<< Предыдущая

стр. 60
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

старый прагматизм, и точнее отражает явно выраженную тенденцию ученых проверять свои
концептуальные схемы в целом. Действительно, утверждение прагматиков-аналитиков, что
каждое предложение принадлежит системе, к которой в целом должны быть применены
прагматические критерии, в общем едва ли подлежит сомнению, а в целом ряде его конкретных
применений это утверждение максимально (либо единственно) продуктивно.



7.1.1 Неопрагматизм У.Куайна
Хотя Уиллард ван Орман Куайн (1908-2000), профессор Гарвардского университета, на
протяжении своей философской деятельности много занимался проблемами аппарата формальной
логики, он всегда был внимателен также и к эпистемологическим и онтологическим аспектам
логических исследований. Именно это и привело его к проблеме языкового значения и к переносу
акцента с формальных языков на естественные. Что касается его работ по логике как таковой,
основными целями Куайна является строгость в логических доказательствах и проверках,
унификация и упрощение логических обозначений и устранение ненужных понятий и допущений.
Куайн неустанно искал алгоритмические разрешающие процедуры для тех областей логики,
которые допускают такие процедуры. Он озабочен отсутствием алгоритмических проверяющих
процедур для всех разделов теории квантификации и еще более невозможностью даже
полуалгоритмических процедур доказательства для элементарной теории чисел, доказанной
Геделем. Однако это до некоторой степени компенсируется тем фактом, что отдельные области
математики допускают разрешающие процедуры и что существуют методы, устанавливающие
возможность или невозможность доказательств. Поиски Куайном единообразия в логической
символике проявились в утверждении, что квантор существования всегда следует
интерпретировать одинаково, в его попытках найти разумные способы переформулировки в
квантифицируемых терминах модальных высказываний и высказываний, выражающих позицию
говорящего, например стремление или уверенность; и еще более существенно в попытке
преодолеть сложность символики теории типов Рассела, которую он впервые предпринял в своих
«Новых основаниях математической логики», а затем уточнил в «Математической логике». Куайн
предложил способы замены свойств, используемых даже в «Рrincipia mathematica» и в работах
Карнапа, концептуальными классами. В действительности он предпочел бы пойти еще дальше и
построить логику на номиналистской основе, если бы это можно было сделать в достаточно
удобной форме. Однако он признает, что чисто номиналистская логика, если она возможна, была
бы крайне неудобна и что в важных областях математики нельзя совсем обойтись без понятия
класса.
Куайн вполне уверен в способности современных логических методов пролить свет на
философские проблемы, причем не только на семантические и логические, но и на традиционные
онтологические. Обычный язык, конечно, остается фундаментальным средством окончательного
разъяснения, но для целей «творческого аспекта» философского анализа обычному языку
недостает той точности и свободы от вводящих в заблуждение предположений, которой можно
достигнуть на пути современных методов квантификации. Среди этих философских проблем,
которые Куайн рассматривает со своей логической точки зрения, проблемы аналитичности,
онтологии и истины.
Проблема аналитичности. Хотя различие между аналитическими и синтетическими
высказываниями до недавних пор (а отчасти и по сей день) многими философами-эмпиристами
было принято как эпистемологически основное, а на момент его критики Куайном фактически
считалось аксиомой, при ближайшем рассмотрении оно оказывается, по мнению Куайна, очень
мало обоснованным. Верно, конечно, что такие примеры подстановок в логические законы, как
«ни один неженатый человек не женат», можно принять, не обращаясь к конкретным фактам,
однако то, что содержится в этом высказывании — скорее логическая истина, чем аналитичность.
