<< Предыдущая

стр. 64
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

{y: u = y} есть единичный подкласс Y & u = u.
Следовательно, каждый u удовлетворяет
(? Z) (u есть единичный подкласс Y & u = u).
Но
(? Z) (Z есть единичный подкласс Y)
ложно, так как требует, чтобы замкнутое определение класса выделяло некоторого члена
единственным образом, что нарушает описание Y.
Однако допущение свободных объектных переменных в определении класса объяснимо только,
если использование подстановочной квантификации направлено на объяснение лингвистически
зависимых родов существования. Если объемы предикатов существуют, то было бы несколько
произвольно не допускать существование {x: Fxy} для каждого y, вне зависимости от того,
действительно ли мы можем уникально определить y. Но если наша цель состоит в том, чтобы
избежать референции к классам в целом, чтобы избежать вопроса об их существовании, то нет
никакой причины для разрешения открытых определений класса как подстановок для 'Z' в '( Z)
FZ', а аномалия Куайна показывает, почему такое разрешение неправомерно.
Можно также предположить присвоение каждому объекту имени через систему пространственно-
временных координат. Куайн возражает на это, что использование такой системы координат
требует квантификации на числах (или заменяющих их множествах). Если мы считаем, что ряд
натуральных чисел бесконечен и интерпретируем квантификацию объектно, то в нашу теорию не
укладывается бесконечность абстрактных объектов. А если мы интерпретируем квантификацию
подстановочно, то когда мы даем условия истинности в метаязыке, мы должны будем принять
существование бесконечного ряда абстрактных числовых выражений.
Последнее возражение связано с интенцией Куайна к созданию арифметики с неуказанными
конечными границами[366] и его предположением, что метаязык, на котором даются условия
истинности, должен интерпретироваться объектно. Однако последнее – не факт: не исключено,
что мы можем интерпретировать метаязык подстановочно[367]. Квантор метаязыка может получать
подстановочную интерпретацию, чтобы показать что данный смысл квантификации на
естественном языке является подстановочным.
Итак, для аналитического подхода может признаваться эпистемологически важным, чтобы
онтологии строились в зависимости от семантических особенностей, а не наоборот. Критерий
Куайна имеет именно такую интенцию — поставить онтологию в зависимость от семантики, но,
как мы видели, допущения, связанные с подстановочной квантификацией, ставят под сомнение
однозначность такой зависимости. Поэтому семантические характеристики должны быть
нециркулярными и онтологически независимыми. Вообще говоря, требование метафизической
независимости признается традиционно важным для построения релевантной семантики. Ход
Дэвидсона, легший в основу последней, повторяет форму хода Куайна с критерием существования
и онтологической относительностью — инверсию семантического критерия "нечто имеет
значение". Обращая отношение, получаем: "имеющее значение есть нечто", т.е. "быть значением
(квантифицированной переменной) значит существовать". Аналогичным образом критерий
Тарского "значение дает истину" обращается в "истина дает значение".
Сам принцип онтологической относительности инвертирует тезис семантической
относительности, представленный принципом лингвистической относительности Сепира —
Уорфа[368], или, более широко, эпистемологическими идеями о концептуальной относительности
— например, Гудмена и Патнэма. Так, Гудмен считает, что "версия принимается за истинную
тогда, когда она не ущемляет никаких устойчивых полаганий и ни одного из своих собственных
предписаний"[369]; но не предлагает это как определение предиката 'быть истинным'. Гудмен
сообщает нам, что сама истина является только одним аспектом более общего cвойства, которое
он называет правильностью, так же, как утверждение суждений и референциальное использование
языка представляет только один вид символического функционирования (наряду с выражением и
экземплификацией). Истина и правильность могут иногда находиться в противоречии, даже в
науке — например, в тех случаях, когда нам нужен ясный, но лишь приблизительно истинный
общий закон скорее, чем строго истинное утверждение, которое перегружено не-необходимой
информацией. Истина применима только к версиям, которые состоят из утверждений; согласно
Гудмену, она зависит от правдоподобия (credibility) и когерентности, т.е. фактически это
верификационистская семантика. Гудмен говорит, что мы понимаем наши языки в терминах
схватывания состояний обоснованной утверждаемости и "правильности", а не схватывания
"условий истинности" в традиционном реалистическом (корреспондентском, который Тарский
называет "аристотелевым") смысле. Истина, с разделяемой Гудменом точки зрения — идеализация
обоснованной утверждаемости.
