<< Предыдущая

стр. 62
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

формализации обычного процесса подтверждения. Поэтому, возвращаясь к определению
правильности обозначения (описания), можно заметить, что во всех случаях речь идет об
идентификации, но по различно проявляющимся основаниям. Если мы намерены считать
правильным описание, соответствующее обыденным суждениям о правдоподобии (некоторому
фиксированному набору суждений), то это означает, что мы идентифицируем описание через
установление его тождественности данным нашего предшествующего опыта. Если же мы считаем
правильным описание, являющееся правдоподобным в силу того, что оно обладает некоторой
достоверностью, то мы также проводим идентификацию через установление отношения с
имеющимися у нас данными, но это отношение не тождества, а некоторой согласуемости,
совместимости. Но отношение тождества может быть рассмотрено как видовое по отношению к
родовому — совместимости в том отношении, что тождественные вещи, вообще говоря,
абсолютно совместимы, поэтому все объекты, между которыми установлено тождество, могут
считаться совместимыми (но не наоборот). Первый способ идентификации очевидно не является
единственным, но он так же очевидно является предпочтительным для многих систем —
например, для вынесения обыденных суждений. В определенном смысле он более обоснован —
для тождества требуются не просто совместимые вещи, но абсолютно совместимые вещи — но эта
разница в уровне обоснованности не носит качественного характера. Мы имеем здесь дело не с
новым свойством, но с полнотой проявления того же свойства совместимости. Правильность
некоторого языкового конструкта обнаруживается, с такой точки зрения, минимум в двух аспектах
— правильность его построения как наличие некоторых соответствий в множестве языковых
конструктов этого языка и правильность его оформления в соответствии с языковыми правилами
как результат их действия. Проблема, с такой точки зрения, заключается в выяснении того, как
лучше может быть понято то или иное явление: в терминах характеристики его результатов или же
в терминах характеристики связанных с ним процессов.
Сложность здесь состоит в том, что основной предикат обычно не формулируется в философских
системах с точностью, сопоставимой с точностью научных дисциплин, использующих
исчисления. Конструктивные системы, напротив, с необходимостью требуют решения вопроса о
допустимых основаниях, и, соответственно, очевидным образом предоставляют или
положительную демонстрацию результата, или подтверждение его невозможности
(фальсификацию).
Эта особенность конструктивных систем ведет к прояснению различия между критерием их
точности (правильной построенности описания) и критерием адекватности (правильной
оформленности описания). Вопрос адекватности является вопросом полноты системы —
обеспечивает ли множество определений интерпретацию всех неформализованных предложений,
представляющих интерес, в зависимости от целей системы, и является ли множество теорем
системы достаточно всесторонним. Вопрос точности касается скорее статуса реальных
определений системы — отношений между definientiae и definienda — и истинностного статуса
теорем.
Это разграничение точности (accuracy) и адекватности (adequacy), введенное Гудменом в
"Структуре явления", во многом обусловило важную для современной аналитической философии
тенденцию ослабления семантического критерия, налагаемого на исследования. Главное
перемещение в этом направлении происходит от синонимии или аналитичности к вполне
экстенсиональному критерию. При этом сам Гудмен считает коэкстенсивность definienda и их
definientiae все еще слишком сильным критерием. Неформализованное использование
неопределенно и непоследовательно (противоречиво) многими способами, и отражение этих
особенностей в объяснении вовсе не непременно увеличивает объяснительную силу definientiа.
Неясные случаи не могут быть прояснены в соответствии с таким требованием, как
коэкстенсивность; в то же время случайный отход от неформализованных ясных случаев оправдан
стремлением построить хорошую теорию. Кроме того, неудовлетворительность требования
коэкстенсивности указывает на качественно отличную и более глубокую проблему: в науке и
обыденном языке возможны (и весьма многочисленны) случаи альтернативных истолкований
предикатов — истолкований, которые являются полностью неразличимыми в отношении любых
критериев, уместных в тех теориях, к которым они принадлежат; однако альтернативы не просто
не коэкстенсивны — они очевидным образом не пересекаются.
