Такая позиция была свойственна Мейнонгу в его Gegenstandstheorie и Расселу в ранний
период его творчества, отмеченный созданием Principia Mathematica, однако совершенно чужда
самому Фреге. Отчасти это происходило потому, что он уподоблял предикаты функциональным
выражениям, отчасти же потому – что делил все выражения языка на обозначающие и
указывающие. Только обозначающим знакам типа имен собственных можно приписать
предметное значение и смысл. Об указывающих же знаках типа частицы «между» вряд ли можно
сказать, что она нечто обозначает; не всегда имеет смысл и приписывать ей какой-то особый
смысл. Указывающие знаки по своей роли в дискурсе обычно характеризуются тем, что они
вносят свой вклад в значение предложения благодаря тому, что связывают его части между собой
и тем самым способствует выражению в языке – при помощи соответствующего предложения –
полной мысли. «Говоря, что указывающий знак ничего не обозначает и не имеет смысла, –
отмечает Фреге, – мы еще не утверждаем, что он не может содействовать выражению некоторой
мысли. Он может содействовать этому тем, что придает общность содержания предложению или
состоящему из предложения целому»[31].
Второе основание включения Фреге определенных дескрипций в класс имен собственных было
связано с проблемой взаимозаменимости простых и сложных сингулярных обозначений в
математическом дискурсе. Оно основывается на том, что в математике простые и сложные знаки,
обозначающие определенное число, например, е, свободно заменяются друг на друга (Об этом
подробнее см. у Гича[32]).
Еще одна проблема, которая возникает вследствие того, что Фреге включает определенные
дескрипции в класс имен собственных, – это вопрос о том, как отличить имя собственное в
качестве логически простого обозначения единичного предмета от предикатного знака, чьим
значением является понятие, под которое подпадает всего-навсего один предмет. Для разрешения
этой проблемы Фреге предложил определять семантическую категорию интересующего
выражения путем его подстановки в предложение типа «Существует ли больше, чем одно —».
Пусть «А» будет тем выражением языка, семантическую категорию которого мы должны
установить, подставив его на место пробела в указанном выше предложении.Если
интерпретировать выражение «А» как понятийное слово, то вопрос «Существует ли больше, чем
одно А?» будет вполне осмысленным, даже если мы и будем вынуждены дать на него
отрицательный ответ; однако если интерпретировать «А» как имя собственное, то такого рода
вопрос вообще нельзя будет значимо сформулировать, поскольку множественная характеристика
отдельного предмета вообще есть что-то бессмысленное. Например, в английском языке слово
«moon» может обозначать как Луну, так и спутник планеты. Относительно такого рода
двусмысленных случаев Фреге использовал возможность задавать вопрос «Существует ли больше,
чем одно —» для того, чтобы выяснить, идет ли речь об описательном термине, который может
осмысленно применяться во множественном числе («спутники планеты»), или же об имени
собственном, относительно которого было бы бессмысленно употреблять множественное число
(«Луна»).
Итак, Фреге использует термин «имя собственное» в более широком значении, нежели чем только
в качестве простого знака, обозначающего отдельный предмет; он применяет его также к

<< Предыдущая

стр. 6
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>