Последнее понятие (warranted assertibility) Патнэм предлагает как раскрытие Гудменова понятия
правдоподобия. Патнэм применяет к обсуждению истины Гудменом свою концепцию
индексикалов[370]. Он рассматривает позицию человека, считающего, что надо держаться версий,
предписаний, устойчивых полаганий, и так и поступающего, полагая, что нет никаких доводов в
пользу его выбора за исключением того, что это — его экзистенциальный выбор. Позиция такого
человека могла бы быть логически проанализирована следующим образом: она такова, будто он
решил, что 'истинный' и 'правильный' — индексальные слова. 'Истинный' (или скорее,
'обоснованно утверждаемый') означает "истинный для меня" — то есть находящийся в
соответствии с моими предписаниями и устойчивыми полаганиями, а 'правильный' означает
"правильный для меня" — то есть находящийся в соответствии с моими стандартами и
представлениями о правильности. Тогда все, что Гудмен сообщает о том, как мы строим версии
миров из других версий, о том, что мы не начинаем ex nihilo, о предписаниях и устойчивых
полаганиях, можно сказать и о предикате 'истинный для меня'.
Таким образом, на более общем эпистемологическом уровне теория истины может иметь форму
ограничений, накладываемых на принцип концептуальной относительности, причем
коррелирующих с теми ограничениями, которых, как представляется, требует применение
принципа онтологической относительности (в первую очередь подстановочная квантификация).
Поскольку Дэвидсонова семантика наследует от Тарского требование онтологической
нейтральности, причем это требование для нее также конститутивно, можно предположить, что
характерная (как минимум, одна из характерных) для аналитическй философии теория значения
как условий истинности должна иметь форму ограничений, накладываемых на семантическую
относительность (или, более специфично, истинностный релятивизм), сопоставимых с
ограничениями, накладываемыми на онтологическую относительность.



7.3 Холистичность теории интерпретации Д.Дэвидсона
Семантика Дэвидсона развивалась в полемике с представлениями Куайна о переводе, где понятие
'перевод' понимается как включающее интерпретацию того, что говорится на нашем родном или
другом известном мне языке, а не только на незнакомых нам иностранных языках. Как и Дэвидсон
(и по аналогичным верификационистским основаниям), Куайн отклоняет идею о наличии
самостоятельных фактов относительно того, что люди подразумевают. Подобно Дэвидсону, он
считает, что для того, чтобы интерпретировать то, что говорят другие люди, назначая значения
словам и предложениям, надо построить теорию, состоящую из множества гипотез, который
соответствовали бы физическим фактам, но не какой-то дополнительной и независимой истине не-
физического рода. Заключение, к которому приходит Куайн, таково: теория, выдвигаемая, чтобы
интерпретировать речевое поведение другого говорящего, будет всегда радикально
недоопределена очевидностью (если только она не ограничится произнесениями очень простого
рода). Она останется недоопределена, даже если мы будем знать все факты о физическом мире,
включая факты о пространственных и временных расположениях объектов и их склонностях вести
себя специфическими способами в специфических обстоятельствах, поскольку нам всегда будут
доступны альтернативные теории, который одинаково хорошо удовлетворяют этим физическим
фактам.
Выбор между этими альтернативными теориями не может быть определен никакими физическими
фактами, т.к. никакие факты не могут сделать одну теорию правильной, а другие неправильными.
Это относится не только к переводу текстов, порождаемых на иностранных языках, но и к
интерпретации текстов, порождаемых другими говорящими на родном языке интерпретатора (или
просто на одном и том же языке). Последнее сводится к следующему: естественно
интерпретировать использование слов и предложений другими людьми, отображая их выражения
на мои собственные выражения, которые звучат или выглядят так же в сходных обстоятельствах;
другими словами, естественно предположить, что другие люди используют эти выражения с тем
же значением, что и я сам. Но эта гипотеза, хотя и удобна, является не единственной совместимой
с физическими фактами, и, следовательно, не имеет никакого специального требования
правильности. Таким образом, согласно Куайну, гипотезы перевода не просто недоопределены
доступной нам очевидностью — они фактически неопределены, т.к. нет никакой истины,
относительно которой они были бы правильны.