В "Способах создания миров" Гудмен делает шаг от эпистемологии к онтологии и настаивает на
том, что противоречие между онтологическим монизмом и плюрализмом не выдерживает
пристального анализа. Если существует лишь один, единственный, мир, то он включает
множество различных, различающихся между собой аспектов; если же существует множество
миров, то в любом случае существует лишь одно (единое в этом отношении) множество этих
миров. Вслед за У.Джеймсом (еще одним философом из тех, которых он здесь называет своими
предшественниками) Гудмен фактически воспроизводит ход еще первых атомистических
построений: каждый отдельный космос конечен, но количество этих космосов бесконечно,
поэтому мир в конце концов бесконечен. Но "мир" Гудмена — категория столь же
эпистемологическая, сколько и онтологическая. Один мир может быть рассмотрен как множество
миров, равно как и множество миров может быть рассмотрено как один: это зависит от способа
рассмотрения. Речь здесь идет не о множестве альтернатив единственному действительному миру,
но о множестве действительных миров. Методологический и онтологический плюрализм —
естественное заключение эпистемологических взглядов Гудмена. С подобной точки зрения,
некоторые истинные утверждения и правильные представления могут вступать друг с другом в
противоречие, не теряя при этом своей истинности и правильности, — а следовательно,
действительных миров должно быть больше одного. Наш универсум состоит скорее из способов
описания мира, чем из самого этого мира или миров.
Можно следующим образом сформулировать те посылки Гудменова конструктивизма, которые
представляются наиболее важными для понимания свойственных ему отношений между
эпистемологией и онтологией:

• Любой предмет может быть категоризован с одинаковым успехом многими способами, которые
отличаются по существу в онтологическом наполнении и являются в этих систематизациях
взаимно несовместимыми (плюрализм).

• Из-за множественности версий мира в различных знаковых системах бесполезно искать полное
описание действительности (сущностная незавершаемость).

• Онтологические предложения имеют истинностное значение только относительно
"истолкования" или "трактовки" объектов, мира, действительности, и т.д.; в целом, отсылка к
"миру" имеет смысл только в том случае, если она релятивизуется к системе описания
(онтологический релятивизм).
Эпистемологическая релевантность подобной внутренней и внешней непротиворечивости
достаточно очевидна; таким образом, традиционные эпистемологические вопросы, связанные с
"данностью" и поиском предельных оснований знания, не исчезают в конструктивном построении
бесследно, но заменяются другими, более специальными вопросами отношений между царствами
абстрактного и конкретного. Такие отношения предстают определяющими для нашей
концептуальной схемы, поскольку они характеризуют ее феноменальность как область ее
определения.
Итак, если утверждение истинно, а описание или представление правильно, не "само по себе-для-
мира", а для конструктивной системы, критериям адекватности которой оно соответствует, то в
таком случае следует допустить, что отсылка (референция) к "миру" имеет смысл и может
служить для построения адекватной теории значения только в том случае, если она релятивизуется
к системе описания. Поскольку в этом отношении онтологическая связь между знаком
("символом") и его референтом является источником семантических правил, постольку оно может
быть признана внеязыковым, онтологическим детерминативом значения. Поскольку, далее,
пределы взаимного согласования индивидуальных концептуальных схем (которые очевидно могут
быть рассмотрены как конструктивные системы ментальных репрезентаций) устанавливаются их
отношением к внеязыковому миру, через каковое отношение (в частности, референцию)
осуществляется обозначение языковыми выражениями элементов внеязыкового мира, постольку
установление отношения обозначения выступает собственно конструктивным детерминативом
значения. Способность знака служить источником факта наличия предмета обозначения является,
по-видимому, единственным удовлетворительным внеязыковым детерминативом,
соответствующим внутриязыковым детерминативам значений речи, понимаемым как
синтаксические отношения в языке в той степени, в которой они представляют правила
функционирования языка (значение как результат некоторого процесса).