Главный вопрос связан с теми считающимися аналитическими высказываниями, которые хотя и
не являются логическими истинами, но могут быть превращены в них путем замены одних
синонимов другими — например, замены "холостяк" на "неженатый человек" в утверждении «Ни
один холостяк не женат». Основная трудность заключается в понятии синонимии, которое
нуждается в разъяснении не меньше, чем само понятие аналитичности. Для выяснения понятий
синонимии и аналитичности бесполезно обращаться к процедуре определения, так как
определение само зависит от синонимии. От взаимозаменяемости salva veritate также мало пользы,
так как в высказывании «"Холостяк" содержит меньше десяти букв», конечно, нельзя заменить
«холостяк» словами «неженатый человек», не изменяя истинностного значения. Возможно,
требуемые подстановки можно сделать в случае высказывания «все холостяки и только они
необходимо являются неженатыми людьми», но здесь предполагаются понятия познавательной
синонимии и аналитичности. Во всяком случае, в экстенсиональном языке, в котором любые два
предиката, истинные для одних и тех же объектов, взаимозаменяемы salva veritate, такая
взаимозаменяемость не является гарантией познавательной синонимии. Нет также никакой
гарантии того, что экстенсиональное совпадение терминов «холостяк» и «неженатый человек»
основано на значении этих выражений, а не на случайном факте, как это имеет место для
экстенсионального совпадения понятий «существо, имеющее сердце» и «существо, имеющее
почки». Иногда делаются попытки спасти синонимию и аналитичность, обращаясь к
семантическим правилам искусственных языков, но такое обращение рассматривает эти понятия
как нередуцируемые и имеет мало ценности с точки зрения действительного языкового поведения.
Часто делались попытки определить аналитическое высказывание в терминах верификационной
теории значения как высказывание, которое «подтверждается чем угодно». И эта точка зрения
выглядит правдоподобно, поскольку истинность высказываний зависит, по-видимому, от
различимых языковых и неязыковых компонентов. Но известно, что полное подтверждение
любого индивидуального высказывания невозможно, и «бессмысленно и является корнем многих
бессмыслиц говорить о языковом и фактическом компонентах истинности какого-либо
индивидуального высказывания».
Проблема онтологии. По мнению Куайна, предварительным условием плодотворного
обсуждения вопроса о том, что существует, или даже о том, как установить, что существует,
является выяснение того, каким образом люди приходят к утверждению существования чего-либо.
Философы часто предполагают, что употребление единичных терминов уже равносильно
утверждению о существовании того, что названо этими терминами. Так, например, когда кто-то
говорит о Джоне или льве, или же о Пегасе, считается, что он предполагает существование того, о
чем говорит. Таким образом, можно утверждать, что в высказываниях типа «Пегас не существует»
скрыта по меньшей мере идея Пегаса как имеющего если не реальное существование (ехistenсе),
то хотя бы идеальное существование (essenсе). Но дело в том, что речь идет не о существовании, а
о принятии идеальных сущностей (essenсе), которое ведет к различного рода затруднительным
вопросам об их размерах, положении, сходстве и т. д. Можно, конечно, все же утверждать, что
Пегас существует по меньшей мере в значении, но, хотя и приходится иногда говорить о
значимости (осмысленности) или о сходстве значений, из этого ничего не следует относительно
«промежуточных сущностей, именуемых значениями». Путаницы, возникающей при
употреблении единичных терминов, для которых нельзя обнаружить соответствующей
реальности, можно по большей части избежать с помощью Расселовой теории дескрипций,
которая сначала переводит предложения, содержащие собственные имена, в предложения,
содержащие определенные дескрипции, а уже эти предложения, в свою очередь, в
квантифицированные предложения, не содержащие ни имен, ни определенных дескрипций. А
путем расширения этой процедуры (которую, к сожалению, сам Рассел не склонен допускать)
можно избавиться от всех единичных терминов и, таким образом, доказать, что употребление
таких терминов вовсе не связано с какими-либо онтологическими допущениями. Если путаница,
содержащаяся в единичных терминах, устранена, то употребление квантифицированных
переменных недвусмысленно и вполне беспристрастно свидетельствует о принятой онтологии. А
именно, как постоянно утверждает Куайн, любая теория по существу признает те и только те
объекты, к которым должны иметь возможность относиться связанные переменные, чтобы
утверждения теории были истинными. (Фактически это ход, изоморфный назначению
пропозициям истинностного значения).