Куайн делает такое заключение, потому что считает, что единственное, что может определять
правильность интерпретации — это физическая очевидность, которая может включать
информацию о возбуждениях сенсорных рецепторов и о поведенческих и диспозициональных
характеристиках, но никогда не может включать информацию о том, что кто-то подразумевает под
своими словами, так как то, что они означают, может быть проявлено только физически[371].
Гипотезы, которые мы расцениваем как приемлемые — это те гипотезы, в которых соблюдается
то, что Куайн называет "принципом милосердия" (или "принципом доверия" — principle of
charity): везде, где возможно, мы должны интерпретировать то, что кто-то говорит, таким
способом, чтобы получилось истинное — или, по крайней мере, разумное в сложившейся
ситуации — высказывание. Однако для Куайна это только вопрос удобства, и интерпретации,
которые нарушают этот принцип, не являются ложными по одной только этой причине.
Совершенно иной смысл придает принципу доверия Дэвидсон: он делает его конститутивным —
так, чтобы именно этот принцип использовался для того, чтобы определять правильность
интерпретации. Таким образом, для Дэвидсона физические факты — не единственные
детерминанты правильной интерпретации, и он может отклонять как ложные те гипотезы, которые
Куайн лишь маркирует как неудобные и неестественные. Причина этого различия в том, что
Дэвидсон видит цель построения психологической и семантической теории языкового поведения в
объяснении того,что делает это поведение рациональным, а теории, которые приписывают людям
абсурдные полагания, терпят неудачу в этой задаче. Построение перевода того, что кто-то говорит
— только часть полной теории, которая стремится интерпретировать языковое поведение субъекта
в целом (насколько оно поддается рациональной интерпретации), приписывая ему полагания,
желания, вообще интенциональные ментальные состояния. Конечно, в некоторых обстоятельствах
будет уместно приписать именно нерациональные полагания, но такое приписывание может быть
законно только на таком когнитивном фоне, который делает эти полагания и желания в некоторой
мере понятными в свете тех обстоятельств, в которых они возникают и поддерживаются, или в
контексте полной теории, которая делает поведение человека рациональным б?льшую часть
времени, но оставляет место для случайного провала. Именно поэтому, например, мы
воспринимаем оговорки как оговорки, в сравнении с реконструируемым (с учетом условий)
правильным высказыванием, а не как нечто самостоятельное[372] — нам понятно, что человек
"хотел сказать" — и здесь действует тот же механизм, что и в той ситуации, когда некто Курт
говорит "Es regnet", и мы, при соответствующих условиях, понимаем, что он сказал, что идет
дождь[373]. Следовательно, нужно интерпретировать убеждения другого человека как (по крайней
мере, главным образом) рациональные, и соответственно понимать те предложения, которые их
выражают. Это не отменяет неопределенности перевода, поскольку в некоторых обстоятельствах
альтернативные интерпретации одинаково хорошо выполняют сложную задачу удовлетворения и
физическим фактам, и требованию милосердия.
Чтобы интерпретировать убеждения и желания другого человека как в целом рациональные, надо
ассимилировать эти убеждения, насколько возможно, к нашим собственным, поскольку мы
очевидно считаем рациональным полагать то, что истинно, и относимся к нашим собственным
убеждениям как к истинным. Это требование не универсально в том отношении, что любой
человек может иногда иметь ложные полагания, поскольку возможны такие обстоятельства, в
которых непосредственное (и, возможно, наиболее рациональное в смежных контекстах)
убеждение будет ошибочным — например, из-за ограниченной очевидности. Но в таких ситуациях
каждый знает, как исправить ошибку, и если мы интерпретируем речевое поведение некоторого
говорящего как рациональное, то мы тем самым признаем за ним достаточную способность к
такому исправлению, проверке, обращению к смежным контекстам и т.п. Если мы вообще
приписываем какие-то значения языковым выражениям, порождаемым другими людьми, то мы
должны считать большинство их убеждений истинными или, по крайней мере, что у этих людей в
основном те же самые сенсорные полагания, что были бы у нас самих в этих обстоятельствах, и
что они руководствуются в основном теми же принципами для достижения более сложных истин,
что и мы.