Редукционистские эпистемологические программы, пытающиеся вывести значение фактуальных
предложений в терминах "наблюдаемых", обнаруживаемых логических последовательностей
оказываются, с такой точки зрения, беспредметными. Возможность одновременного наличия
нескольких конфликтующих версий мира не отменяет и не уменьшает их истинностного значения
(для разных концептуальных схем). Аналогичным образом признание относительности
истинности языкового выражения не отрицает необходимости выявления четких критериев его
правильности, в качестве которых могут выступать критерии адекватности правилам
конструктивной системы. Это означает, что признание конвенциональности значения не
подразумевает с необходимостью признание его произвольности.



7.2 Концепция онтологической относительности и
холистический тезис Куайна
Известный "онтологический критерий" У. Куайна — "Существовать — значит быть значением
квантифицируемой переменной" — выступает инверсией семантического критерия, поскольку он
связывает онтологию со способом ее описания и освобождает подобную связь от свойственного
рационалистической традиции каузального детерминизма. С такой точки зрения, сама онтология
может рассматриваться в рамках аналитического подхода как функция эпистемологии и/или
семантики — например, в аргументах, объясняющих, каким образом мы можем делать значимые
высказывания при помощи терминов, обозначающих несуществующие вещи. Принцип
онтологической относительности интересен как раз тем, что обещает однородный метод
установления онтологических заключений, нейтральный к (реальному) онтологическому статусу
референтов.
Представления об онтологической относительности, как и само понятие лингвистической
онтологии было разработано Карнапом в связи с теорией языковых каркасов. Наиболее полное
изложение этой темы можно найти в его статье «Эмпиризм, семантика и онтология»,
опубликованной в 1950 году. Непосредственным поводом для разработки теории языковых
каркасов послужил вопрос о том, на каких основаниях исследователи принимают в рамках своих
рассуждений различные абстрактные сущности – числа, свойства, классы, пропозиции и т.д.
Задача этой теории состояла в том, чтобы показать правомерность высказываний о подобного рода
абстрактных сущностях, без которых, с одной стороны, не может обойтись современная наука, но
которые в то же самое время в противоречии с принципом эмпирической редукции, выдвинутым
логическими позитивистами, не могут быть сведены к простейшим, или протокольным
предложениям, выражающим данные непосредственного наблюдения.
Для решения поставленной проблемы Карнап обращается к понятию языкового каркаса, т. е.
некоторой языковой системы, подчиненной определенным правилам, в рамках которой можно
говорить о сущностях определенного рода. Задать языковый каркас, по Карнапу, значит задать
способы выражения, подчиняющиеся определенным правилам[358]. Таких языковых каркасов
может быть построено бесконечное множество. Он утверждает, что вопрос о существовании
абстрактных объектов не может быть осмысленно поставлен вне рамок определенных языковых
каркасов.
В основе лингвистического понятия онтологии Карнапа лежит фундаментальное различие между
двумя видами вопросов, касающихся существования или реальности сущностей. От внутренних
вопросов, дающих ответы на эмпирические вопросы существования в рамках определенных
языковых каркасов, Карнап предлагает отличать вопросы внешние, касающиеся существования
самих языковых каркасов с заданными в их рамках системами объектов. Первые представляют
эмпирические вопросы существования, вторые – онтологические.
Языковые каркасы Карнапа указывают на более строгую, чем в традиционной метафизике
(основанной на перечислении свойств существующего) трактовку идеи существования, делающую
ее производной от предположительно более ясной идеи истины. Существовать, с такой точки
зрения, значит быть значением квантифицированной (связанной квантором общности или
квантором существования) переменной. Формулы, начинающиеся с кванторов, т.е. формулы типа
"для всякого х..." или "существует такой х, что...", в отличие от формул типа "а обладает
свойством А", могут быть либо эмпирически проверены, либо теоретически доказаны, либо и то и
другое.