Некоторые философы, в том числе Карнап, считают, что квантификация не связана ни с какими
онтологическими допущениями. Но даже если действительно можно разом, волюнтаристски
отделаться от онтологических допущений, содержащихся в употреблении имен, путем простой
перефразировки согласно требованиям теории дескрипций, то все равно нет никакого метода
сравнения, позволяющего избежать выбора онтологии, который поневоле происходит, когда что-
либо берется в качестве значения связанной переменной в истинном высказывании, и едва ли
можно избежать ответственности за допущение существования «некоторых видов», если говорить,
например, что «некоторые зоологические виды скрещиваются».
Гораздо более важным, чем вопрос о том, как происходит выбор онтологии, является, конечно,
совершенно другой вопрос о том, как его обосновать. По этому поводу Карнап и другие
логические эмпиристы утверждают, что здесь имеются две различные группы вопросов. Одна
состоит из внешних вопросов, или вопросов, касающихся концептуальной схемы вторая состоит
из внутренних вопросов, или вопросов о том, каковы факты в этой концептуальной схеме. Ответ
на первую группу вопросов прагматический, в терминах языковых решений; ответ на вторую
группу научный, в терминах исследования наблюдений. В действительности, однако, ввиду
трудности установления сколько-нибудь удовлетворительного различия между аналитическим и
синтетическим никакой дихотомии внешних и внутренних вопросов провести нельзя.
Карнаповский проект проведения этой дихотомии путем использования различных видов
символов — это не более чем техническая процедура, не имеющая адекватного логического или
фактического обоснования; а так называемые внешние вопросы относятся к тому же
«континууму», в который входят внутренние вопросы. Если бы марсиане должны были беседовать
с нами на языке науки, предназначенном выразить все факты науки, но не использующем
метафизические термины, содержащиеся в нашей науке, мы были бы вправе требовать, чтобы
такой язык включал в себя высказывания о всех истинах, сформулированных в нашем научном
языке, но не имели бы права требовать, чтобы их язык определял границы между концептуальной
схемой и фактом или между аналитическим и синтетическим, как это делает наш язык.
Как же тогда должны обосновываться онтологические и все остальные высказывания? Ответ
Куайна включает в себя три основных утверждения:
• во-первых, что все виды высказываний следует обосновывать в основном одним и тем же
образом;
• во-вторых, что в действительности следует обосновывать не отдельные высказывания, а целые
системы высказываний;
• в-третьих, что обоснование в своей основе всегда является прагматическим.
Что касается первого из этих утверждений, то идеи, на которых оно основано, уже были
достаточно охарактеризованы. Нельзя провести четкого различия между аналитическими и
синтетическими, внешними и внутренними или языковыми и неязыковыми высказываниями; и
нельзя провести никакого принципиального различия между критериями, которым следует
подвергать различные высказывания.
Что же касается второго утверждения, то говорить вообще об «эмпирическом содержании
отдельного высказывания» — это в лучшем случае заблуждение, поскольку наши высказывания о
внешнем мире предстают перед судом чувственного опыта не в отдельности, а как единое целое. В
самом деле, совокупность наших утверждений является хотя и не самой прямой, но удобной
системой для связывания данных опыта между собой. Эта система содержит много пробелов и
сталкивается с опытом лишь на периферии. В случае возникновения противоречий у нас остается
широкая возможность выбрать, какие высказывания системы сохранить, а какие пересмотреть.
Естественно, мы предпочитаем пересматривать то, что меньше всего нарушает систему, и поэтому
стремимся отдать предпочтение, с одной стороны, тем высказываниям, которые наиболее близки к
опыту, а с другой стороны тем общим логическим и математическим принципам, которые в этой
системе наиболее фундаментальны.
Критерий, в терминах которого должна обосновываться сама система, является прагматическим.
Некоторые философы, в том числе Льюис в «Разуме и мировом порядке» и Карнап в «Эмпиризме,
семантике и онтологии», применяют прагматические критерии к концептуальной схеме, а не к ее
содержанию; но в действительности все наши понятия основаны на прагматических
соображениях. Физические объекты концептуально вносятся в ситуацию как удобные
промежуточные понятия, сравнимые эпистемологически с вымышленными объектами —
например, литературными героями; с точки зрения эпистемологической обоснованности
физические объекты и боги или литературные персонажи отличаются только по степени, а не по
существу. Аналогична ситуация для атомных и субатомных объектов или материи и энергии; и
математические классы, и классы классов также эпистемологически могут быть расценены как
мифы на равном основании с физическими объектами, богами, литературными персонажами и т.п.