Но это означает, что Дэвидсон намного меньше учитывает неопределенность, чем Куайн.
Стратегия Дэвидсона состоит в том, чтобы включить формальную структуру теории значения
(структуру, которую он находит в теории истины Тарского) в более общую теорию
интерпретации, основы которой он наследует от Куайна. Понятие "радикальный перевод" было
введено Куайном как идеализация проекта перевода, который покажет этот проект в его самой
чистой форме. Обычно задаче переводчика помогает предшествующее лингвистическое знание —
или действительного языка, с которого должен быть переведен текст, или некоторого связанного с
ним языка. Куайн рассматривает случай, в котором перевод языка должен произойти без какого
бы то ни было предшествующего лингвистического знания и исключительно на основе
наблюдаемого поведения говорящих на языке в конъюнкции с наблюдением основных
перцептуальных возбуждений, которые вызывают это поведение. Концепция доступной
поведенческой очевидности Дэвидсона шире, чем Куайна: Дэвидсон допускает, что мы можем,
например, идентифицировать говорящих как имеющих позицию "считать истинным"
относительно предложений, и, кроме того, отклоняет настояние Куайна на специальной роли,
отводимой простым перцептуальным возбуждениям. C точки зрения Дэвидсона, можно
редуцировать неопределенность и другим способом: единственный удовлетворительный способ
перевода предложений другого говорящего на мой собственный язык — построение
экстенсиональной аксиоматизированной теории истины в духе Тарского для этого языка другого
говорящего, которая накладывает дальнейшие ограничения на то, как этот язык может быть
интерпретирован. Центр интересов Дэвидсона ближе к семантике, чем Куайна (Куайн
рассматривает радикальный перевод как часть прежде всего эпистемологического исследования),
и в то же время Дэвидсон рассматривает теорию перевода как саму по себе недостаточную, чтобы
гарантировать понимание языка, который мы переводим (перевод может быть на язык, который
мы не понимаем), поэтому понятие "перевода" заменено в его теории понятием "интерпретации".
Радикальная интерпретация — вопрос интерпретации лингвистического поведения говорящего
"на пустом месте", не полагающейся ни на какие предшествующие знания или полагания
говорящего, или значения произнесения говорящего.
Таким образом, противоречие, возникающее здесь между Куайном и Дэвидсоном — противоречие
по поводу наличия привилегированного класса полаганий, а именно перцептуальных полаганий;
применительно к теории обоснования это — контроверза фундаментализма/когерентизма.
Рассмотрим подробнее, какую роль в семантике Дэвидсона играет когерентное обоснование.
Поскольку Дэвидсон отклоняет и скептические, и релятивистские позиции, в то же время
настаивая на необходимости нередуцируемого основного понятия объективной истины[374], то его
трудно позиционировать относительно метафизической контроверзы реализма/антиреализма.
Позиция Дэвидсона бывала отнесена, в разное время и различными критиками, и к реализму, и к
антиреализму; однако и реализм, и антиреализм одинаково неудовлетворительны с точки зрения
Дэвидсона, так как ни то, ни другое не совместимо с холистическим и экстерналистским
характером знания и полагания одновременно. Реализм делает истину недоступной, поскольку он
допускает скептическую возможность, что даже наши лучше всего подтвержденные теории о мире
могут быть ложными, тогда как антиреализм делает истину слишком эпистемической, поскольку
отклоняет идею объективной истины. В этом отношении, как утверждает Дэвидсон, он не просто
отклоняет определенные предпосылки, которые лежат в основе реалистических и
антиреалистических позиций, но рассматривает самый спор между ними как по существу неверно
понятый[375]. Радикальная интерпретация должна раскрыть то знание, которое требуется для того,
чтобы лингвистическое понимание было возможным, но она не влечет никаких требований о
возможной инстанциации этого знания в сознании переводчиков. Дэвидсон, таким образом, не
дает никаких обязательств относительно подразумеваемой психологической действительности
того знания, которое теория интерпретации делает явным. Несколько сложнее ему соблюдать
онтологическую нейтральность в отношении того, каким образом теория значения должна
объяснять возможность обозначать вещи в мире и служить теорией истины. Дэвидсон решает эту
проблему введением третьего члена отношения — полаганий других людей, и этот ход определяет
появление в его концепции когерентистской составляющей.
