<< Предыдущая

стр. 68
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

интерпретируем наш собственный или другой естественный язык. Его теория не содержит
никакой отсылки к психологии или даже к эпистемологии: для него вопрос состоит в том, какая
теория могла бы сообщить нам, что когда некий Курт (носитель, соответственно, немецкого
языка) "при правильных условиях" произносит слова "Es regnet", то он сказал, что идет дождь, и
каким образом мы могли бы знать эту теорию[397].
Однако когда эти требования выполнены, т.е. когда мы все это знаем, тогда мы должны быть
способны интерпретировать утверждение Курта в некотором таком смысле, в котором сам он не
может его интерпретировать: мы будем знать, например, что по-русски его слова означают "Идет
дождь". Наша интерпретация обнаружила бы такие признаки значения этого предложения,
которых Курт не знает. Это возражение особенно ясно в случае с предложениями полагания,
влекущими за собой известные семантические проблемы: если Курт говорит "Ich glaube das es
regnet", то наша интерпретация с помощью Т-предложения может нарушить истинность
анализируемого предложения.
Второй вопрос — каким образом мы можем знать, что наше T-предложение истинно — возникает
из того обстоятельства, что когда теория истины используется как теория значения, то мы больше
не можем, как Тарский, просто постулировать, что предложение языка теории должно быть
"адекватным переводом" анализируемого предложения: ведь если мы принимаем, что "является
адекватным переводом s" эквивалентно "имеет то же самое значение, что и s", то одинаковость
значения — это именно то, для объяснения чего мы пытаемся использовать теорию истины.
Предположим, что наше анализируемое предложение — "La neige est blanche", а предложение
языка теории — "Снег бел"; тогда получаем: "La neige est blanche" истинно по-французски, если и
только если снег бел. Какие основания у нас могут быть для такого заключения? Исходная
позиция Дэвидсона — это позиция исследователя, создающего теорию значения для своего
собственного языка — одного, и притом уже известного, языка, а не для иностранного языка, не
для многих языков. Однако, отвечая на критику, он должен был дать объяснение того, как,
рассматривая предложения иностранного языка, мы можем знать, что Т-предложения, которые
подтверждают теорию, сами являются истинными, и каким образом нам может быть известно, что
это именно Т-предложения. Дэвидсон отвечает (в духе Куайна, но не используя его
эпистемологию), что суть вопроса в том, при каких условиях Курт произносит "Es regnet". Если он
говорит это, когда идет дождь, то для нас очевидно следующее:
• что Курт принадлежит к немецкому языковому сообществу,
• что Курт считает истинным, что "Es regnet" в субботу в полдень
• и что около Курта в полдень идет дождь.
В совокупности это составляет свидетельство очевидности (evidence) для T-предложения
"Es regnet" истинно в немецком языке, когда оно произносится индивидом x во время t,
если и только если около x в момент t идет дождь.
Таким образом, Дэвидсон принимает (но только в этом отношении) традиционный дескриптивный
подход к языку, восходящий к тем лингвистам, на которых ориентировался Куайн —
Л. Блумфилду и Э. Сепиру. Но здесь все еще можно возразить, что Курт может ошибаться, лгать и
т.п., и не только Курт, но и любой другой член языкового сообщества, в чьих словах мы ищем
поддержки свидетельству очевидности вида "Фриц принадлежит к немецкому языковому
сообществу и говорит, что..." Контраргумент Дэвидсона таков: если мы не можем
интерпретировать речевое поведение индивида как раскрытие множества полаганий — в
значительной степени последовательного и истинного по нашим собственным стандартам, — то у
нас нет никаких причин считать этого индивида рациональным, обладающим полаганиями, или
что-то говорящим — то есть владеющим языком, в отличие от способности издавать звуки.