Куайн не указывает, каков должен быть в деталях предлагаемый прагматический критерий, но, по-
видимому, он имеет в виду осуществление целей науки, то есть успешное продвижение
исследования в каждом случае от одной совокупности опытных данных к другой.
Проблема истины. Если обоснование по существу прагматично, то какие виды сущностей в
действительности обосновываются? Если начать с негативной стороны, Куайн питает антипатию к
так называемым значениям. Верно, что выражения значимы (осмысленны) и что они означают
нечто, но идти дальше и говорить, что, следовательно, выражения имеют значения, представляет
собой попросту введение лишних сущностей без необходимости. Ощущаемая нами потребность в
обозначаемых сущностях в значительной степени вызвана неумением провести различие между
значением и референцией, выражающееся, например, в том, что хотя «вечерняя звезда» и
«утренняя звезда» вовсе не сходны по значению, они указывают на одну и ту же звезду.
Действительно, большая часть того, что существенно отличает значение от отнесения, связана с
контекстом «сходны по значению», а большая часть остального содержится в таких терминах, как
«значимый» и «осмысленный». Таким образом, нет необходимости в подставных
«промежуточных сущностях», называемых «значениями», и предполагаемая объяснительная сила
таких сущностей совершенно иллюзорна. Значения как идеи, с точки зрения Куайна, бесполезны
для науки о языке, и говорить, что значения имеют идеальное, а не реальное существование,
значит вносить чрезвычайную сложность и путаницу в логические обозначения и онтологические
рассуждения.
Если говорить о позитивной стороне, то прагматически обоснованными оказываются такие
сущности, как обычные физические объекты, которые, хотя отчасти и похожи на литературных
персонажей, обладают гораздо большей объяснительной силой. Сюда же следует отнести объекты
науки на атомном и субатомном уровнях, которые вводятся для того, чтобы сделать законы
макроскопических объектов и в конечном счете законы опыта более простыми и удобными в
обращении. В том же духе можно вводить математические объекты, стремясь при этом сводить к
минимуму допускаемые абстрактные сущности. Физические объекты не обязательно непрерывны
во времени или в пространстве, но состоят из совокупностей движений частиц. Сам опыт — это
то, с чем должна согласовываться концептуальная схема в целом, а язык — необходимое орудие
опыта.
В том, что было сказано по поводу взглядов Куайна на аналитичность и онтологию,
подразумевается интерпретация истины, которая, признавая наличие в истине весьма
значительного условного элемента, отвергает попытки Карнапа и других сделать очень большой
класс истин чисто условным, конвенциональным.
В широком смысле истина должна определяться в соответствии со здравым смыслом как
некоторого рода соответствие действительности или отражение мира, такое, что высказывание
«Джеймс курит» следует считать истинным в точности при тех обстоятельствах, при которых
Джеймса следует считать курящим. К сожалению, однако, высказывания о физических объектах
нельзя подтвердить или опровергнуть путем прямого сравнения с опытом, а высказывания,
которым мы приписываем истинность или ложность, очень часто сложным образом переплетены с
детально разработанными концептуальными схемами, вместе с которыми они обосновываются
или отвергаются. Для того чтобы некоторые решающие части концептуальной схемы хотя бы
временно считать бесспорными и облегчить переход от одной части системы к другой, часто
бывает удобно формализовать эти решающие части в виде постулатов и определений, и такая
формализация действительно часто облегчала прогресс науки. При этом большинство
математических истин можно рассматривать как введенные по определению сокращения
логических истин, а те, которые не поддаются такой трактовке, легко ввести в систему с помощью
нескольких дополнительных постулатов. Значительную часть физики можно аналогично
рассматривать как формальную систему, и современная философия все больше стремится делать
упор на условный элемент за счет интерпретационного в самых различных науках[355].