Основная проблема, которую радикальная интерпретация должна решить, состоит в том, что
нельзя назначать значения произнесениям говорящего без того, чтобы знать, что он полагает, в то
время как невозможно идентифицировать полагания без того, чтобы знать то, что произнесения
говорящего означают; с такой точки зрения, мы должны дать и теорию полагания, и теорию
значения в одно и то же время. Требование Дэвидсона состоит в том, что мы можем достичь этого
применением принципа милосердия или доверия (Дэвидсон также упоминает его как принцип
"рационального приспособления"). У Дэвидсона этот принцип, который допускает различные
формулировки, часто предстает в терминах предписания оптимизировать соглашение между нами
и теми, кого мы интерпретируем, то есть он рекомендует нам интерпретировать говорящих как
имеющих истинные полагания (истинные с нашей точки зрения, по крайней мере) везде, где это
возможно[376]. Фактически принцип может быть рассмотрен как объединение двух понятий:
холистического предположения о рациональности полаганий ("когерентность") и предположения
о каузальной связи полаганий — особенно перцептуальных — и предметов этих полаганий
("корреспонденция")[377]. Процесс интерпретации оказывается зависящим от обоих аспектов
принципа:
• приписывания полагания и назначения значения должны быть совместимы друг с другом и с
общим поведением говорящего — когерентность;
• также они должны быть совместимы с очевидностью, предоставляемой нашим знанием об
окружении говорящего, так как именно находящиеся в мире причины полаганий и должны, в
самых основных случаях, быть приняты за предметы полаганий — корреспонденция.
Дэвидсон пишет:
На пути глобального скептицизма по поводу наших чувств стоит, на мой взгляд, тот факт,
что мы должны в самых простых и методологически наиболее базовых случаях считать
объекты полаганий причинами этих полаганий. И то, какими мы, как интерпретаторы, должны
их считать, и есть то, что они фактически суть. Коммуникация начинается тогда, когда
совпадают причины: ваше высказывание значит то же, что и мое, если полагание о его
истинности систематически причинно обусловлено одними и теми же событиями и объектами.
(Понятно, что каузальная теория значения имеет мало общего с каузальными теориями
референции Крипке и Патнэма. Эти последние обращаются к причинным отношениям между
именами и объектами, о которых говорящий может ничего и не знать. Возможность
систематической ошибки, таким образом, увеличивается. Моя каузальная теория занята
обратным, связывая причину полагания с его объектом.)[378]
Поскольку доверие производит специфические приписывания полагания, постольку эти
приписывания всегда отменяемы (defeasible) однако сам принцип не отменяем, так как он остается
в теории Дэвидсона предпосылкой любой интерпретации вообще. Принцип доверия в этом
отношении является принципом и ограничения, и предоставления возможности полной
интерпретации: это больше, чем только эвристическое устройство, которое нужно использовать на
начальных стадиях перевода.
Если мы считаем, что полагания говорящего, по крайней мере в самых простых и наиболее
основных случаях, в значительной степени находятся в согласии с нашими собственными, а в
таком случае в значительной степени истинны, то мы можем использовать наши собственные
полагания о мире как руководящие принципы к ориентации в полаганиях говорящего. И, при
условии, что мы можем идентифицировать простые ассерторические произнесения со стороны
говорящего (то есть если мы можем идентифицировать позицию принятия за истину), взаимосвязь
между полаганием и значением позволяет нам использовать наши полагания как руководящие
принципы к ориентации в значениях произнесений говорящего — мы получаем основание и для
элементарной теории полагания, и для элементарной теории значения. Так, например, когда
участник коммуникации неоднократно использует некоторую последовательность звуков в
присутствии того, что мы считаем кроликом, то мы в качестве предварительной гипотезы можем
интерпретировать эти звуки как высказывание о кроликах или о некотором специфическом
кролике. Как только мы провели предварительное назначение значений для существенного
корпуса высказываний, мы можем проверять наши назначения на дальнейшем лингвистическом

<< Предыдущая

стр. 64
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>