Наконец, третий вопрос: действительно ли T-предложение автоматически дает значение
анализируемого предложения? Дэвидсон признает, что если бы семантически важно было только
истинностное значение, то T-предложение для "Снег бел" могло бы также сообщать, что "Снег
бел" истинно только если трава зелена или если 2+2=4. Поскольку, согласно экстенсиональной
логике, любое истинное предложение может быть заменено на любое другое истинное
предложение без изменения истинностного значения сложного предложения, в которое оно
входит. Это не представляло проблемы для Тарского, потому что он постулировал, что
предложение подлежит переводу. Покольку Дэвидсон не может просто постулировать это, то ему
остается лишь надеяться, что удовлетворительная теория истины не будет порождать такие
аномальные предложения. Но эта надежда еще не позволяет нам идентифицировать T-
предложения с предложениями, которые дают значение. Список истинных T-предложений для
объектного языка должен давать теорию значения как теорию того, что означает каждое
предложение объектного языка. Однако этого не происходит, если мы предположим, что условия
истинности могли быть определены произвольно. В принципе можно было бы назначить любое
условие истинности для любого истинного предложения объектного языка по неадекватному
критерию; можно назначить одно единственное истинное условие истинности (например, снег
бел) к каждому истинному предложению объектного языка, и одно единственное ложное условие
истинности (например, снег фиолетов) к каждому ложному предложению объектного языка.
Следовательно, теория должна располагать некоторыми дополнительными ресурсами для того,
чтобы не повлечь за собой подобное абсурдное последствие.
Контраргумент здесь приводит нас к реальному способу, которым существует естественный язык.
Для того, чтобы понять, почему концепция значения как условий истинности не повлекла бы за
собой указанное абсурдное последствие, необходимо иметь в виду, что реальные естественные
языки содержат бесконечное множество предложений. Очевидно, что дать полный список T-
предложений для таких языков невозможно, потому что мы не могли бы знать такой бесконечный
список. Тогда мы должны признать, что то, что мы (в действительности) знаем — это не что иное,
как конечный список слов и способов их сочетаний. Этот список таков, что мы можем определять
значения бесконечного множества предложений, состоящих из сочетаний слов. Другими словами,
то, что мы в действительности знаем —это аксиоматическая теория с конечным числом аксиом,
где все возможные T-предложения языка потенциально выступают как теоремы. Таким образом,
наше понимание предложений нашего языка состоит в нашем формировании теории, дающей T-
предложения.
Поскольку такая теория способна дать T-предложения для всех предложений языка, то она может
рассматриваться как ошибочная в отношении некоторой реальности, но тем не менее быть
релевантной для любого конечного множества предложений, удовлетворяющих некоторой
очевидности. Во всяком случае, теория, которая пытается объяснять значения предложений их
условиями истинности в пределах репрезентационистского подхода, опираясь на референцию и
правильность предикатов, будет работать только в той мере, в какой язык является
экстенсиональным.
Итак, по мнению Дэвидсона, его теория находится в рамках семантической теории истины
Тарского — или, по крайней мере, очень хорошо согласуется с ней. В самом деле, предъявленное
Дэвидсоном требование выводимости Т-предложений формально совпадает с требованием,
сформулированным Тарским для понятия истины в формализованных языках. Вместе с тем, как
мы видели, у Дэвидсона Т-предложения призваны играть роль, в некотором смысле
противоположную той роли, которую они играют в теории истины Тарского[398]. Цель, которую
ставил перед собой Тарский, заключалась в том, чтобы дать "содержательно адекватное и
формально корректное" определение истины для формализованных языков. И напротив, в
условие-истинностной теории значения предикат "истинно" рассматривается как исходное, а не
определяемое в рамках теории понятие. Если Тарский анализирует концепцию истины, обращаясь
(в Т-конвенции) к теории значения, то Дэвидсон рассматривает концепцию истины как исходное
примитивное понятие и пробует, "детализируя структуру истины, добраться до значения".
Предполагая, что понятие истинности уже задано предварительно, Дэвидсон использует
построение Тарского для формулировки требований, предъявляемых к теории значения: если дано
предложение S языка L, то утверждение о его значении вида "S значит P" может быть заменено
соответствующим Т-утверждением.
Тем не менее, язык, о котором идет речь у Тарского — формальный, а не естественный язык, и,
соответственно, его употребление регулируется ad hoc’овой, а не тотальной, т.е. заключенной
между всеми членами языкового сообщества, конвенцией. Последняя очевидным образом
отличается по форме от первой: она не была заключена явно, не ограничена во времени и т.д.
Поэтому уместно задать следующий вопрос: что происходит с Т-конвенцией при использовании
определения истины в духе Тарского для определения значения в естественном языке?