Однако существуют пределы полезности формализации. Любая концептуальная схема, чтобы
быть пригодной для использования, должна ориентироваться на наблюдения. Во всяком случае,
физические соглашения должны выбиваться в соответствии с опытом наблюдений и подлежат
изменению, если оказывается, что этого требует опыт. Даже элементарную логику едва ли можно
свести к чистому соглашению, так как если логика даже косвенным образом происходит из
конвенций, то для ее вывода из этих конвенций уже нужна логика. По мнению Куайна, в принципе
невозможно получить даже наиболее элементарную часть логики исключительно с помощью
явных применений заранее установленных конвенций; так как логические истины, число которых
бесконечно, должны быть заданы общими конвенциями, а не по отдельности, и логика нужна хотя
бы для того, чтобы применить общие конвенции к отдельным случаям. Из того, что результаты
законодательного постулирования являются — пусть даже всегда являются — результатами
произвольного постулирования, еще не следует, что они тем самым истинны произвольно, и если
постулаты однажды были заданы, пусть даже произвольно, дальнейшее использование их
происходит в терминах дискурсивного постулирования, которое фиксирует не истину, но лишь
некоторое упорядочение истин. Ни одна из истин, известных нам, не является чистым
соглашением или чистым фактом. Вместе они образуют, по знаменитой, достойной Шекспира,
метафоре Куайна, бледно-серую ткань, в которой черное идет от факта, а белое от конвенции, но
не видно ни одной полностью белой или черной нити.



7.1.2 Неопрагматизм Н.Гудмена
Несколько менее явно прагматичной и более систематической, чем теория познания Куайна,
является теория познания, развитая в работах Нелсона Гудмена (1906-1998). Подобно
большинству философов-аналитиков, Гудмен не пытается создать ни систематической теории
познания, ни описания независимо существующего мирового порядка,. Прежде чем попытаться
описать процесс приобретения знания или «генезис идей», Гудмен стремится, как и Карнап в
«Логическом построении мира», провести «рациональную реконструкцию» процесса
приобретения знания. В основном его интересует не то, что первично в познавательном процессе,
а то, что может служить базисом для экономичной, ясной и единой системы. Хотя искомая
рациональная реконструкция допускает значительную свободу, ее цель, выбор ее основных
элементов и метод построения в целом не должны слишком удаляться от цели и методов обычного
рассуждения, так как ее конечная функция — объяснение.
Рассмотрим эпистемологический фон построений Гудмена. Характерная для классической
эпистемологии парадигма подразумевает действительность не задаваемой, а данной. Здесь объект
познания — нечто предзаданное, нечто налично существующее; все знание, с такой точки зрения,
может быть выстроено на основе некоторых перцептуальных образований, предшествующих
любой концептуализации. В аналитической традиции — начиная, например, с того же
"Логического построения мира" — существует иной подход, отклоняющий эпистемологически
"данное" в опыте наряду с любым требованием эпистемологического приоритета внелогических
оснований знания. Гудмен весьма последовательно реализует такой подход: согласно его точке
зрения, разум активен в восприятии на всех уровнях; не существует вообще такой вещи как
неструктурированные, абсолютно непосредственные сенсорные данные, свободные от
классификации. Все восприятие определено выбором и классификацией, в свою очередь
сформированными совокупностью унаследованных и приобретенных различными путями
ограничений и преференций. Даже феноменальные утверждения, подразумевающие описание
наименее опосредованных ощущений, не свободны от таких формообразующих влияний.
Согласно Гудмену, действительность не скрыта от нас; однако систематически постигать ее
можно не только одним способом, но множеством способов. Конечно, существуют системы, не
согласующиеся с нашим опытом; но вместе с тем имеется и множество различных систем,
которые "соответствуют" (fit) миру, причем некоторые из них представляют собой полностью
равнозначные альтернативы.
Эти идеи развиваются Гудменом в конструктивных логических системах. Он принимает
аналитичный — логикоморфный — подход, реализованный в рамках эпистемологического
конструктивизма[356]. Его интересует не то, что первично в познавательном процессе, а то, что
может служить базисом для экономичной, ясной и единой системы. В подобной системе

<< Предыдущая

стр. 60
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>