В основе лингвистического понятия онтологии Карнапа лежит фундаментальное различие между
двумя видами вопросов, касающихся существования или реальности сущностей. От внутренних
вопросов, дающих ответы на эмпирические вопросы существования в рамках определенных
языковых каркасов, Карнап предлагает отличать вопросы внешние, касающиеся существования
самих языковых каркасов с заданными в их рамках системами объектов. Первые представляют
эмпирические вопросы существования, вторые – онтологические. Внутренний вопрос — это
вопрос, задаваемый в терминах языкового каркаса и предполагающий ответ, построенный в
соответствии с его правилами. Внешние вопросы существования ставятся вне языкового каркаса.
Это вопросы о самом языковом каркасе, об его уместности в данной ситуации или в связи с
данной проблемой. Ответ на внешний вопрос существования определяет тот язык, на котором
будет ставиться внутренний вопрос и в рамках которого будет обсуждаться и формулироваться
ответ на этот вопрос. В отличие от внутренних вопросов, которым предпосланы правила оценки
на истинность и ложность, заложенные в языковом каркасе, внешние вопросы решаются исходя из
прагматических соображений и определяются гласным или негласным соглашением группы
исследователей. Вопросы о родах существующего, предполагаемых в языковых каркасах,
относятся к внутренним вопросам существования, и ответы на них достигаются выяснением
внутренних концептуальных ресурсов того или иного языкового каркаса. Принять новый
языковый каркас значит принять новый способ выражения, а это значит допустить некую новую
область предметов, составляющую содержание этого нового способа выражения.
Задание некоторого языкового каркаса означает задание некоторой совокупности аналитических
предложений. Предложение, аналитическое в одном языковом каркасе, может и не быть таковым в
ином каркасе. Внутренние вопросы существования могут получать как аналитические, так и
синтетические ответы; при этом синтетические ответы предполагают в качестве условий
аналитические ответы. Внешние же вопросы существования не получат ни аналитических, ни
синтетических ответов. Ответы на них даются в результате конвенций, принимаемых группами
исследователей по каким-либо практическим соображениям.
Куайн согласен с Карнапом в том, что "существовать значит быть значением квантифицированной
переменной" (формулировка Куайна), но не выстраивает каких-либо иерархий языков и
онтологических утверждений — напротив, он акцентирует внимание на альтернативных
теоретических конструкциях, каждая из которых допускает то, что запрещено в другой. Куайн
выступает против статуса онтологических вопросов как статуса первых вопросов существования,
непосредственно обусловленных внешними вопросами; по его мнению, каждый вопрос теории
соединяет в себе то, что Карнап разводит как внутренние и внешние вопросы, а именно,
затрагивает как предмет обозначения, так и оценку целесообразности того языка, на котором эти
изыскания разворачиваются — делая значимые утверждения на некотором языке, говорящий
вторгается в сферу онтологического, т.е. предполагает некие рода сущего.
Куайн критикует Карнапа, указывая на две обусловливающие одна другую предпосылки
карнаповской точки зрения — дихотомию аналитического и синтетического и редукционизм,
утверждающий непосредственную или опосредованную сводимость теоретических предложений и
терминов к некой общей эмпирии. Аргументация здесь такова:
1. Дихотомия аналитического и синтетического предполагает редукционизм, потому что для
того, чтобы показать аналитичность предложений вида "все холостяки неженаты", надо
прояснить синонимию субъекта и предиката этого утверждения, сведя их к некоей
совокупности данных, показывающей, что области значений терминов "холостяк" и
"неженатый мужчина" либо совпадают, либо входят одна в другую. Истинность наших
утверждений зависит как от языка, так и от внеязыковых фактов, а последние для
эмпириста сведутся к подтверждающим данным опыта. В том крайнем случае, когда для
определения истинности будет важен только лишь языковой компонент, истинное
утверждение будет аналитичным. При этом значения эмпирических терминов не должны
меняться в пределах данного языкового каркаса, т.к. иначе будет невозможно доказать
аналитичность.