Если семантическая теория должна иметь форму теории, определяющей условия истинности для
анализируемых предложений языка, то знание семантического понятия истины для языка L
означает знание того, что означает для предложения s языка L быть истинным. С точки зрения
Дэвидсона, если мы характеризуем предложения только по их форме, как это делает Тарский, то
возможно, используя методы Тарского, определить истину, не используя семантических
концепций. Вместо точного определения истина характеризуется конечным множеством аксиом.
Теория значения при этом рассматривается в качестве системы утверждений, предназначенных
ответить на вопросы об отношениях друг к другу языковых выражений, тогда как теория истины
выступает в качестве теории референции, т.е. системы утверждений, предназначенных ответить на
вопросы об отношениях языковых выражений к миру.
Однако объяснение с помощью концепции значения как условий истинности того способа,
которым выражения естественного языка указывают на свои референты, сталкивается с
трудностями в референциально непрозрачных контекстах. Распространение Т-теорий на
модальные и косвенно-речевые контексты, естественный язык в целом обнаружило их
ограниченность, состоящую в том, что концепция значения как условий истинности оказалась не в
состоянии обеспечить референцию в такого рода контекстах в силу нарушения принципа
подставимости тождественного. Контексты с ложной подставимостью тождественного не
подлежат квантификации и определяются как референциально непрозрачные: переменные в этих
контекстах находятся не в указательных позициях.
Поскольку концепция значения как условий истинности стремится к тому, чтобы положения
теории давали знакам верные референции — а это намерение равносильно требованию, чтобы они
демонстрировали значение выражений, — постольку она содержит явную или неявную отсылку к
"способу, которым дается референт" (Фреге), т.е. постольку в концепции значения как условий
истинности явно или неявно предполагается, что T-теории могут предоставлять больше, чем сами
по себе истинностные условия выражений, а именно, что они могут предоставлять истинностные
условия в таком аспекте, который "показывает" или "отображает" значения выражений. Для этого
может утверждаться, что в то время, как два выражения имеют один и тот же референт, подобно
"Цицерон" и "Tуллий", они имеют отличные друг от друга значения, так как выражения имеют
различные режимы, или алгоритмы представления, т.е. они представляют референт
"Цицерон/Tуллий" различными способами. Поскольку "Цицерон" и "Tуллий" имеют различные
значения, то, например, в убеждениях кого-то, кто полагает, что Цицерон был лыс и что Tуллий
был кучеряв, может не содержаться противоречия.
Возникающие в этой связи вопросы таковы: могут ли T-теории работать с подобными
интенсиональными контекстами, т.е. представляют ли теоремы такой теории только референты
выражений, или также и значения? Правая сторона T-предложения отсылает к выражению слева:
каков характер этой отсылки? Простое ли это указание или же эта ссылка может до той или иной
степени показывать или отображать некоторое значение?
Прояснение этих вопросов связано с определением условий адекватности, которые теория истины
должна выполнять для того, чтобы функционировать как теория значения, пригодная для
интерпретации выражений языка L[399]. В таком случае, если T-теория предназначена служить
теорией значения, то она должна быть T-теорией такого вида, которая может отображать
значения. В противном случае следует отклонить условия адекватности. Согласно Т-конвенции
Тарского, критерием адекватности теории будет то, следуют ли из нее все Т-предложения[400], но
мы очевидно не можем задать такое следование для интенсиональных контекстов. Адекватная T-
теория для субъекта A будет содержать теоремы (1) — (2), но не теоремы (3) — (4).
(1) "Цицерон лыс" — истинно ттт Цицерон лыс
(2) "Tуллий лыс" — истинно ттт Tуллий лыс
(3) "Цицерон лыс" — истинно ттт Tуллий лыс
(4) "Tуллий лыс" — истинно ттт Цицерон лыс
Если субъект A полагает, что Цицерон лыс, но не что Tуллий лыс, то T-теория, порождающая
теорему (3), будет неправильно характеризовать семантическую компетенцию А. Опасность
введения (3) в семантическую теорию для А состоит в том, что это ведет к неправильной
атрибуции суждения в следующем виде:
(a) А полагает: "Цицерон лыс";
(b) А полагает, что "Цицерон лыс" — истинно (из (a) и допущения о рациональности А);
(с) А полагает, что "Цицерон лыс" истинно ттт Tуллий лыс (посредством гипотезы);
(d) А полагает: "Tуллий лыс" (из (b), (с), и предположения о замкнутости выражения)[401].