2. Сводимость теоретического знания к эмпирии предполагает дихотомию аналитического и
синтетического, так как сведение теоретического предложения к протокольному требует
определенных дополнительных посылок, скажем, проверка предложения "Снег бел"
требует посылки "Снег существует". Непосредственная сводимость означает
"одношаговый" вывод из данного предложения (рассмотренного как теоретическое)
"протокола наблюдения", опосредованная — многоступенчатый вывод, при котором
доказываются некие промежуточные предложения. При этом данный вывод будет
сведением (проверкой) именно рассматриваемого предложения только в том случае, если
эти дополнительные посылки будут аналитическими и, следовательно,
непроблематичными, не подлежащими проверке.
Но мы не можем фиксировать аналитических предложений, не допуская (пусть относительно
данного языкового каркаса) существующих помимо нашего сознания универсальных значений.
Так, принимая в качестве аналитического предложение "все холостяки не женаты", мы должны
принять, что объективно существует свойство "не являться женатым", под которое подпадает
свойство "быть холостым"; такой постулат представляется избыточным. Язык, согласно Куайну,
структурирован лишь постольку, поскольку включает конвенции, оправдываемые практикой, а
также проверяемые фактами предложения.
Поэтому Куайн выдвигает тезис онтологической относительности, направленный против
некритического принятия онтологии теории в качестве чего-то, существующего абсолютно
независимо от языка теории. Онтологическими называют утверждения о существовании объектов;
онтологией называется совокупность объектов, существование которых предполагается теорией.
Согласно Куайну, онтология дважды относительна. Во-первых, она относительна той теории,
интерпретацией которой она является (интерпретировать теорию значит приписать значения ее
связанным переменным). Во-вторых, она относительна некоторой предпосылочной теории, в роли
которой обычно выступает некоторая исходная система представлений (в предельном случае, в
духе Дэвидсона — естественный язык). Онтологические утверждения некоторой новой теории
делаются с помощью предпосылочной теории. Первая теория интерпретируется на второй, т.е.
термины второй теории используются в качестве значений связанных переменных первой. С такой
точки зрения (по выражению Куайна, "с точки зрения эпистемологии"), физические объекты и
гомеровские боги не имеют родовых отличий и различаются только в степени
интерпретированности, подкрепленности актуальной концептуальной схемой.
По-видимому, интенция Куайна состоит именно в том, что принятие онтологической
относительности решает проблему “бороды Платона” среди прочих. Но так как его самый общий
критерий для онтологической относительности утверждает, что онтологические обязательства
языка определяются минимальным составом его связанных переменных, а в естественных языках
мы практически не имеем дела с предложениями с переменными, то этот критерий может работать
лишь постольку, поскольку (помимо прочих) решена проблема установления однозначной
корреляции между референциально значимыми фрагментами естественных языков и языком
логики (в частности, теории квантификации), которая бы оправдывала парафразы предложений
естественного языка в требуемые логические формы — например, переводящие предполагаемые
имена в позиции предикатов.
Разумеется, было бы наивно требовать полной формализации естественного языка и считать
отсутствие такой возможности провалом критерия онтологической относительности. Однако в
любом случае речь идет о минимальном наборе переменных; вопрос в том, может ли он быть
обнаружен без трансформации семантических категорий. Если принимать, по-расселиански, что
при предикатах-константах имена выполняют роль переменных, то референции собственных имен
и других единичных терминов следует понимать как переменные при предикатах. Но, если, как
Куайн, отказывать в существовании в естественных языках особому классу собственных имен
(разве что по идиоматическим функциям остающихся таковыми), то тогда роль таких переменных
вообще переходит к самим объектам из объема квантификации.
Формально критерий онтологической относительности ("существовать значит быть значением
квантифицированной переменной") выглядит так. В стандартной семантике условия истинности

<< Предыдущая

стр. 62
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>