Шаг (с) основан на предположении о том, что А фактически принимает за истину теоремы T-
теории. Это предположение исходит из того, что А, не обладая специальными семантическими
познаниями, имеет тем не менее некоторые убеждения (по крайней мере, делает заключения)
относительно теорем T-теории определенного вида. Поскольку нельзя сказать, что А (не семантик)
обладает отчетливыми знаниями по этим вопросам, то отсюда следует, что А должен обладать
некоторым неявным знанием о (3).
Допущение о том, что введение (3) будет позволять нам выводить (d), требует обоснования
важного предположения, задействованного в приведенном рассуждении: приписывает ли теорема
(3) субъекту больше семантических знаний, чем (1)? Ведь утвердительный ответ на этот вопрос
(по крайней мере, в категориях "классической аристотелевой" теории истины) означал бы, по сути,
отказ от представления об аксиомах и теоремах T-теории как о предложениях, изоморфных
аксиомам и теоремам любой другой науки. В самом деле, при рассмотрении предложений других
наук (научных языков) способ представления классификаций (законов) не имеет для нас важности
в том смысле, что мы не выводим, например, свойства атомов из названий элементов. Убеждение
в том, что свойства атомов элемента не изменятся при переименовании элемента, как не меняются
они при склонении и других изменениях названия элемента в процессе речи, характеризует
позитивное научное знание в его наиболее существенных основаниях. И если мы пытаемся
строить семантическую теорию на таких основаниях, то она не должна быть чувствительна к
имени, которое мы даем семантическому значению, подобно тому, как экономические законы не
чувствительны к разновидностям валют, а геологические — к названиям минералов и именам
горных хребтов. А поскольку теория представляет собой разработанную структуру с большим
числом следствий, постольку эти следствия должны включать как можно больше явлений. В
теориях истины к явлениям относится событие, фиксируемое Т-предложением; тогда, если теория
истины строится по подобию научной теории, Т-предложения должны быть доказуемы.
Но в том случае, если теоремы T-теории являются частью языковых знаний говорящего, то
становится релевантным тот способ, которым это знание выражается. В самом деле, если теоремы
входят в языковую компетенцию субъекта, то они могут быть помыслены как встроенные в
интенсиональный контекст вида "субъект знает, что..." При том, что эти контекстные среды
непрозрачны, использование теоремы (1) для характеристики семантических знаний субъекта
может быть адекватным, но использование теоремы (3) — нет. Поскольку эта среда непрозрачна,
то теоремы (1) и (3) (и их непосредственно составляющие) не будут просто указывать на
референты, но скорее будут содержать отсылку к интенсионалам. Так как интенсиональные
значения (1) и (3) различны, то теоремы (1) и (3) будут в таком контексте выражать различные
вещи.
Трудность здесь состоит в том, что поскольку среды, вызываемые обычным использованием
контекстов вида "знает, что", референциально непрозрачны — и, следовательно, случаи (1) и (3)
могут различаться, — то отношение "А знает, что b", используемое в семантической теории, не
является отношением, обозначаемым этим выражением повседневного языка, но скорее
техническим отношением в абстрактной логико-ориентированной теории значения. Оно
отличается от обычного отношения "А знает, что b" прежде всего тем, что учитывает "неявное
знание" — знание, которое субъект может не сознавать или не признавать. Не будучи семантиком,
субъект без сомнения не будет эксплицитно признавать (осознавать) большинство аксиом и
теорем семантической теории, однако, согласно такой теории, субъект все же будет соблюдать —
и, таким образом, "знать" эти аксиомы и теоремы. Интенсиональные обороты, выражающие такое
отношение, были подвергнуты Дэвидсоном запрету для языка теории значения (например,
следующего вида: "Интерпретатор языка L знает, что в данной теории утверждается, что...")[402].
Тем не менее нельзя отрицать, что при наличии таких радикально различающихся типов
отношений, имеющих одинаковую форму "А знает, что b", интуиции относительно того, что
выражается в обычной среде, неприменимы к теории значения. Невозможно представить, что в
среде, вызываемой техническим отношением, теорема (3) выражает что-либо отличное от (1). В
частности, можно сказать, что субъект, неявно знающий (1), должен таким образом неявно знать
(3). Знания (1) и (3) выступают для субъекта способами знания друг о друге.
Предположим, однако, что мы откажемся от понятия неявного семантического знания и
используем обычное отношение "А знает, что b" для характеристики семантической компетенции
субъекта. Это позволяет утверждать, что теорема (3) выражает нечто отличное от (1). Но
поскольку неискушенный в семантике субъект может произвольно интерпретировать фактически
любое выражение, содержащее семантическую терминологию, то запрет на неявное знание
исключит из теории даже выражения вида "x указывает на y" или "x выполняет P".
Поэтому семантические теории знаний субъекта о значении могут быть разделены следующим
образом:
а) Теории, использующие обычное отношение "А знает, что b", будут допускать, что
теорема (3) выражает нечто иное, чем теорема (1), но они будут неадекватны для обеспечения
дифференцированных (пригодных для описания естественного языка) семантических теорий.
б) Теории, представляющие техническое отношение "А знает, что b" для допущения
неявного знания, могут обеспечивать дифференцированные семантические теории, но в таких
теориях неясно, что теорема (3) будет выражать нечто иное, чем теорема (1).
Следовательно, такая теория, которая отображала бы значение выражения, должна состоять:
а) из теорем T-теории;
б) из теории выражений, используемых в T-теоремах.
Очевидно, что такая теория более высокого порядка не является собственно T-теорией: это — T-
теория, объединенная с теорией, обеспечивающей способ, которым субъект представляет
истинностные условия предложения, т.е. теорией, демонстрирующей (хотя и не отображающей
непосредственно) значения выражений объектного языка.
Таким образом, к семантике Дэвидсона оказываются применимы аргументы IF-семантики
Хинтикки против семантической теории истины: условие-истинностная семантика — это
двухплоскостная семантика, использующая метаязык для описания значений объектного языка.
Концепция значения как условий истинности основана на репрезентационистском подходе к
анализу языковых значений: согласно подобным представлениям, мы имеем дело с языковыми
выражениями таким образом, что они указывают нам на определенные положения дел, события,
факты, ситуации, принадлежащие к реальности, отличной от реальности самих предложений и
систем предложений. Проблема того, как применять концепцию истины Тарского к естественному
языку, оказывается зависимой от обеспечения анализа основной логической формы выражений
естественного языка, который представляет их таким способом, что они подпадают под
возможности полностью экстенсионального подхода, употребляющего только ресурсы
квантификационной логики первого порядка. Это связано, соответственно, с двумя особенностями
концепции истины Тарского: она определяет истину
• на основе логических ресурсов, доступных в пределах квантификационной логики первого
порядка;
• экстенсионально, то есть в терминах предметов, которые выполняют выражениям —другими
словами, в терминах предметов, которые подпадают под эти выражения, а не в терминах
смыслов, описаний или других интенсиональных объектов.
Оба эти свойства представляют важные преимущества для подхода Дэвидсона, поскольку его
отрицание существенной роли детерминированных значений в теории значения уже влечет
обязательство к экстенсиональному подходу к языку. Однако эти же признаки и создают
дополнительные проблемы. Дэвидсон стремится применить модель Тарского как основание
теории значения для естественных языков, но такие языки гораздо богаче, чем четкие формальные
системы, для которых Тарский первоначально развивал свой подход. В частности, естественные
языки содержат элементы, которые требуют ресурсов вне пределов логики первого порядка или
какого бы то ни было экстенсионального анализа: это косвенная речь, наречные выражения, не-
указательные предложения типа императивов и т.д.
Более же общая проблема, как мы видели, здесь состоит в следующем. В то время как Тарский
использует понятие сходства значения (через понятие перевода) как средство обеспечить
определение истины — одно из требований Конвенции T состоит в том, что предложение с правой
стороны T-предложения должно быть переводом предложения слева, — Дэвидсон стремится
использовать истину, чтобы дать теорию значения. Но в таком случае он нуждается в некотором
другом способе ограничить формирование T-предложений, чтобы гарантировать, что они

<< Предыдущая

стр. 68
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>